keep talking about parent issue, Lambeosaurus

— Милый, ты влюблён. Тсукишима вздрогнул так, как не вздрагивал никогда от страшных фильмов. Настоящий электрический разряд ужаса по позвоночнику — всем трём частям “Звонка” и не снилось. Телефон настолько очевидно дернулся в его руке, что задел столешницу с мелким “бдыщ”. Бдыщ — вот как это было. — Так, — вздохнул он. — Мне не нравятся эти грязные инсинуации в мою сторону. Ты знаешь, что ложные обвинения — это преступление? Триста седьмая статья. — Ложные показания — тоже, — без тени смущения ответила его мать, даже не повернувшись от плиты. — Кто из нас юрист? — Я, — в тон ей ответил он и поднялся со стула, — буду. Через пять лет. Спасибо, я наелся, пойду наверх. — Ты влюблён и скрываешь от меня свою милую подружку. Я вижу, как ты улыбаешься, когда каждые пять минут хватаешься за телефон. Эта женщина стоит к нему спиной и всё равно видит? Звонок в Ватикан, пожалуйста, в этом доме завелась ведьма. Так что если кто и назовёт его быстрое тактическое отступление с кухни “бегством”, то Тсукишима согласится, потому что бороться со сверхъестественным — это работа экзорцистов, а не будущих юристов, спасибо, наслаждайтесь. Правда, уже на верхней ступени он не выдержал и обернулся: — И я не улыбаюсь, — почти оборонительно крикнул он вниз. Мама зашумела посудой. Естественно, если бы она на самом деле была ведьмой, то явно знала бы, что его “милая подружка” — никакая не милая, не подружка, и что он не улыбается. Возможно, это лицевая судорога ужаса. Нервный тик. В ближайшее время Куроо Тетцуро определённо доведёт его до невроза. “Могу я приехать на выходных? ;)” “Нет”, — наконец дописал Тсукишима, устало опускаясь на свой крутящийся офисный стул и вытягивая ноги. Нет, не можешь. Нет, даже не думай. Нет, к такому жизнь меня не готовила. “Почему? :’’CC” И, следом: “И ты так и не рассказал родителям?” Ещё один колдун. Вы сборище экстрасенсов или кто? “Нет, потому что я учусь. И идиоты снова просят с ними позаниматься” “Откажи! Они уже большие мальчики. Тем более, у вас есть малютка-менеджер, она поголовастее тебя будет <3” “И если ты уходишь от ответа, значит, ты так и не рассказал родителям” — Да вы сговорились, — пробормотал Кей, откладывая телефон и откидываясь на спинку стула. Ламбеозаврин смотрел на него с книжной полки как на полного урода. Пластмассовые глаза лучились укором и разочарованием — совсем как тон сообщения Куроо. Тсукишима почувствовал укол раздражения, привстал и закрыл динозавра учебником по юриспруденции. Между прочим, он не давал никаких ложных показаний, знаете, вот что. Он никогда не отвечал “нет” на вопросы вроде “ты с кем-нибудь встречаешься?” (хотя мрачно отрицал ”тебе кто-нибудь нравится?” и даже не врал, потому что большую часть времени этот непричесанный придурок его раздражал) и всегда мастерски уходил от ответа. Мама-юрист, папа-адвокат, старший брат — ассистент в нотариальной конторе — замечательная наследственность и способность выходить сухим из воды. И, да: он не рассказал родителям. И, да: кстати о старшем брате. Месяц назад Акитеру привёл подружку. Это был какой-то театр абсурда, потому что у подружки была грудь четвёртого размера, она носила кожанки, декольтированные майки, тяжелые ботинки, от неё пахло мужским одеколоном и её звали Танака Саэко, но — мама была довольна. Тсукишима нет, потому что теперь в его телефонной книжке было двое Танак, а это перебор для нормальной жизнедеятельности, а ещё он проклинал тот день, когда мысль посмотреть на матч Шираторизава-Карасуно пришла Акитеру в голову. Но — судьбоносные встречи и всё такое, а ещё брат был счастлив, мама была счастлива, Саэко была счастлива. Все были счастливы, кроме Тсукишимы и Танаки-семпая. Последний писал ему странные угрожающие сообщения, присылал фотографии со своих университетских тренировок с посылом “смотри какой классный у нас блокирующий а ты так не можешь иди тренируйся” и называл “родственничек”. Так что: месяц назад Акитеру привёл подружку. Несмотря на шумный голос и манеру пить по-мужски, Саэко-сан действительно была подружкой. И Кей просто не мог представить себя, приводящего домой накаченного широкоплечего студента (в кожанке, майке, тяжелых ботинках и пахнущего мужским одеколоном, господи, да кто бы знал, что у них с братом похожий вкус) с растрепанной стрижкой, недельной щетиной и кадыком, и говорящего “а, да, мам, познакомься, это моя подружка”. Надо проверить, есть ли в домашней аптечке корвалол. “Я в бар с Яку, созвонимся утром ;)” — завибрировал телефон снова, и Тсукишима скептически уставился на хирагану сообщения. Судя по улыбчивой рожице в конце, сильно Куроо не злился и решил просто не думать о том, что Тсукишима его стыдится. * Зато об этом думал сам Тсукишима. С самого утра. Куроо, как и всегда обещал, позвонил с утра перед своими парами, пока Кей шёл пешком до дома Ямагучи, и сонным голосом жаловался то на просранные сроки сдачи курсовой, то на какого-то урода-препода, то на капитана волейбольной команды в университете. Слушая его трёп в трубке, Тсукишима — нет, он не улыбался — поймал себя на мысли, что увидеться на выходных было бы действительно неплохо. Здорово даже. Расстояние в два часа на поезде, которое на первых порах того, что началось с “блять. блять, блять, блять!” и “забей на всё, давай попробуем”, казалось не слишком существенным, потому что существовал лайн, скайп и голубиная почта, оказалось действительно бесящим. Слушая голос Куроо или смотря на его смурное лицо, страдающее над конспектами в скайпе, Тсукишиме хотелось до него дотронуться. Иногда это была ленивая мысль, перекатывающаяся в голове, пока он сам листал учебные материалы, а иногда — такая щемящая, что у него сводило пальцы. Заниматься своими делами при включенной связи сначала раздражало и отвлекало (“ты можешь не включать у себя телевизор, пока я пытаюсь выучить материал?!”), но потом срослось с его повседневными делами: взъерошенная челка Куроо по ту сторону экрана, которую все время хотелось расчесать (“Я подарю тебе расчёску на день рождения” — “Как будто я буду ей пользоваться”), его низкое бормотание, повторяющее неправильные английские глаголы, дурацкие футболки, которые они с Бокуто покупали на пару, поддразнивающее “Эй, Тсукки” и несмешные шутки — всё это стало частью его маленькой комнатной рутины. Иногда, когда никого не было дома по выходным, Кей просыпался от булькающего вызова в скайпе, зевал в экран и тащил ноутбук вниз, с собой, лениво греметь чашками и громко отпивать горячий чай под LMFAO, играющих у того на заднем плане. “Ты издеваешься над моей причёской? Ты себя по утрам видел, пацан?” — смеялся Куроо ему в лицо. — Я соскучился, — говорит Куроо ему в трубку, и у Тсукишимы бегут мурашки вниз по шее, — по твоей расчудесной заносчивой заднице. — Какая прелесть, — едко ухмыляется Кей. — Правая рука ближе на триста километров. Тот хрипло смеётся, потом почти нежно бормочет: — Вот зараза. * Тсукишима терпеть не мог, когда на него давили. Куроо не давил. Куроо не давил, но Кей всё равно чувствовал себя виноватым каждый раз, когда встречал того на железнодорожной станции в Сендае и, прежде чем отправиться в кино или поесть, Куроо всегда говорил: “давай я сначала оплачу ночь”. Примерно раза два в месяц он снимал койко-место в дешевом студенческом хостеле, потому что нормальный гостиничный номер был слишком затратным для его вечно пустого студенческого кармана и потому что его собственный бойфренд не мог пустить его переночевать к себе. Он никогда этого не говорил, но у Тсукишимы всё равно чесалось внутри, потому что он сам о себе так думал. На идею останавливаться на ночь у Ямагучи — тот сам предложил, когда Куроо начал стабильно приезжать — бывший капитан Некомы только чесал затылок и вежливо отказывался. Тсукишима видел в этом слегка обиженное “раз ты меня стесняешься, то я буду делать вот так”, хотя и знал, что ничего такого Куроо не думает. Те два единственных раза, когда Тсукишима приезжал в Токио не на волейбольные сборы с Некомой (один раз на выходные и один раз на три дня на каникулах), он ночевал дома у Куроо. В комнате Куроо. Когда мама Куроо была дома. При первой встрече — перед которой Кей нервничал, но никогда бы в этом не признался; несмотря на приятную внешность, им никогда никто не проникался при знакомстве — Куроо-сан сделала комплимент его росту, спросила, не надоели ли ему “её балбес и его ухающий дружбан”, усадила пить кофе и позорила Куроо детскими постыдными историями как могла. А в конце вздохнула: “Ты слишком адекватный, чтобы встречаться с ним, — и ткнула большим пальцем за спину, где Куроо фотографировал свои молочные усы в инстаграм, — скажи, когда он тебе надоест, у моей старой подруги сын таки-и-и-им красавчиком вырос, я вас сведу“ — “Маман, что за дела!.. И стой, погоди, про красавчика, это ты про Сугуру, что ли?!”. При каждом звонке Куроо она передавала ему привет, а иногда мелькала на видеозвонках и каждый такой раз беспардонно влезала в кадр, оттесняя непутевого сынка плечом и перекидываясь с Тсукишимой парочкой уничижительных комментариев на его счёт. Тсукишиме нравилась мама Куроо — она была ироничной, слегка саркастичной, весёлой и, на самом деле, очень похожей с сыном. Тсукишиме нравилась мама Куроо, но каждый разговор с ней тыкал его носом в то, что Куроо спит в хостелах, а семья Тсукишимы не в курсе его существования. “Блять, разбирайся со своими идиотами. Я скучаю”, приходит ему ночью, перед сном. Тсукишима думает о том, что сейчас Куроо лежит в своей кровати (не узкой, но на которой очень трудно уместиться двум широкоплечим парням ростом под два метра), свесив ногу из-под одеяла и с одним наушником в ухе, из которого негромко играет Panic! At the Disco, которых он втихую спиздил из плейлиста Кея. Иконка Тсукишимы у него в лайне — это их фотка, на которой вышеобозначенный закрывает лицо факом, а Куроо пытается укусить его за голову, как лошадь. “Не знаю, получится ли”, отправляет он снова сведенными пальцами. Может, ему просто не хватает кальция? И вдогонку отправляет: “Спи”. * —…придут на выходных. Ты меня слушаешь? — Да, — не моргнув и глазом, врёт Кей, поднимая глаза от книги, в которой за последние минут пятнадцать не прочёл и строчки. Мать смотрит на него таким взглядом, что ему сразу хочется сбежать в свою комнату. — Знаешь, — говорит она, — что ты, что твой отец — такие смешные, — и фыркает, качая головой и отворачиваясь. Кей хмурится: — Папа, конечно, по ошибке сбежал из юмористического токшоу, — у Тсукишимы-старшего чувства юмора не было вообще, и его шутки обычно повисали в неловкой тишине, заставляя остальных чувствовать себя неуютно, — я обязательно скажу ему вечером, чтоб возвращался обратно. Ну а поподробнее? Мама открывает холодильник и что-то там ищет, рассеянно рассказывая: — Он так стеснялся знакомить меня с твоими бабушкой и дедушкой, что ещё немного — и они пропустили бы нашу свадьбу, — она закатила глаза. — Боялся, что мы не поладим. Боялся, что они мне не понравятся. Боялся, что я им не понравлюсь. Боялся, что твой дядя Коуки начнёт его позорить передо мной — а Коуки, дай памяти, лет десять тогда было. — Когда я соберусь жениться, я тебе сообщу, — хмыкнул Кей. — Можешь быть спокойна. — О, милый, — сказала она, выходя из гостиной. — Даже если ты вообще не соберёшься жениться, я всё равно буду спокойна. До Тсукишимы дошло только тогда, когда он поднялся к себе в комнату. Он посмотрел на ламбеозаврина. Ламбеозаврин посмотрел на него. Во взгляде ламбеозаврина читалось: де-ге-не-рат. * Нет, всерьёз это заявление, конечно, было воспринимать нельзя. Потому что — она это просто так сказала. Потому что — его мама вообще зачастую говорит странные вещи, ей можно, она ведьма. Потому что — это она пока так говорит, а когда он приведёт домой волейболиста под метр девяносто… Нет, серьёзно, надо проверить наличие корвалола дома. Тсукишима знал, что он малодушно никого не хотел разочаровывать. Не хотел расстраивать тем, что детей — во всяком случае, родных — от милой девушки с ямочками на щеках у него никогда не будет, у родителей не будет внуков, у Акитеру (и Саэко-сан, прости господи) — племянников. Что на семейных сборищах, куда приедут бабушки, дедушки, небезызвестный дядя Коуки, у которого полгода назад родилась вторая дочка, он, Кей, будет приводить… парня. Бойфренда. Слово до сих пор со скрипом проходило у него в голове. Что маме будут сочувствовать подруги и соседи: надо же, а рос таким хорошим мальчиком, как же так, вы держитесь, слава богу, что хотя бы Акитеру-кун нормальный. И мама будет думать: где я воспитала его не так? — Твоя мама им первая рот заткнёт, — говорит как-то Ямагучи, — ты её недооцениваешь, Тсукки. Смотрит на него снизу вверх, почесывая веснушки на носу, и добавляет: — Она бы обиделась, если бы узнала, как ты о ней думаешь. Я уверен. И Тсукишима думает о его словах весь следующий день. * — Привет, — почти мурлычет сонным голосом в трубку Куроо. — Привет, — соглашается Кей, всё еще не разлепляя глаз. Утренний сон ещё не ушел, подушка такая мягкая, одеяло невыносимо уютное, а голос Куроо в ухе… такой, как нужно. Тсукишима никогда и никому не скажет, но иногда под рёбрами становится горячо от мысли о том, что первое, что делает Куроо утром, ещё толком не проснувшись — это звонит ему. — Разбудил? — Как обычно, — бормочет Тсукишима, утопая в подушке ещё глубже. — Кто тебя знает, почему ты всегда вскакиваешь в… сколько-то там утра. Сколько там утра? Куроо хрипло смеётся: — Понятия не имею. У тебя такой классный голос, когда ты ещё до конца не проснулся. — Потрясающий, — говорит Кей, и окончание тонет в зевке. — Эротичный. — Господи, завали. — Утренний эротичный голос Тсукки, — он прямо слышит, как этот урод ухмыляется. — А у меня как раз эротичный утренний стояк. Тсукишима сбрасывает звонок. Он сбрасывает ещё два, а потом берёт, и Куроо начинает беспардонно ржать, называя его “стесняшкой”, и хладнокровно сбрасывает ещё четыре раза. “Ладно тебе, — выдыхают ему в трубку на пятый раз, — я просто люблю, когда ты бесишься”, и в этот момент в дверь стучится мама и спрашивает, что он будет на завтрак. Тсукишима отвечает слегка дергано и внезапно чувствует, что у него — срань господня — начинают краснеть уши. Потому что Куроо всё еще висит на проводе, и вот у кого по-настоящему эротичный голос (если вы кому-нибудь скажете, что он в этом признался, ему придётся вас убить), и эта долбанная нихрена не шутка с утренним стояком, и — доброе утро, мам. — Ты по телефону там разговариваешь? — удивляется она. — В такую рань? С Тадаши, что ли? — Да, — сдавленным голосом отвечает Кей. Мама пару секунд стоит за дверью — уходи, уходи, уходи! — а потом внезапно смеётся. И да, они оба понимают, почему она смеётся, и это ужасно, просто ужасно, серьёзно, он больше никогда не выйдет из этой комнаты. — Я перезвоню, — бормочет Кей в трубку и скидывает до того, как Куроо успевает что-то сказать. “Так мне не приезжать завтра?” — пишет тот вечером. “Не приезжай” — отвечает Тсукишима. * В субботу он просыпается рано, раньше, чем обычно — он знает это ещё до того, как открывает глаза, потому что просыпается не от звонка. За окном ещё темно, электронные часы высвечивают зелено-неоновым пять часов утра. Кей проходится босыми ногами по полу, включает настольную лампу — та пару раз моргает, затем начинает тихо гудеть. Путая штанины в домашних адидасах, Тсукишима останавливается, натянув их до коленей, и сонно уставляется в одну точку. Потом тянется за телефоном. — Ты такой засранец, — говорит Куроо, как только включается видеозапись, которую он присылает ему после полуночи. Он снимает на ходу, возвращаясь откуда-то ночью домой — Тсукишима узнает улицу, освещенную фонарями. Лицо Тетцуро то видно, когда он попадает в пятна света, то вообще нет. — Ой, ты бы знал! Бокуто вот тоже сказал, что ты… Господи, как это… Ладно, там непередаваемая игра слов, — он запрокидывает голову и стонет. — Тсу-у-у-ук-ки, по что-о-о-ож ты так хо-о-о-о-олоден ко-о-о м-не-е-е-е… Слушай, может, мне податься в певцы? — как и всегда после общения с Бокуто-саном, он неосознанно перенимает у того привычку скакать с темы на тему и поэтому резко становится оживлённым. — Нет, ну ты послушай, как пиздато звучит-то: суперпопулярный рок-певец Куроо Тетцуро и его группа… Его группа… Чёрт, одна херня в голове. Придумай мне крутое название для моей будущей рок-группы, как проснёшься, и, может быть, так уж и быть, я возьму тебя на подпевки. То, что на лице у Тсукишимы, пока он слушает полночный трёп Куроо — это ухмылка. Ухмылка. — О, — лицо Куроо оказывается освещено, камера перестаёт ходить ходуном у него в руках — он останавливается и смотрит вверх. — Маман не спит, прикинь. Точно, завтра ж выходной… Стопудово с Аяко-сан сидят на кухне, курят, пьют вино и воображают себя богемными женщинами. Чё ж у них мужиков-то всё нет, раз они такие богемные… Я прямо слышу как ты говоришь: “вот пойди и спроси, чего ты тратишь моё время на риторические вопросы”, — он коротко смеётся. — Кстати, я показал маман твою последнюю фотку из инстаграма Ямагучи, она сказала, что ты слишком похудел в своей провинции. Говорит, даст мне в следующий раз денег, чтобы я сводил тебя в самый дорогой ресторан Мияги, — ухмыляется. — Давай наберём на все деньги фильмов в прокате, закажем пиццу, возьмём пива и будем морально разлагаться. Нахрен ресторан. Гламурные свидания не для суровых волейболистов… О, чёрт, окно открыла! Кричит что-то, наверняка оскорбительное ведь! Я пошёл, — он торопливо улыбается, и Тсукишима не улыбается в ответ. — Доброго утра, пришли мне тоже видео, я пиздец хочу тебя увидеть, дылда. * Тсукишима завтракает медленно и слишком долго смотрит на свой омлет: отец аж поднимает взгляд от газеты. Мама громко шепчет: “тыкни его вилкой, проверь, вдруг живой”, и тот смотрит на неё с укором — это домашнее насилие, дорогая — но тактично кашляет, заставляя Кея моргнуть и поднять взгляд. А потом нахмуриться. — Почему вы оба смотрите на меня так, будто я смертельно болен? — Я всё понимаю, мой омлет — произведение искусства, — подсказывает мама самым сладким голосом, — но сам он себя не съест. Кей смотрит на маму, потом на отца, потом серьёзно кивает — и начинает есть, несмотря на то, что совершенно не голоден. Он думает: понравился бы Куроо его матери? Что бы она сказала по поводу его причёски? Если бы он остался у них ночевать, сколько бы комплиментов Куроо отвесил её омлетам на утро и как бы она обрадовалась? Он думает: понравился бы Куроо его отцу? Что они бы могли обсуждать, если бы вдруг оказались за одним столом? Отец увлекался рыбалкой и лошадиными забегами, так что Куроо, скорее всего, соврал бы, что фанат и того, и другого — а потом бы выкручивался, когда Тсукишима-старший поправил бы очки и серьёзным тоном позвал бы с собой на речку в четыре часа утра. Он думает: понравился бы Куроо его брату? Они бы могли обсуждать волейбол, и Куроо с Акитеру наверняка затащили бы его на площадку, и Акитеру был бы в восторге от блоков Куроо, и позвал бы его с ними играть с его командой офисных работников в один из выходных. Кей бы злился, когда они бы объединялись в единый фронт, чтобы прикалываться над ним (так, знакомство с Акитеру — определённо самая последняя вещь, которая случится в этой жизни). Он доедает и идёт наверх. Ламбеозаврин выглядит настолько оскорбленным его нерешительностью и умственными способностями, что в тот момент, когда звонит телефон, Кей как раз не выдерживает и показывает ему средний палец. — Где моё ответное видео? — ноет вместо приветствия ему в трубку Куроо. Тсукишима вместо приветствия говорит: — Приезжай. — Я… Что? — Приезжай, — повторяет он, сжимая спинку стула до боли в сведённых пальцах. — В Мияги. Сейчас. Я хочу тебя увидеть. * Они сходят с автобусной остановки в знакомом Куроо месте: направо по улице — дом Ямагучи, налево за поворотом — Тсукишимы. У Кея зацелованы губы, к которым он то и дело прикладывает тыльную сторону ладони, а его помятый вид — почти полностью вина Тетцуро. Во всяком случае, может, последний тычок под рёбра он действительно заслужил: не стоило зажимать его прямо за автоматами на станции. “Я позвоню в полицию, и тебя посадят за домогательства”, — пообещал Тсукишима, прежде чем притянуть его за ворот куртки и поцеловать так, что у Куроо расплавилось всё внутри. Спустя почти час и две неудачные попытки пристать в автобусе, они сходят на тротуар — и Кей начинает идти вперёд так быстро, что можно звонить в книгу рекордов Гиннеса. Куроо нагоняет его и тянет за пояс джинс, пытаясь притормозить: — Эй. Тсукишима нервничает всю дорогу: ничего не говорит, поправляет очки, раздражается от его шуток и то начинает вздыхать, то хмурится сам себе. А Куроо, что бы там не говорила эта королева скепсиса, не дурак. — Эй, — повторяет он, сильной рукой останавливая бронепоезд ходьбы Кея. — Пошли посидим где-нибудь, — он обхватывает его затылок ладонью. — Это подождёт. До следующего раза или следующего года, — Куроо хочется его поцеловать, но они посреди улицы, где живут Тсукишимы, а он не настолько рисковый парень. — Серьёзно. — До свадьбы, ага, — бормочет тот внезапно. А потом не менее внезапно подаётся вперёд и совсем коротко его целует. — Пошли, пока я не передумал. Эта херня в комнате смотрит на меня каждый раз так, что тошно уже. * — Мам, — откашлявшись, громко зовёт Кей, переступая порог и тут же начиная стягивать ботинки. — Мне нужно тебя кое с кем познакомить. Выйди. — Ты что, — слышит он радостный голос матери откуда-то из кухни, — решил наконец-то показать мне, с кем ты встречаешься?! Тсукишима оглядывается на Куроо, который замер на пороге, ухмыляясь так широко, что его наглая морда уже должна была бы треснуть, и корчит непередаваемое лицо: — Да. Вроде как. — О-о-о! — кричит откуда-то голос, которого здесь сегодня не должно быть. Которого здесь вообще не должно быть. — Ничё себе так прикол! А что, Злобношима-кун у нас с кем-то встречается? Его кто-то терпеть способен? Дверь гостиной отодвигается в сторону, и на пороге возникает — просто скажите ему, что это невзаправду — Танака-семпай. За его спиной Тсукишима видит любопытное лицо Саэко-сан, обрадованного Акитеру, складывающего газету отца (который сегодня должен был отправиться на рыбалку), бабушку, держащую открытой дверцу трельяжа, и тех двоих, которых он всегда идентифицировал как родителей Танаки-семпая и Саэко-сан. Дедушкино покашливание слышалось откуда-то с кухни, а сверху раздалось детское “о-о-о, пап, там Кей-тян девушку привёл, я слышала!” и характерное шарканье дяди Коуки. — Здравствуйте, — широко улыбнулся Куроо, тоже принимаясь стягивать кроссовки. — Познакомимся? Тсукишима знал, что он сделает дальше. Купит билет на самолёт из этой страны.