Annularis

Мана медленно провёл по волосам, зачесав их назад, и слабо вздохнул — сын был слишком активным для него: игры высасывали все силы, запасом которых он и так не мог похвастаться, а простые разговоры заканчивались тем, что Аллен просто начинал в недовольстве рычать, не способный подобрать нужное слово. На самом деле, это было даже мило и весело (уж слишком умилительным выглядел мальчик в такие моменты), но Мана слишком быстро утомлялся за пределами своей спальни, насквозь пропитанной запахом медикаментов, отчего не мог проводить время с ребёнком так же часто, как Неа. Иногда ему хотелось быть таким же сильным или хотя бы здоровым, но природа наделила его лишь слабостью и покладистым характером. Мана вздохнул, поцеловав заснувшего Аллена в лоб, и тихо вышел из комнаты. Ковчег стоял в Драконовых горах, скрытый от чужих глаз и приборов, а потому можно было немного поластиться к Неа, не рискуя быть тем, из-за кого звездолёт нечаянно рухнет. Мана улыбнулся, прижав руки к груди, и попытался проглотить противный комок мерзкого предчувствия, застрявший в горле горькой слизью. Он волновался. Он боялся. Он не хотел идти туда, куда намеревался идти Неа. Но и отправить его одного не мог. Мана вздохнул и, выскользнув в коридор, направился в кабину управления. Неа обычно пропадал там невзирая на то, летел Ковчег или нет, так что это было самое верное место. Тот сидел в кресле и бездумно смотрел в экран, на котором расстилалась цветным полотном карта мира. Мана ласково погладил его по волосам, отвлекая от мрачных мыслей, и тихо вздохнул. Неа дернулся и вскинул голову. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил он, взволнованно заглянув ему в глаза, и недоуменно нахмурился, стоило Мане хохотнуть. Неа недовольно надулся, усадив его себе на колени, и уткнулся подбородком в плечо. — Ну что за детские игры? — пробурчал мужчина, комично скривив губы. В волосах у него уже виднелись седые волоски, в уголках глаз собрались первые морщинки, а сами золотые глаза начали терять свой драгоценный цвет, но Неа всё равно был самым красивым. Иногда Мане казалось, что он всё тот же мальчишка, который восхищался своим братом\завидовал своему брату, потому что не мог быть таким же. — Ничего, — Мана улыбнулся, чувствуя, что просто не может сдержать растущую в нем нежность к этому человеку, и потянулся к нему, тихо выдыхая и мягко целуя его в сжатые в тонкую обеспокоенную полоску губы. — Просто я… Неа не дал ему договорить. Он приоткрыл рот и впустил язык Маны, давая мужчине простор действий. Мана погладил его по щеке и улыбнулся — Неа всегда так делал, считая, наверное, что он любит ласкаться и ласкать его. И был прав. Ману, казалось, просто плавило, когда он прикасался к Неа. Они были близнецами, но Неа был крепкий, высокий, сильный. И Мана знал, что его всегда прикроют этим сильным и крепким телом. И это было настолько восхитительное чувство, что хотелось ощущать его постоянно. Но их разделяли. Отец решил начать свои странные эксперименты, запретив говорить об этом брату, и Мана со страхом следил, как Майтра и Адам бесстрастно наблюдают за его мучениями и пытками. Он не любил вспоминать то время — тёмное, полное боли и беспросветного отчаяния, когда Неа был где-то за пределами всего того, что происходило. Когда у него не было возможности даже попросить у брата помощи, потому что редкие встречи заканчивались, даже не начавшись: Адам, тенью следовавший за новым Исполнителем, пугал лишь одним своим ласково-нейтральным взглядом. У Аллена иногда был такой же взгляд, когда он наблюдал за тем, как происходила химическая реакция. И тогда Мана пытался всеми силами заставить себя не вздрогнуть, отгоняя противные мысли. «Ты будешь тем, кто подарит мне идеального человека», — говорил Адам с безумной любовью во взгляде. «Ты подаришь мне любимого сына», — успокаивал его Неа, долгими бессонными ночами баюкая в своих руках. Неа блуждал руками по его спине, сминая в ладонях и без того мятую после валяний с Алленом футболку, и Мана дрожал-дрожал-дрожал в его объятиях, совершенно не представляя, расплакаться ему или рассмеяться, потому что сейчас и здесь любимый был с ним, но завтра они отправятся в неизвестность, и не факт, что вернутся живыми. Щеки, губы, шея, плечи… Мана доверчиво раскрывался, отдаваясь на милость рукам Неа, как всегда хотевшего сделать ему приятное и как всегда не смогшему себя сдержать.  — Мой драгоценный… Мой хороший… Мой самый важный… — мужчина беспорядочно гладил его по бокам и дергал за полы футболки, приподнимая ее вверх. Мана знал, что так Неа выражает свое беспокойство — такой же невозможно порывистый, как и их сын, он зачастую не умел выражать свои чувства словами и делал все жестами, прикосновениями, поступками. Мане было жутко интересно, что Неа скажет, если у них вдруг появится еще один сын, но он сам пока не был уверен в правильности своих выводов. Он проверит, когда они вернутся обратно. Он проверит, и если он прав, они будут снова счастливы, просто забыв про Семью как про страшный сон. Хотя вообще-то невероятно сложно забыть об этом, учитывая то, сколько хранится у них на корабле всякой дряни. И Мане ужасно хотелось выбросить всё это каждый раз, когда он заходил туда. Хотелось вышвырнуть, сбросить, разорвать и сломать, а потом сжечь, чтобы даже пепла не осталось. Чтобы Ковчег оказался пустым, чистым. Свободным. Неа иногда рассказывал, что Цукиками ужасно отягощает всё, что находится на борту, отчего он стремился заполнить лаборатории цветами и животными, яркими красками, и Мана с готовностью помогал ему настолько, насколько позволяло ему слабое здоровье. Но дрянь оставалась. Она, казалось, прилипла к стенам и потолку, множилась и ползла по полу, чернотой обволакивая пространство, и нельзя было от неё спастись. Но и выкинуть её они не могли. Неа несколько раз устраивал глобальную чистку, но так ничего и не сделал. И Мана знал, что его тоже застаёт ступор при попытках избавиться от этой дряни. Потому что это напоминание. Потому что это их лабораторный журнал. Потому что это их спасение и наказание. Жертва, если уж начистоту. Мана слабо улыбнулся, заглядывая в золотые глаза Неа, и перебрал серебристые прядки седины в его волосах, выделяющиеся на фоне их черного цвета так особенно ярко, что было даже немного больно.  — О чем ты думаешь? — тихо поинтересовался у него мужчина. — В такой момент… — он пробрался руками под его футболку, и Мана судорожно выдохнул, силясь отрешиться от этих мыслей, совсем-совсем отрешиться.  — Мне страшно, — в итоге также тихо признался он. — Вдруг… Вдруг Майтра лжет? Он же… Они же с Адамом затеяли это вместе. Неа озабоченно приподнял брови, вмиг становясь неуверенным мальчишкой, каким был когда-то давным-давно, когда прибегал к нему ночью в поисках утешения и тепла, и Мана закусил губу. Глупый-глупый брат. Наивный и не от мира сего. Постоянно верящий в добро, хотя сам по локоть в крови и дряни. Неа не знал, что происходило с Маной. Тот никогда не рассказывал про это. Боялся, не хотел волновать, не хотел вспоминать, хотел запереть это время глубоко внутри и не делиться им даже с самым любимым и родным человеком. И, наверное, именно поэтому вечно летающий в облаках Неа так искренне верил в их прогнившую насквозь семью. — Но Мана… — выдохнул он судорожно, словно пытаясь свыкнуться с какой-то омерзительной мыслью, — он же сам… пригласил нас. Неужели ты не веришь, что они могут измениться? Мана не верил. Мана боялся. Мана знал, что они просто не могли измениться. Потому что каждую ночь ему снились лаборатории и ранние подъёмы в четыре утра, первые после сна приёмы инъекций, постоянные операции и приносящие нестерпимую боль ковыряния в собственном теле. Но Неа испускал непоколебимую веру, и Мана просто не мог огорчать его своими воспоминаниями.  — Это просто… неуверенность, — негромко вздохнул он и скользнул пальцами по скуле мужчины. — Я боюсь за нас. И за Аллена… Все ведь… только нормализовалось, и менять что-то теперь… очень страшно. Неа ласково поцеловал его в уголок рта и устало улыбнулся.  — Все хорошо будет. Все будет хорошо, — его губы слегка подрагивали, и Мана видел, что Неа сам сомневается в своих же словах. Однако… однако отказаться от них он просто не в состоянии, потому что вера его неколебима. И это было и хорошо, и плохо одновременно, потому что… не лучше ли было просто убежать от всего этого как можно дальше, оставить это без возможности исправления, раствориться в небе как сон, как мираж?  — Ты в этом так уверен, — Мана с нежностью улыбнулся ему в ответ и снова ощутил, что завидует. Белой завистью, разумеется, или как там обычно еще говорят. — Такой непоколебимый.  — А ты — мягкий и мнительный, — ухмыльнулся Неа, вмиг становясь немного увереннее в себе. — Я люблю тебя. Мана хмыкнул, подаваясь навстречу ласковым рукам и поцелуям, и попытался загнать свою тревогу куда подальше. Попытался избавиться от неё, заглушить, спрятать, забыть про неё. Но сердце испуганно билось в грудной клетке подобно крохотной птичке, и под рёбрами собиралось премерзкое чувство напряжения и страха. Мана хотел лишь сбежать. Хотел раствориться среди облаков, всецело посвятить себя своей маленькой семье, любимому Неа и обожаемому Аллену, мечтал увидеть, как тот превратится в сильного самостоятельного мужчину, как найдёт человека, рядом с которым будет считать себя правильным. Он хотел остаться здесь. Потому что тревога душила его, перекрывая кислород и сдавливая грудь стальными тисками. Но Неа говорил, что прятаться вечно не получится. Что им нужно открыто встать и посмотреть Адаму в глаза. Нужно попытаться сделать хоть что-нибудь. Однако же Неа не видел всей ласковой жестокости Адама. Не видел, как тот хладнокровно наблюдает за копошением в мозге, как припаивает новые участки головной коры, как мягко рассказывает о том, что пациент должен чувствовать в тот или иной момент. Неа не видит, как ужасно Аллен похож на Адама. Неа в восторге от этого сходства — для него дядя всегда был кем-то вроде спасителя. Просто с очень жестокими методами спасения. Может, оттого он так в него и верил. А Мана боялся пускать Аллена в лаборатории. Боялся увидеть его эмоции. Боялся, что его маленький ласковый мальчик улыбнётся также бесстрастно. С таким же фанатичным блеском в серых глазах. Неа целовал его быстро, лихорадочно, почти исступленно, и Мана сам помогал ему раздевать себя. Дыхание срывалось, и он просто прекращал себя контролировать, потому что Неа… он всегда… он… — Неа… — мужчина обнажил его плечи и мягко гладил мозолистыми руками нежную кожу. И Мана напоминал самому себе оголенный провод, так невозможно остро он реагировал на каждое прикосновение. Потому что, казалось, это последний раз, когда вот так они ластятся друг к другу. И Мана не хотел, не мог допустить, что это будет и правда последний раз. Потому что… все просто не может вот так закончиться. Не может… оставить их ни с чем. Неа всосал его нижнюю губу в свой рот, и Мана в безотчетном порыве подался ближе, прижимаясь к нему и чувствуя грудью теплую ткань его майки. Неа был уверен в том, что у них есть семья и в том, что их будут любить так, как родители любят своих детей. Мана был уверен в том, что они оба идут прямиком в ловушку. Но пусть лучше если они окажутся в ловушке, то окажутся вместе. Потому что оставить его одного равносильно преступлению. Отправить его одного — предательству. Мана свою жизнь не мог без него представить — Неа был подобен солнцу: обжигающе-горячему, иногда ласковому, иногда — скрытому тучами, но безостановочно светящему всем, кто желал искупаться в его лучах. Неа был миром. И если он считал, что этот самоубийственный поход к Адаму с Майтрой необходим, то Мана просто проглотит все свои тревоги и страхи и пойдёт с ним рука об руку. Потому что именно так и должна поступать семья. Неа целовал его в шею и судорожно блуждал дрожащими пальцами по спине, а Мана думал, что когда их поймают (если, если, если, не когда), то ему придётся убить себя. Потому что бедный, наивный, любимый брат никогда не сможет простить себя за то, что привёл в ловушку того, кто отговаривал его от этой безумной идеи. И, наверное, именно поэтому он всеми силами хочет верить, что сейчас у него очередное недомогание, а не новая жизнь под сердцем. И, наверное, именно поэтому он сейчас отдаётся Неа так, словно просит прощения за свою жертву, которую обязательно придётся принести. Но у них есть Аллен. Маленький, храбрый и ужасно упрямый мальчик, которому точно будет под силу сделать то, что не удалось его глупым наивным родителям. Потому что он ужасно похож на Адама и в то же время также ужасно от него отличается. И если жертва во имя лучшего будущего необходима, то Мана принесёт себя на этот алтарь добровольно.