Annularis

Тики проснулся оттого, что по лицу его что-то ударило. Не самое приятное пробуждение, конечно, но за последние несколько месяцев он даже успел привыкнуть. Аллен спал беспокойно, особенно перед рассветом, его мучили какие-то совершенно глупые кошмары и страхи. Мари, правда, как самый мудрый и взрослый (не в силу возраста) на корабле, объяснил, что такая паника перед родами — норма, на что Микк облегчённо вздохнул, хотя беспокойства это не убавило. На часах было три утра. Одна из кусачих пастей цветохищника приветственно клацнула зубами, и Тики уже привычным и выверенным движением пульнул в ее сторону кусок свежего мяса, миску с которым держал на тумбе. Вот же повезло, что от запаха крови и сырой свинины (цветочки её просто обожали) Аллена не тошнило. Микк вздохнул и взглянул на Уолкера. И вновь ощутил, как его накрыла волна нежности по отношению к нему. Аллен спал на спине, правую руку положив на выдающийся живот, и хмурился во сне. И выглядел даже слишком мило для человека, который может минутой скрутить тебя, не моргнув и глазом. Правда, сейчас скрутить юноша никого не мог, а потому с ним всегда кто-то находился. Чаще всего сопровождал его, разумеется, Тики (а где Тики — там нередко и Тимоти, собственно), но Линали иногда тоже брала на себя опеку над недовольно шипящим, что он не немощный какой-то, капитаном, как и Мари или Миранда. В связи с этим Ковчег временно прекратил принимать заказы на поиск артефактов и чаще всего находился на территории штаба Черного Ордена, куда в последнее время стекались все политики. Тики был рад тому, что благодаря Воронам ситуация в мире стабилизируется, но он жутко раздражался, когда его или Аллена куда-то дергали. А дергали их обоих с завидным постоянством, потому что они оказались самыми осведомленными о делах Семьи людьми, и это налагало… определенный отпечаток на отношение людей к ним. Самого Тики в Ордене сторонились даже притом, что точно никто про него ничего не знал. Непосредственная близость к капитану Уолкеру (которого он трогал и щупал на людях, совершенно плевав на все и всех и стремясь приучить к тому же юношу) и вполне себе дружеские отношение с Линком делали его не всем ясной фигурой (потому что Аллен и Говард все также друг друга недолюбливали, хотя и прониклись друг к другу определенным уважением), а потому по Ордену ползли сплетни. Кажется, все помнили бледного как поганка красавчика в дорогущих побрякушках, появившегося в штабе с год назад и не задержавшегося надолго. Не меньше доставалось и самому Аллену, из-за которого про Тики сочинялась как минимум половина сплетен. Потому что куча балахонов живот Уолкера перестали скрывать на пятом месяце. Хевласка, которая кутала юношу собой как плащом, стала неэффективной примерно в то же время. И если до этого Аллен ещё мог хоть как-то скрыть свою беременность, то сейчас… в общем, капитана Уолкера боялись громко обсуждать — как-никак, он мог и стилет запульнуть, а в таком состоянии, «очень эмоциональном», даже умудрился как-то бедного советника выкинуть из окна (благо, Хев понеслась спасать незадачливого беднягу). Поэтому слухи о нём ползли медленно, почти незаметно, испуганно и лишь лёгким шепотком вдоль стен. Ночью. Ходили даже слухи про эти слухи, что их вообще не было. И что Уолкер — это коллективная иллюзия. Чего нельзя было сказать о Тики — его обсуждали с завидным упорством. И основной темой было то, как же он умудрился приблизиться к легендарному капитану неуловимого Ковчега настолько близко, что тот… забеременел. Тики, надо отдать ему должное, не бесился. Сносить поддевки Канды и шуточки Аллена было вообще-то куда сложнее, и у него просто выработался иммунитет на шепотки за спиной еще до того, как эти шепотки начали там действительно раздаваться. Собственно, как раз из-за этого на большинство встреч с Линком (который Ковчег после первого знакомства с Алленом посещать отказывался наотрез, как видно, до сих пор ужасно впечатленный) Тики ходил сам и юношу не таскал. Да и вообще, у Тики была целая туча других проблем. Хотя бизнес по поиску артефактов был приостановлен, все равно продолжались научные исследования, все равно были зверинец и оранжерея… И парень буквально разрывался иногда между теми людьми в их своеобразной «семейке», которым мог пригодиться в тот или иной момент. Недостатка в деньгах за счет вырученных за артефакты прежде средств никто на Ковчеге не испытывал, но все по инерции продолжали заниматься чем-то, и это иногда переходило все границы. Ну потому что в период «декрета» своего капитана каждый член экипажа корабля получил возможность делать то, что сделать давно хотел. Но даже не это было самым страшным — не вся эта какофония чужих дел, где Тики постоянно был нужен Лоу Фа или Мари (потому что, пожалуй, слишком много знал, а показывать этого не стоило). Дело было в Аллене и в его постоянных болях, которые со временем только усилились. И — нет, Уолкер старался вообще не беспокоить парня этим, но Тики все равно видел, насколько порой его мальчику плохо, и просто не находил себе места от бессилия. Микк понимал, что Аллен волновался по поводу его загруженности, даже разговаривал с членами экипажа и пытался сам взяться за работу, но, к сожалению, он стал настолько медлительным и слабым, что любые резкие движения или попытки взять что-нибудь тяжёлое проваливались, даже не начавшись: юноша сваливался в обморок через полчаса от переутомления. Поэтому Уолкер занимался сугубо, как называл это Лави, гуманитарной деятельностью — планы различные писал, карты чертил, свои ловцы снов создавал, книги читал, в музыкальной комнате пропадал, в зоопарке с животными перерыкивался, пусть и с неохотой, но помогал с исследованиями. И ходил на встречи с политиками, которые расспрашивали его о Семье, о связи с Адамом, о родителях, о Ковчеге, о лабораториях… Тики иногда срывался и, сердито ударив по столу, с шипением и матами забирал усталого и спрятавшегося за вежливой ухмылкой и ледяным взглядом Аллена из зала. Юноша обнимал его всеми конечностями, как только они выходили за дверь, и вздыхал, смиренно терпя чужие взгляды, пока Микк нес его через полштаба на руках к огромной махине стоящего неподалеку Ковчега. Иногда ему, правда, даже и терпеть не надо было — он просто сразу засыпал, и тогда уже никакие взгляды его не волновали. Тики же, принеся юношу в комнату, укутывал его одеялом и укладывался рядом, стараясь не мешать капитану и в то же время как-нибудь хоть немного облегчать его боли. Потому что, помимо всего прочего, у Аллена очень болела грудь, и это неизбежно накладывало отпечаток на его настроение каждое утро. Сам Уолкер, правда, лишь отмахивался, говоря, что на восьмом месяце это совершенно нормально: грудь готовилась к вскармливанию, накапливалось небольшое количество молока и так далее, из-за чего весь этот процесс и сопровождался болями, но Тики это не успокаивало. Микк даже очередной массаж научился по такому поводу делать (Линали подсказала, что нежное массирование помогает в таких ситуациях), но капитан чувствовал себя хорошо относительно непродолжительное время. Тики даже как-то набрался храбрости и спросил, а также ли проходила и первая беременность, на что Аллен легко рассмеялся и, сразу же помрачнев, заявил, что тогда ему было плевать на всё, кроме собственной смерти, отчего он совершенно не помнит, насколько было больно. Больше они к этому вопросу не возвращались, и Микк просто пытался окружить юношу заботой с ног до головы. Оттого и сейчас парень ласково чмокнул ладонь Аллена, проведя пальцами по отросшим волосам, и осторожно поправил одеяло. Уолкер, однако, необыкновенно к таким вещам чувствительный, тут же заворочался и заворчал. Микк недовольно поморщился и свесил ноги с кровати, пытаясь быть как можно тише и больше стараться никак случайно его не будить. Аллен и так мало спал, даже с учетом того, что по большей части ему была предоставлена возможность бездельничать сколько влезет (в этой ситуации он был совершенно как кот — умилялись члены экипажа при виде него постоянно), и Микку не хотелось его тревожить. Но было уже поздно. Юноша издал какой-то неясный звук, больше похожий на кошачий зевок, и приоткрыл глаза.  — Ты куда-а?.. Ну чёрт, подумал Тики, всё-таки разбудил его, скотина такая тяжеловесная. — Я ненадолго, а ты спи, — прошептал он, поцеловав потянувшегося навстречу Аллена в щёку. — Не могу, — смущённо пробормотал юноша, отведя взгляд, и погладил живот поверх одеяла, — он… он пинается и не даёт.  — Буйный будет, — как идиот заулыбался Тики — он всегда так улыбался, когда речь заходила о ребенке — и положил свою руку поверх руки Аллена, осторожно ведя по ткани одеяла.  — Весь в тебя-истеричку, — хохотнул капитан, щелкая его по носу и тяня на себя. — Ты ж меня даже поцеловал, когда злой как черт был, — он расслабленно прикрыл глаза, когда фыркнувший Микк начал круговыми движениями поглаживать его живот, поднимаясь к грудной клетке, и расплылся в улыбке.  — А кто меня довел до такого состояния, а? — вскинул бровь парень, нависая над ним и легко целуя. — О, ну кто ж знал, что с тобой нужно было нежнее? — хитро протянул Аллен, лукаво улыбнувшись. — Ты ж ходил как ледышка и ни на что не реагировал. — Ну так нужно было медленно обогревать, а не под огнемёт ставить, — хмыкнул в ответ Тики, перекатившись набок, и принялся осторожно покрывать поцелуями его шею и плечи, скрытые тонкой лёгкой рубашкой.  — Но если бы ты не злился, ты бы не поцеловал меня, — внезапно заметил юноша, поощрительно поглаживая его по плечу и откидывая голову на подушку. — Ведь ты же…  — Поцеловал бы, — Микк отвлекся от ласкового поглаживая грудной клетки Уолкера и поднял на него глаза. Аллен удивленно вскинул брови и покачал головой, уже собираясь опровергнуть это, но парень погладил его по щеке и поцеловал — так медленно, как он вообще мог целоваться утром, когда малыша хотелось почти до боли.  — Ты мне тогда так и не дал сказать, Аллен, — он усмехнулся, прижался губами к уголку его рта, а потом перешел на подбородок. — Неужели ты думаешь, я бы не удержал своего порыва, не чувствуй я чего-то? Просто… пожалуй, тогда это желание окончательно оформилось, хотя меня дико бесило твое поведение — мне казалось, ты просто издеваешься надо мной, — юноша прикусил пухлую губу, поощрительно гладя его по бокам ладонями — обнаженными ладонями, наконец-то, о господи, никаких перчаток — и Микк снова соскользнул на его шею. — И в связи с этим встречный вопрос. Ты гораздо сильнее, то есть тогда мог оттолкнуть меня. Так почему не сделал этого, а? Аллен беспомощно раскрыл рот, покрываясь свекольными пятнами румянца, и задрожал, тонко простонав, как обычно делал, если нужно было сказать что-то очень личное и постыдное. — Просто… мне впервые хотелось прикасаться к чужому человеку… — пролепетал он. — Ещё до лихорадки хотелось, но я боялся этого, а потом… ты… и я… мне было так приятно и не больно, — юноша бормотал, а Тики с каждым новым словом расцветал не хуже своих цветохищников, когда те умудрялись отужинать нечаянно оставшимся на столе хомячком. — Ты мне очень нравился… ещё, кажется, в Ордене.  — Маленький сталкер, — парень прищурился, чувствуя себя невероятно счастливым (как бывало по утрам далеко не всегда) и нащупал ладонью ряд пуговиц на рубашке еще ярче закрасневшегося юноши, расстегивая их одну за другой и ласково поглаживая испещренную шрамами светлую кожу.  — У тебя очень запоминающаяся внешность, — смущенно признался Аллен. — И Комуи очень много про тебя говорил. И мне стало интересно, — он заговорил быстрее, прикусив губу, когда Тики коснулся его кожи губами, и вздохнул, — и я… я просто…  — Да хватит оправдываться, — Микк накрыл ртом его сосок и пощекотал его языком, заставляя юношу дернуться и всхлипнуть. — Б-больно, Тики, — прошептал Уолкер, ссутулившись, и постарался прикрыть грудь в защитном жесте. Парень ласково провёл губами по его ладоням и принялся осторожно массировать грудную клетку с боков. — Сейчас всё пройдёт, мой хороший, — нежно заверил он и улыбнулся, стоило только Аллену что-то промычать, как бывало, когда слова для выражения эмоций у него кончались, хотя самих эмоций было достаточно. Уолкер зарылся пальцами ему в волосы, все-таки позволяя прикоснуться к себе так, как Тики хотел этого, и коротко застонал, стоило только парню снова накрыть губами его сосок. Микк осторожно погладил юношу по животу, не переставая ласкать его грудную клетку, и несильно втянул сосок в рот. Аллен захлебнулся выдохом, сильнее сжимая пальцы в его волосах, и подался вперёд. — Ну что ты… — Утренние процедуры, — лукаво отозвался Тики. Уолкер что-то недовольно-поощрительно простонал, закатил глаза и, подтянувшись ближе к изголовью, в итоге, полуулёгся на кровати, прижавшись к Микку боком, чтобы не зажать живот между телами. Хотелось бы тоже почувствовать, как малыш пинается. Тики иногда прижимался к Аллену ухом, пытаясь хоть что-нибудь расслышать, но ребёнок (который и правда будет, видимо, очень шустрым и бойким) сидел тихо, и парень даже несколько раз за последние две недели умудрился обидеться на сына (или дочку), но Уолкер лишь посмеивался и успокаивал, говоря, что нужно ещё немного подождать. Тики обычно фыркал в ответ на это — и снова прижимался ухом к его животу. И было в этом что-то настолько восхитительно-домашнее, что больше Микк уже не вспоминал ни о Семье, ни о лабораториях… Ни о чем. Существовал только Аллен, их комната — и ребенок. Юноша шикнул, слегка вздрагивая, и тут же успокаивающе улыбнулся, когда Тики отвлекся на этот его жест.  — Все в порядке?..  — Господи, да… — выдохнул в ответ Уолкер, прикусывая губу, — просто я… не могу понять, мне слишком больно или слишком хорошо, — он хохотнул — как-то с придыханием — и Микк, подтянувшись вверх, снова поцеловал его. Ему нравилось целовать Аллена. В такие моменты в нем все будто оживало, согревалось, дрожало как натянутая тонкая леска. Он таял. Все барьеры, так тщательно накладываемые Семьёй, рушились и стекали по нему чёрной противной жижей, чтобы навсегда затеряться где-то в земле. И Тики готов был на руках Аллена носить — лишь бы эта жижа продолжала стекать по коже, лишь бы весь этот яд и вся слизь покинули его. Лишь бы чувствовать эту лёгкость в теле. Аллен мелко задрожал, запрокинув голову, и Микк спустился дорожкой поцелуев по шее к груди, продолжая прерванное занятие. Вместе с болью у его мальчика проснулась и ужасная чувствительность. Большую часть времени это доставляло неудобства: соски у него ныли постоянно, любая одежда доставляла дискомфорт, а в итоге Уолкер вообще решился на специальные накладки, созданные для беременных женщин (и при этом матерился не переставая, да ещё и краснел от осознания этой необходимости), но иногда это было небольшим плюсом. Например, сейчас. Аллен реагировал на разные прикосновения по-разному, и не всякое прикосновение приносило ему боль. А Тики знал, как облегчить его муку, заставив его лезть на стену от… от диаметрально противоположного чувства. Не то чтобы Микк был знатоком ласк в принципе, но он знал, где прикоснуться, как нажать и погладить, чтобы его мальчик отрывисто застонал и сам к нему потянулся. Чтобы раскрылся, отдался его рукам и губам, позволил делать с собой все, что было угодно самому Тики, и ни малейшей секунды не жалел об этом. Тики обнял губами правый сосок, пощекотал языком его вершинку, раздразнивая, и осторожно потер пальцем левый, стараясь не нажимать слишком сильно и постепенно сползая с груди вновь к животу. Уолкер был слишком очаровательно милым в этом утро, и Микк просто не мог это игнорировать. Поэтому хотелось, наконец-то, вновь распробовать его, насладиться им, впитать всего в себя и утонуть в тепле. Ладонь опустилась чуть выше пупка, мягко поглаживая, и Аллен хохотнул, прикоснувшись губами к макушке Тики. — Занимаемся таким развратом перед ребёнком, — коротко рассмеялся он, тонко простонав, стоило Микку игриво и несильно прикусить сосок.  — Ты слишком милый, — со вздохом отозвался парень, — удержаться сложно даже при ребенке, — хохотнул он и негромко признался, проводя носом по светлой коже: — Я постоянно хочу поцеловать тебя. Особенно при всех этих снобах. Юноша смущенно покраснел и шумно втянул носом воздух.  — Ну вот вечно ты… говоришь вслух про такие вещи…  — А ты красиво тушуешься, — хохотнул Микк. — У тебя сразу лицо становится такое виноватое, как будто ты делаешь что-то неправильное, — он поднял на Аллена глаза и легко улыбнулся. — Люблю тебя. Юноша заалел пуще прежнего, возмущённо захлебнулся словами, сразу же стушевавшись, и, сконфуженно облизнув губы, потёрся лицом о шею, мурлыкнув. И не говоря ни слова. Аллен отчего-то считал, что человеческая речь не способна передать всех эмоций, которые можно испытать. Что слова лишают чувства настоящего смысла. В этом полностью раскрывалась животная часть Уолкера. Тики любил в нём это (потому что юноша стремился показать свою привязанность приятными касаниями и звуками), но согласиться не мог: слова для него были важны. А ещё он иногда думал, что просто слишком идиот, чтобы понять всё то, что вкладывает Аллен в свои взгляды и прикосновения. Но это бывало очень редко. Тики рассмеялся, целуя смущённого и совершенно красного юношу в губы, и погладил по спине, пересчитав пальцами позвонки. И вызвав восхитительную длинную дрожь. Они совершенно разворошили кровать к тому моменту, как Микк стащил с юноши пижамные штаны, и Аллен буквально развалился на теплых простынях, разводя ноги и позволяя делать с собой что вздумается. Но Тики не торопился. Он гладил его по бедрам, целовал живот, все равно раз за разом поднимаясь к груди, и считал языком шрамы. У Аллена было много шрамов, и все их Тики безумно любил. Он не знал, как они появились — наверняка большинства этих историй не знал и сам Уолкер — но все они были частью его мальчика, и каждая неровность на его коже запоминалась парню ужасно ярко. Вот по правой стороне туловища тянется широкий длинный шрам, вот несколько следов от чьих-то когтей, а на боках россыпи ножевых ранений, под ключицами змеится тонкая филигрань, и на животе расположилась рядом с другими росчерками ровная, совершенно аккуратная линия кесарева сечения. Тики прослеживал каждый из шрамов губами, наслаждался судорожными вздохами и редким мяуканьем (это было очень странно слышать, но всегда возбуждало только сильнее), и когда он коснулся лбом локтя левой руки, Аллен задрожал всем телом, вцепившись ему в волосы свободной ладонью, и потянул к себе. Он целовался жарко и глубоко, словно хотел вобрать в себя как можно больше Тики, и парню нравилось это, нравилось. Он оперся рукой о постель, утопая ладонью в смятой нагретой простыни, и послушно приоткрыл рот, нетерпеливо покусывая губы своего мальчика и снова шаря свободной рукой у него по груди — поглаживая, чуть надавливая в нужных местах и легко щекоча. Аллен шумно дышал ему в губы, как после долгого бега, и не отпускал. Он вообще постоянно отвлекал Тики от своей изувеченной руки всеми способами, которыми только мог в тот или иной момент. Как будто считал, что тот слишком хорош, чтобы ее вылизывать. Идиот. Тики нравилось это делать хотя бы и потому, что Аллен каждый раз до крови закусывал губы и смотрел на него этим взглядом — полным вожделения, благодарности и нежности. И просто осознание того, что эта рука у Уолкера совершенно не чувствительная, а его мальчик бьётся в экстазе от мимолётных нежных касаний, приводило в восторг. С Алленом вообще нужно было быть нежным: тот оказался мягкотелым и ранимым на самом деле, хотя за масками прятался отлично. Он говорил, что весь пошёл в папу, такого же мягкого, хотя ему очень хотелось бы быть похожим на Неа, решительного, твёрдого, слегка поехавшего на Ковчеге и науке. Тики старался не говорить, что похожим на вполне безобидного Ману Уолкер нравился ему больше. Он даже представить боялся, кем же был бы Аллен, окажись в нём чуть больше от Неа, потому что уже сейчас было понятно, что чувство юмора у него точно в отца. Вполне такое опасное чувство юмора. Тики неторопливо огладил ягодицы, целуя совершенно размякшего капитана в шею и ловя пальцами мелкую дрожь, и нарочито медленно коснулся слегка набухшего ануса, с удовольствием наблюдая, как разгорячённый Аллен сам насаживается на его пальцы. Видеть его таким можно было только по утрам, и поэтому Тики любил каждое их совместное утро невзирая на то, как просыпался. Аллен мог пнуть его во сне, ударить по лицу рукой, завалиться на него — как-то боком… Но он все равно просыпался мягким и ласковым, хоть и до жути ворчливым. Он не говорил ни слова, но тянулся так искренне и прижимался так крепко, что Тики был уверен — его никогда не покинут. И это было настолько великолепно, что иногда у Тики тоже кончались слова, и он начинал изъясняться жестами. И вот бывало, что сидят они друг напротив друга и молча о чём-нибудь разговаривают. Аллен восторженно вздохнул и, потянув Микка за намотанные на кулак волосы, огладил стопой ногу парня, призывно промычав ему в губы. Тики коротко хохотнул и, чмокнув юношу в подбородок, уложил его набок, пристроившись сзади. Он стащил с себя спальные штаны и мягко вошёл в него, испуская длинный вздох — потому что это всегда было восхитительно горячо и мягко — и на секунду замирая, давая юноше привыкнуть. Аллен сжал его в себе, закусил губу и потянулся рукой к своему члену. Микк легонько хлопнул его по ладони и закинул его ногу себе на бедро, поглаживая кончиками пальцев рубцы шрамов. Уолкер в ответ благодарно замычал, дыша полной грудью, и поёрзал на члене, вызвав довольный стон у Тики. Как же ему было жарко. Невыносимо жарко; казалось, будто его сжигают заживо на костре, и резвые всполохи огня жаром лижут кожу. Аллен вздрагивал и постанывал, всё норовил прикоснуться к себе, но Микк сразу же кусал его куда придётся, в следующую же секунду зализывая укус, и мял бока, грудь, выцеловывал плечи и шею, гладил живот, изредка касаясь истекающей смазкой головки и ловя пронзительные вскрики и полузвздохи. Юноша подавался ему навстречу, принимая в себя глубже, и захлебывался стонами, исступленно ловя губами губы Тики, кусаясь и вылизывая его где только в таком положении мог достать. Микк аккуратно его придерживал, чтобы Уолкер не завалился на живот, и выгибался, чтобы им обоим было удобнее. Член у его мальчика был весь в смазке и свободно скользил в сомкнутой в кулак ладони парня. Тики нажимал большим пальцем на его головку, несильно сжимал ствол, спускался к основанию и поглаживал яички… А потом его накрыло волной удовольствия, удушающей, жаркой, заставляющей захлебнуться собственным стоном, и Тики кончил, прижав мелко задрожавшего юношу к себе как можно ближе. Аллен издал гортанный низкий стон, сжимая его в себе, когда Микк, прикусив мочку его уха (маленькую, какую-то совершенно беззащитную), ускорил стимуляцию его члена, и выстрелил семенем на постель. Тики выскользнул из юноши, облизывая пересохшие губы, и мягко погладил его по ягодице, скользя пальцами к копчику и ниже — к растянутому отверстию, из которого сочилась сперма. Уолкер сорвано выдохнул, когда парень размазал ее, и обмяк. — Извращенец… Микк хохотнул, зарывшись носом в рыжие волосы, и огладил липкими пальцами бока Аллена. — Не хуже тебя, — хитро улыбнулся Тики, напоминая своему мальчику про тот забавный факт, что в каюте у него оказалось чуть ли не хранилище разнообразных секс-игрушек. Уолкер возмущенно вздохнул, захлебнувшись словами, и, стремительно покрывшись пятнами смущённого румянца, пробубнил что-то нечленораздельное. Вообще-то это была очень милая реакция, но Тики помнил, что некоторые из этих игрушек они уже успели опробовать, так что смущаться этого было поздно. Потому что было почти упоительно наблюдать, как силиконовый член исчезает, повинуясь движению руки, в анусе у его мальчика; видеть, как отверстие растягивается, как набухает и краснеет головка члена самого Уолкера… Тики шумно вздохнул и повел носом по плечу Аллена, сцеловывая следы его шрамов и оставляя влажные дорожки языком. Вообще-то пора было вставать, чтобы заниматься делами, но Микк слишком хотел остаться в постели хотя бы еще немного, чтобы понежить малыша подольше. — Тики, сегодня важный день, — пробубнил Уолкер спустя несколько минут, и глубоко вздохнул, потянувшись, — так что давай вставать: дел будет невпроворот. Я уже вижу, как этот чёртов выпендрёжник пытается запихнуть меня в кресло этих толстосумов, — недовольно проворчал юноша, проведя ладонью по лицу, и поднялся на ноги, скрывшись в ванной. Тики запоздало хохотнул: Аллен всегда грубо отзывался о попытках Кросса затащить его в правительство, что происходило теперь при каждой их встрече в течение последних шести месяцев. Иногда это даже было смешно: Мариан с увесистым пистолетом в руке уж точно смотрелся намного презентабельнее и надёжнее беременного мальчишки со стилетами, но, что было совершенно неудивительно, когда стало известно, что Уолкер на самом деле оказался фактически прямым главой Кэмпбеллов (последних членов клана выследили, посадили под арест и лишили любых привилегий, в том числе, и наследственных), политики встали на сторону алкоголика и тоже звали юношу стать частью правительственного аппарата. Правда, у Микка, на самом деле, прав на это звание было больше (как-никак, племянник Адама), но он сразу же отказался от этой завидной перспективы. Линк вообще настаивал на том, чтобы Аллен вступил в правительство как представитель клана, тем самым официально признав Семью «воскресшей». Тики помнил, каким же загруженным в те дни ходил его мальчик, продумывая все возможные варианты развития событий, и, надо отдать ему должное, остановился он на самом лучшем: остался капитаном Уолкером, наглым нахалом с хитрой ухмылкой и желанием бороздить небеса на Ковчеге и дальше. Но сегодняшний день — день, наконец должный решить все оставшиеся вопросы и воцарить на Земле новое правительство, лишенное коррумпированных чинуш (а ведь часть членов совета — глав кланов — оказались ставленниками Адама) — был последним днем, когда еще кто-либо помянет в обществе семью Кэмпбелл и ее ненормальных членов. И потому этот день был действительно важен. Тики вздохнул и потер руками лицо, тоже свешивая ноги с кровати и сладко потягиваясь. Он, в отличие от Аллена, спал чаще всего без верха, а потому сейчас был совершенно обнаженным, однако его это нисколько не трогало. В каюте кроме него был только его мальчик, Тимоти наверняка еще спит, как и большая часть корабля, а больше никому и в голову не придет сунуться без спросу. Не говоря уже о том, что без стука этого сделать никто и не сможет. Парень лениво подошел к шкафу и, достав оттуда привычную, в общем-то, за эти годы одежду (он почти всегда носил рубашки и брюки невзирая на их стоимость), бросил ее на спинку разворошенной кровати, а сам отправился следом за Алленом в душ. Примерно через час плесканий и расслабляющих разговоров ни о чём (о классиках литературы девятнадцатого века, чтением произведений которых так увлёкся в последнее время Тики) они направились в столовую, уже найдя новую тему для диалога «ни о чём». Лави частенько посмеивался, что было просто невозможно застать Аллена врасплох неизвестной для него темой, мол, их просто-напросто нет, потому что капитан знал обо всём понемногу. Микка это поражало. А когда Уолкер рассказывал про музыку, балет, оперу, инструменты, глаза у него светились, и слушать его было одно удовольствие. Стоило только выйти в коридор, как тело Аллена окутала собой Хевласка, приветливо поздоровавшись с ними, и уложила свою голову (или что-то очень похожее на неё) юноше на плечо. Тики заметил, по-настоящему заметил, как близки эти двое лишь несколько месяцев назад. До этого он лишь слышал рассказы об этом, но, странное дело, перед ним Уолкер с Хев редко демонстрировали свои личные отношения. А потом Микк как-то разговорился с этой замечательной во всех отношениях особой и узнал именно от неё про хранилище развлекательных игрушек. И пообещал не сдавать. С тех пор они стали как-то ближе даже: Хевласка стала намного чаще появляться в поле зрения Тики, словно набралась смелости для общения, заводила разговоры на разные темы и стала укутывать Аллена собой каждый раз, когда они выходили из комнаты. Джерри, строго следящий за режимом питания Аллена, ждал их едва ли не на входе в столовую. Микк усадил своего мальчика за стол, не обращая внимания на его недовольное ворчание о том, что он не немощный, и просто улыбаясь (впрочем, как и все присутствующие — члены экипажа вообще стали улыбчивее после того, как узнали о своем капитане больше), и устроился рядом. Уолкер успевал говорить и есть (он рассказывал Тики про любимый саксофон Неа) одновременно, и выглядело это настолько забавно и мило, что остановить его и заставить вести себя спокойно просто не поднималась рука. Микк набросил капитану на колени льняную салфетку и, отодвинув свою уже опустевшую тарелку, подпер ладонью щеку, неотрывно глядя на увлеченного вещающего юношу. Тот был и так неплохим оратором, а уж когда дело касалось музыки — все, пиши пропало. Конечно, в хорошем смысле. Вот и сейчас — парень просто заслушивался. Хев мирно спала на его плечах, находясь сразу везде на территории Ковчега, и Тики только совсем недавно узнал, что она, оказывается, показывала всем лишь малую часть своего настоящего тела: остальная находилась в стенах звездолёта, обеспечивая постоянную защиту и наблюдение. И только тогда Микк понял, что эта хитрая… женщина знала всё с самого начала. С того самого утра в столовой. И чёрт, кажется, Тики тогда даже обречённо провёл ладонью по лицу, покраснев, — Хев была прямо перед ним и рассказывала что-то о системе навигации и прокладывания маршрута. Впрочем, именно после этого они и разговорились, и Тики открыли потрясающий секрет «арсенала». Хотя этот секрет, конечно, был не настолько потрясающ, как слова Хевласки о том, что Аллен фантазировал, когда занимался самоудовлетворением, и представлял его в своих фантазиях. Сам Аллен, в общем-то, прокололся быстро — нужно было просто знать, куда смотреть, когда заходишь в его каюту, и тогда разводить его «на слабо» не составляло особого труда. Именно поэтому, стоило Тики только «заметить» один раз какой-то «странный отсвет» в «приоткрытом» ящике комода (случайность ситуации была смоделирована быстро и качественно), Уолкер, оправдывая его ожидания, едва ли не грудью бросился на защиту своего таинственного богатства. Тогда-то все и раскрылось во всей своей красе. В общем, в ту ночь Микк узнал, каким соблазнительным бывает Аллен, когда его связывают, истязают, дразнят, доводят до полусознательного экстаза и звериного желания взять то, что он хочет. У Тики даже в тот момент сложилось впечатление, что это снова его взяли, хотя, кажется, всё было как раз-таки наоборот. Рассказ Аллена плавно перешёл от саксофона к любимым композициям Маны, и юноша с ностальгической радостью вспоминал о том, как они вечерами собирались и играли в четыре руки. Тики было жаль, что он не может подарить Аллену подобного воспоминания. Несколько раз Уолкер пытался его научить играть на чем-то, но… В совокупности, можно сказать, что его постигла сокрушительная неудача. Микк был совершенно к такому не приспособлен, да ещё и, кажется, не имел слуха. И это было настолько же печально, насколько смешно, потому что по ночам они с Алленом частенько наблюдали за потугами Тимоти, пытающегося поладить без посторонней помощи хоть с каким-то инструментом в музыкальном зале. Тики чуть улыбнулся, когда последняя тарелка перед его мальчиком опустела, и заинтересованно проследил за взглядом юноши. Тот с сомнением смотрел на свой живот, словно не знал, точно ли этого завтрака хватит на двоих. Хев мягко рассмеялась, погладив его по голове, и положила одно из щупалец (очень похожее то ли на голову, то ли на руку) выше пупка, словно прислушиваясь к ребёнку. Тики любил наблюдать, как эти двое взаимодействовали. Сначала ему казалось, что он будет жутко ревновать или злиться, что они постоянно так близко друг к другу, но через некоторое время даже признал, что это приятно — Аллен с Хев были похожи на брата с сестрой, это правда. У них была какая-то особенная связь, которая, как думалось парню, зародилась при их первой встрече, о которой Уолкер ему так ничего и не рассказал. Хевласка, правда, как-то обмолвилась, что юноша спас её от мародёров, которые решили заработать денег на беззащитном мутанте, и с тех пор они не разлей вода. А потом, где-то с месяц назад, когда Тики вновь искал Аллена по всему Ковчегу (тому иногда что-то странное ударяло в голову, и он, степенно поглаживая живот, принимался гулять (= прятаться) по звездолёту), ему удалось застать этих двоих в одном из коридоров. Уолкер сидел на полу, прислонившись к стене, а Хев, туманным облаком окутавшая его, колыхалась в воздухе. Было что-то… слишком трепетное в этой картине, отчего Микк не осмелился подойти к ним. -…помнишь, да? — закончил говорить Аллен, улыбнувшись. — Ты прав, братец, это было так давно, — задумчиво протянула Хев в ответ. — Я рада, что ты счастлив сейчас. Аллен тепло улыбнулся и закусил губу, словно пытался заставить себя не краснеть перед девушкой. Правда, в итоге все равно порозовел и потому мотнул головой. — Да, счастлив… — он снова погладил живот по, как видно, въевшейся в кровь привычке и вздохнул. Хев стрельнула взглядом в Тики и склонила туманную голову к голове юноши. — И волноваться сегодня о чем-либо совершенно не стоит, — заметила она. Аллен фыркнул, видимо, вновь вспомнив про предстоящее мероприятие, и Микк чуть вздохнул, жалея, что задумался настолько, что пропустил какой-то очевидно важный разговор. Про прошлое своего мальчика. Тики, честно говоря, так и не смог до сих пор решиться начать спрашивать про это — было тяжело и неловко. Потому что в ответ ничего рассказать о себе не мог. — Эх, сейчас бы свалить куда-нибудь, — мечтательно вздохнул Аллен, и парень хохотнул. — Вот как закончим со всем этим, то на все четыре стороны свободны будем, так что потерпи, — ласково чмокнул он зажмурившегося Уолкера в макушку. — Я терплю… — юноша обвил руками его шею и сонно вздохнул, устраивая голову у него на плече. — Просто это так жутко надоедает, что хочется уснуть прямо там за столом. — Ещё бы, — мрачно буркнул себе под нос Тики обнимая его и осторожно поглаживая по спине. — Придумали глупость — тащить тебя на все эти собрания в твоем-то положении. Вошедшая в столовую Линали стрельнула в их сторону озорными глазами и мечтательно вздохнула. Ни для кого уже не было секретом, что девушка сильно хотела ребёнка, но по какой-то причине Лави медлил. Он как-то обмолвился Микку, что до сих пор не может поверить, что всё закончилось и что опасности больше нет. В чём-то Тики даже мог его понять: он и сам слишком долго сбегал, сделавшись абсолютнейшим параноиком. И только Аллен смог его остановить и успокоить. Быть может, думал он, им чего-то не хватает? Того же, возможно, чего не хватало им с Алленом? Они ведь долго не могли поговорить, понять друг друга. Может… Вдруг Линали просто не может найти слов (или не слов), чтобы объяснить свои желания, а Лави — свои опасения? Аллен любил изъясняться жестами, но слова были важны, и поэтому он и Тики учились понимать друг друга так, как им было это доступно. И у них получалось. Может ли быть так, что Лави и Линали просто должны научиться принимать друг друга? Тики надеялся, что у них всё получится и наладится, потому что и Дик, и младшая Ли были его друзьями и близкими товарищами, помогавшими в трудную минуту или просто поддерживающими дельным советом. Микк вообще иногда удивлялся, как быстро и, главное, как глубоко Ковчег засел у него в сердце. Аллен ещё немного понежился в его объятиях и, недовольно дёрнув носом, с неохотой поднялся из-за стола. — Ладно, дела, — скривился он, сердито фыркнув, и кивнул в сторону выдоха: — Идём, Тики? Парень согласно кивнул, тоже поднимаясь, и они отправились прочь из столовой, на прощанье махнув руками еще трапезничающим ребятам. Во время беременности Аллен спал действительно много, и Тики стал спать вместе с ним — просто чтобы оставаться рядом, потому как на самом деле много времени на сон ему никогда не требовалось. Не то чтобы это было плохо или хорошо. Они вышли в коридор — и тут же наткнулись на сияющего как полированное стекло Тимоти. Мальчик минутой прицепился к Тики (в буквальном смысле — повис у него на шее и, хихикая, болтался как мертвый груз) и вызвался проводить их до трапа корабля.  — Вы так и не знаете, кто у меня будет? — надул губы он, когда Микк поднял его на руки и чмокнул в щеку. — Братик это или сестричка? Аллен поперхнулся морковкой (Джерри усиленно пытался заставить его питаться овощами) и дикими глазами взглянул на невинно улыбнувшегося мальчика. И — расплылся в хитрой усмешке. — А тебе есть разница? — он задумчиво прищурился и щёлкнул насупившегося Тима по носу. — Будешь любить меньше, если девочка?  — Нет, конечно! — тут же воспротивился ребенок и отвернулся от развеселившегося Уолкера. — Ну тебя, вечно смеешься… — он уткнулся носом Тики в шею и шумно вздохнул. — Мне просто интересно. — Нам тоже, — заверил его Микк с улыбкой, показав возмущенно округлившему глаза Аллену язык — тот нередко ворчал, что парень слишком потакает Тимоти, отчего мальчик ластится к нему больше, чем к родному отцу, но это вызывало только улыбку. Это давало ощущение того, что они и правда настоящая семья. Не та, в которой издеваются над родственниками в угоду науке, а та, в которой поддерживают и оберегают друг друга. И Тики был счастлив, что спустя все эти постоянные побеги, полные страха и глухого отчаяния, смог прибежать сюда. Смог отстоять свою свободу. Смог найти её. И тот запах дождя, первого в его жизни дождя, упавшего холодными каплями на бледную кожу, был символом его новой жизни. Среди яда, разрухи и разлагающегося мира этот свежий аромат был подобен спасению и надежде. Наверное, именно поэтому Тики и пришёл сюда, к Аллену, который пах тем самым дождём из далёкого прошлого. Они вышли на улицу, и Тим, соскользнув на землю, потянув Тики на себя и клюнул в щеку, а потом то же самое проделал со страдальчески закряхтевшим Алленом, которому трудно было наклоняться. Из-за состояния Уолкера все собрания проводились в штаб-квартире Ордена (потому что на Ковчег малыш «толстосумов» пускать не желал ни под каким предлогом), так что идти было недалеко — всего-то метров двести. Тики осторожно придержал юношу, позволяя на себя опереться, и чуть улыбнулся. До спокойной безмятежности оставалось совсем немного. В зале собрались уже все основные представители будущего правительства: новые главы кланов, Мариан, Комуи и Линк. Микк поздоровался со всеми, Аллен же лишь проворчал что-то недовольное, нахмурившись, и, запахнувшись посильнее по привычке в попытке скрыть свой живот от заинтересованных посторонних взглядов, уселся на стул в самом углу комнаты, скрывая свою фигуру в тени. Тики же, как негласный представитель от Ковчега (и когда он вообще успел на это подписаться?), устроился за овальным столом, между Линком и Комуи. В общем-то решать уже больше ничего не было нужно. Это было последнее собрание, на котором Тики и Аллен обязывались присутствовать, и на нем оглашался список требований к членам нового правительственного органа Земли, так что это было своего рода нечто вроде торжественной церемонии — каждый распишется, оставит отпечаток своего пальца и далее-далее-далее. А потом начнется создание новой правительственной базы под руководством программистов Черного Ордена, быстро ставшего из легенды реальностью, причем, довольно угрожающей — чего стоил только Комуи Ли со своей армией роботов, стоящий во главе всей этой безумной шарашки. Но это уже другая история. Потому что самым зловещим и угрожающим по мнению всех присутствующих, кроме Тики, был сам Уолкер. Хотя чего мелочиться — весь Орден трясся от страха и экстаза при произношении его имени, а среди народа он был уже давно известен, как матёрый националист (и это учитывая, что его мальчик вообще никогда в политику не лез) и мародёр, разлетающий на своём звездолёте и обчищающий смертельно опасные руины, подземелья и так далее. — Объявляю собрание открытым, — продекларировал Линк, исполняющий роль кого-то вроде управителя всего этого безобразия. — И, капитан Уолкер, воздержитесь от чавканья, — невозмутимо проговорил он, рассматривая бумаги. Раздался смачный хруст: Аллен приступил к поеданию огурца из спрятанных в карманах очередного балахонистого плаща пищевого запаса. — И от хрустения тоже.  — Поимей совесть, Линк, — недовольно поморщился Тики, откидываясь на спинку своего стула и скрещивая на груди руки. — Мой ребенок там голоден и хочет огурцов, — он едва сдержал улыбку, заметив, как Говард пытается справиться с недовольной гримасой, так и грозящей скривить его лицо. — И ты ему запретишь? Вам придется повременить с торжественной атмосферой, ребятки, — здесь парень все-таки усмехнулся, обращаясь уже ко всем недовольным, находящимся за столом. — А если вам нужна атмосфера для того, чтобы подписать бумажку с сотней пунктов ваших обязанностей — просто отпустите нас домой. — Нет, вы обязаны присутствовать здесь до самого конца! — заявил Мальком, глава клана Лувелье, грузный мужчина с твёрдыми принципами и несокрушимой упёртостью. Тики закатил глаза и промолчал, не желая развязывать конфликт. Отчего-то этот мужчина вызывал в нём лишь сплошное раздражение, особенно, когда первое время пытался убедить всех, что Аллен — подставное лицо, террорист и вообще жутко опасен, потому что может подорвать всё к чертям собачьим в любой момент. И что Ковчег не может находиться в руках такого человека. По правде говоря, нахождение такого опасного звездолёта в руках малолетнего пацана беспокоило почти всех собравшихся здесь глав кланов: кто волновался, кто завидовал, кто боялся, кто преследовал ещё какие-то странные цели, но Уолкер, вновь показав себя умелым лидером и зловещим преемником Адама (и как только ему это удаётся?), убедил всех в своей компетентности, несколько раз пришпорив особо возникающих стилетами к стенке со словами: «Поверьте, я бы уже давно всё подорвал, будь у меня такое желание». Ему поверили. И стали бояться молча. — Значит, начинаем нашу церемонию, — кивнул Линк, передав сидевшему от него справа Мариану новую Конституцию. Кросс, что совершенно неудивительно, подмахнул бумаги даже не глядя. Составлял документ на основе обсужденных требований Черный Орден, так что ему опасаться было, естественно, нечего. А вот иные представители кланов подозрительно вчитывались к каждую букву, хотя никто их, понятное дело, обманывать не собирался. Когда очередь дошла до Тики, тот тоже подписался не глядя — Линк ради того и поручил составление нового свода законов и требований Черному Ордену, что его члены работали исключительно ради идеи, а не ради каких-то своих корыстных целей. Следовательно, ничего сверх обсужденного в бумагах не было, а то, что в них было Микк слышал уже раз десять. И, собственно, по сути он был представителем всех членов экипажа Ковчега, которые признавались новым государством, ну… очевидно, подобием еще одного клана, от которого выступал в правительственном аппарате по большей части все же Тики. Аллен был слаб физически в период беременности и вообще не хотел соваться во всю эту грязь, но он мечтал о новом мире, а Микк не мог не принимать это во внимание даже с учетом того, что сразу отказался от всех регалий Семьи. В общем, все произошло по схеме типа «ну кто-то же должен», и в этот раз считаться со своими собственными желаниями как-то не приходилось. Хотя вообще-то Тики предпочитал думать о Ковчеге не как о клане, а как просто о кучке безумно опасных психов с огромным ядерным запасом на корабле. За счет этого запаса психи, по мнению, правительства, могли влиять на мировую политику (банально держа правительственный аппарат в тихом ужасе), а потому их надо как-то узаконить — следовательно, ограничить их права и добавить обязанностей. Правда, эти ограничения и обязанности в итоге (милостью того же Линка) оказались настолько номинальны, что по сути Тики после этой церемонии мог просто забыть о том, что является частью правительственного аппарата «нового мира». Аллен же умудрился забыть об этом даже до того, как всё это вообще началось. Хотя, как шептались, Уолкера хотели поставить во главу совета, чтобы контролировать со всех сторон. А тот сбежал в закат, размахивая пушками направо-налево, из-за чего никто и слова ему не осмелился сказать. Именно поэтому пришлось отдуваться Тики, которого и Орден, и сам, чёрт раздери, Ковчег во главе с капитаном считали самым серьёзным и ответственным из экипажа. Иногда Микку казалось, что команда звездолёта — это не психи, а дети со слишком мощными и взрывоопасными игрушками. Тики взволнованно посмотрел назад, перестав улавливать тихое чавканье и хруст, и увидел, что Аллен вновь уткнулся в голопланшет. Что он там интересного видел — Тики не знал, но, скорее всего, юноша снова вычерчивал какой-то план, который потом станет неактуальным. Погода в воздухе в последнее время менялась с завидной частотой, и это было видно благодаря передатчикам, связанным со спутниками, за которыми Миранда и Линали следили даже невзирая на то, что в ближайший год Ковчег точно не поднимется в воздух — уж Тики-то об этом позаботится. За столом о чем-то говорили, и это было, может быть, даже что-то важное, но Микк не особенно горел желанием слушать о новой системе поставок и о новых заводах, которые не будут выпускать такого количества ядовитых испарений в атмосферу. Парень подпер щеку ладонью и вперил взгляд в говорящего что-то Говарда. Тот умело игнорировал его, продолжая невозмутимо зачитывать позиции конвенции об использовании оружия, и все присутствующие слушали мерный голос с серьёзными минами, словно здесь было не начало нового мира, а чьи-то похороны или поминки. Тики испытывал какое-то глупое и совершенно неподходящее тому, кого прозвали самым ответственным на Ковчеге, желание пихнуть Линка в бок, чтобы тот запнулся, смешно надулся и сквозь зубы процедил что-нибудь про неподобающее поведение, но Микк отговорил себя, уверяя, что так себя может вести лишь только Аллен. Через полтора часа зачитывания разнообразных прав и обязанностей Говард глубоко вздохнул, неожиданно для Тики обернулся в сторону тихо задремавшего юноши, и совершенно ровно произнёс: — Капитан Уолкер, время банкета. Аллен тут же встрепенулся и засиял глазами. — Банке-е-т? Никто не предупреждал про банкет! — с деланой укоризной заявил он и с кряхтением поднялся. Тики ухмыльнулся, прекрасно зная о наигранности этого его жеста (Уолкер всегда показывал, как ему тяжело, только в том случае, если ему что-то требовалось), и поднялся со своего места, подходя к нему. — Сожрешь весь стол? — улыбнулся он. — Нет, конечно, за кого ты меня принимаешь? — деланно возмутился Аллен, удивлённо прикрыв ладонью рот и скрывая лукавую улыбку. — Капитан Уолкер, вам следует соблюдать диету, — флегматично заметил Линк, собирая все документы в папку, и взглянул на помрачневшего юношу, на секунду задумавшись. — Но, думаю, сегодня можно сделать исключение в виду уникального события. — О, правда? — воодушевился юноша, хлопнув в ладоши. — Прекрасно! А то Тики встал на сторону Джерри и кормит меня овощами, — -он недовольно наморщил нос и показал хохотнувшему Микку язык. — Вам полезно, — серьёзно кивнул Линк, проигнорировав хохот не только Тики, но и Мариана, и пригласил всех в соседнюю комнату, где, по всей видимости, и готовился банкет. Стол от еды просто ломился. Тики устроился поближе к краю, чтобы удачно улизнуть, когда получится улучить момент, и усадил рядом с собой Аллена, перед которым как раз оказалась тарелка с жареным мясом. Комната гомонила голосами разных людей, заинтересованных и взбудораженных только что произошедшим, и парень откинулся на спинку своего стула, лениво оглядывая окружающее его пространство. От сидящего справа Аллена пахло свежестью, и это создавало соблазнительную иллюзию только что прошедшего прямо в комнате дождя. Обычного дождя — только вода и ничего больше. После огромной серии катаклизмов и катастроф на Земле часто шли кислотные дожди. На разных территориях, в разное время… Однако Тики очень редко видел дожди обычные — воду всегда очищали через фильтры, и полив растений производился искусственно. И сейчас… Аллен уминал мясо и наигранно улыбался, но даже от этой его идиотской улыбки больше не воротило. Чувство спокойствия словно флером накрыло всего Тики, и парень легко улыбнулся, наблюдая за своим… капитаном. Любовником. Возлюбленным. Он бы дорого дал, чтобы знать, о чем же сейчас Аллен думает. Но это было, впрочем, не так уж важно. Точно уж не сейчас. Тики закусил изнутри щеку и потянулся к блюду с овощным салатом. Должен же Уолкер съесть здесь хоть что-то помимо мяса. Сейчас главное — забота о нем и об их ребенке. А все остальное… теперь оно подождет. И мародерство, и откровения, и приснопамятный новый мир… Хотя что-то подсказывало, что новой вехи в истории ждать не придется. Она уже наступила сама собой.