Реквием на двоих

      Что такое Лондон? Лондон в чистом виде? Если вдруг исчезнут красные телефонные будки, рваные лохмотья туманной пелены, нервный грязно-желтый свет фонарей, пугающе-величественный и графичный силуэт Вестминстерского Аббатства... Что останется тогда от этого города?       Останутся его звуки — Лондон в чистом виде.       Лондон дышит звуками. Он насквозь пропитался ими. Они пронзают его миллионами нейролептических связей, текут по венам его улиц и переулков, пульсируют в каждом дуновении ветра. И, в конечном счете, объединяясь в одно целое — в единый организм, становятся вечной мелодией города, которую с упоением слушает, любит и, вместе с тем, остервенело ненавидит каждое живое существо на священной земле Великой Британии. И ничто не властно над этой музыкой. И никто не может управлять ей. Никто и ничто, кроме самого Лондона.       Быстрые автомобили умело перебирают струны автострад. Редкие капли дождя ровно бьют в стеклянные барабаны. Неуловимый ветер играет на флейте водосточных труб. Каждые четверть часа вступает Первая Скрипка — Биг-Бен. Булыжные мостовые метрономом отмеряют ритм.       Сегодня оркестр играет Реквием.

***

      Ирэн Адлер вернулась в Лондон два часа назад. Родной город встретил ее похоронной мессой. Все два часа эта мелодия сопровождала Ирэн повсюду. Под ее звуки женщина вышла из Хитроу, под них же садилась в кэб, ехала по городу, покупала у цветочника розу и дрожащим пальцами обводила контуры букв на мраморном надгробии. И даже сейчас, спрятавшись за толстой дубовой дверью дорогого гостиничного номера, Ирэн слышала, как беспощадный Лондон продолжает играть свой Реквием. Наверное, он делал это специально для нее.       Скинув у входа испачканные туфли, женщина спешит в ванную комнату. Теплый душ быстро смывает с нежной кожи тяжелую лондонскую пыль. Жаль, что он не может смыть тяжелые лондонские мысли... Завернувшись в белое полотенце, Ирэн падает на кровать и глубоко вдыхает сладковатый воздух. Пульсирующая боль в висках — верный признак мыслей, сражающихся друг с другом, — заставляет ее закрыть глаза, но это не помогает. И женщина встает, скидывая с ослабшего тела непосильную тяжесть — махровое полотенце. Боевой наряд? Нет. Смирительная рубашка.       Ирэн подходит к окну и распахивает тяжелые изумрудно-зеленые шторы. Перед ней предстает Лондон, окутанный сумерками. Она предстает перед Лондоном. Обнаженная, опустошенная, надломленная... Этот город никогда не видел Доминантку такой.       Окно открывается, и несколько минут Ирэн просто стоит, облокотившись на широкий подоконник, вдыхая прохладный вечерний воздух вперемешку с дождем. Она слушает треклятый Реквием и смотрит в небо, словно хочет найти в нем какую-то поддержку. Если бы Ирэн верила в Бога, то сейчас, наверное, обращалась бы к нему, но она не верит. Поэтому просто высовывает руку из окна и тянет ее к свинцовым облакам, ища спасение в безграничной пустоте, пачкая ладонь в асфальтно-серый цвет — цвет сумеречного Лондона.       Сегодня она не уснет. Невозможно спать, когда в голове так много мыслей. Так много слов, которых она никогда не решится произнести вслух. Даже самой себе. А ты же просто вела игру, Ирэн...       Топить проблемы и переживания в вине — последнее и самое неблагодарное дело. Но Ирэн не видит другого выхода. Сидя в кресле за массивным деревянным столом, она заглядывает в бокал с кроваво-красной жидкостью, но не видит в нем ничего. Быть может, виноват абсолютный мрак, царящий в комнате? Женщина дергает за шнур настольной лампы, очертания которой едва просматриваются в темноте, и быстро зажмуривается, спасая и без того воспаленные глаза от световой вспышки, разрезавшей пространство. Когда глаза привыкают к свету, Ирэн видит на столе стопку бумаги для писем и подставку с канцелярскими приборами — важные мелочи для важных людей, которые в отеле не только пьют вино и любуются Альбионом, но и работают. Немного поколебавшись, женщина берет листок и ручку. И Ирэн пишет. Пишет все, о чем никогда не сможет сказать вслух. О том, что ей больно. О том, что он вновь заставил ее плакать. О том, что она, почему-то, чувствует свою вину перед ним. О том, что она искренне благодарна ему за свое спасение. О том, что он был прав. Зрачки, пульс, сантименты... Прав. Прав! И Ирэн пишет. Пишет, зная, что это письмо никогда не будет отправлено.

***

      И только кладбищенские вороны видят, как над могильной плитой возвышается размытый сумерками черный силуэт. Он прячет от дождя розу, укрывая ее под своим плащом, и улыбается в пустоту ночного кладбища. За звуками Реквиема, даже кладбищенские вороны не слышат, как, удаляясь от своей могилы, Шерлок Холмс восторженно шепчет: «Эта Женщина...»