Театр военных действий

      Самый лучший способ спрятать какую-то вещь — сделать так, чтоб ее не искали, а если возникла надобность спрятать человека, лучший способ — заставить всех считать его мертвым. И шиноби достигли в этом искусстве немалых успехов, особенно, клан Учиха, известный искусством гендзюцу. А что есть гендзюцу? Способ воздействия на реальность с целью ее исказить. Учиха не раз проворачивали такие фокусы, создавая новые лица и новые жизни себе и своим людям.       А теперь ему надо скрыть пропажу наследников обоих кланов, причем, так, чтобы это не ухудшило ситуацию между Учиха и Сенджу. Хотя, куда уж хуже… Таджима понимал, что если дети Сенджу просто исчезнут, их будут искать. Наследники клана — это не дети какого-нибудь гэнина, Буцума перевернет окрестные леса корнями к небу просто ради того, чтоб гены и тайны Сенджу не попали в руки врагов.       Если представить все так, как будто они убили друг друга… допустим, печать Огня могла уничтожить тела Учиха, но на Сенджу таких техник не стояло, он проверил это в первую очередь. Тела детей Главы клана вряд ли стали бы вскрывать, но все же…       Ему нужна была помощь.       От места, где растут одуванчики, в сторону облака, похожего на перо, до дерева с птичьим гнездом, а потом идти ровно туда, где солнце вставало четыре дня назад, до границы воды и земли. Хоть ручей, хоть лужа…       Он не понимал, как это работает, но работало — как та тропа, которой он шел в мир пустыни. Едва он нашел одуванчики, как тут же по правую руку сквозь кроны заметил облако, дерево с гнездом нашлось шагов через тридцать, а мелкий ручей тек у его корней. И всякий раз, когда он становился на эту дорогу, он делался невидим для всех, кого не вел с собой…       Таджима шагнул в воду, не применяя чакру, под ногами взвились облачка песка и ила. И пришло то зыбкое ощущение, которое означало границу миров.       Она уже была тут.       Очень высокая женщина в простой одежде и с черными косами до самой земли. Ее узкое лицо казалось недобрым, бледные губы не улыбались, но черные глаза смотрели тепло, и Таджима улыбнулся ей, склоняясь в поклоне.       — Здравствуй, Таджима.       — Здравствуйте… госпожа Сэй.       — Тебя давно не было.       — Дела.       — И ко мне ты по делам, конечно?       — Простите.       — За что? Пойдем, расскажешь мне о своих делах…       Она протянула ему руку и повела сквозь текучий и меняющийся мир.       — Ты был в пустыне, — задумчиво сказала женщина. — И провел туда четверых. Хорошо — ты стал сильнее.       — Как раз об этих четверых я и хотел поговорить. Их нужно спрятать так, чтоб не искали.       — И ты хочешь, чтобы я создала обманку? Волосы принес?       — Да.       — Хорошо. Четыре тела займут около десяти дней. А ты пока отдохнешь и расскажешь мне, что там у вас происходит.       Он попал сюда, когда был совсем молодым — едва исполнилось восемь. Случайно, убегая от погони, выбежал на границу, и долго не мог с нее уйти, пока госпожа Сэй не пришла и не вывела его к своему дому.       Таджима не знал, кто она такая, и долго гадал: дочь или сестра основателя Индры? Сестра самого Рикудо? Сестра его матери, пришедшей, неизвестно, откуда? Или вовсе сказочная ками? Госпожа не отвечала на эти вопросы, ссылаясь на запрет. Нельзя говорить, и все тут. И она сразу же предупредила Таджиму, чтоб он не пытался вызнавать у нее что-то окольными путями. А все свои догадки ему лучше держать при себе.       Как шиноби, он понимал опасность некоторых знаний, а как тот, кто еще недавно был ребенком, помнил сказки, герои которых попадали в неприятности из-за того, что лезли, куда не следовало. Подсмотрел, как жена превращается в лисицу, и лишился жены и детей. Спалил птичьи перья, и улетели птицы-помощники. Распустил язык — и прогневал духов.       Что ж, если попал в сказку, надо следовать сказочным законам.       Время здесь текло по-другому, летело ураганом — за те десять дней, которые он будет отдыхать и рассказывать новости госпоже, пройдет лишь пара минут. А в мире пустыни напротив — время, казалось, заснуло, и те два месяца, которые он посулил детям, были двумя годами. За это время все решится: или он выбьет из Буцумы мирный договор, или их непрекращающаяся война полыхнет с новой силой. Но в этом огне он постарается сохранить своих детей, пусть даже вместе с детьми Сенджу.       — Чего ты вообще всполошился? — спросила госпожа на следующее утро, когда он помылся, выспался и позавтракал непонятным, но вкусным варевом из мяса, риса и овощей. — Привел бы их в клан, Сенджу — в подвал, и договаривайся с этим… Священным, или как там его зовут*. Не надо мне рассказывать про месть матерей — тех, кто нарушает приказ Главы клана, жарят на медленном огне. Чего ты испугался?       — Не знаю. — Таджима вздохнул. Конечно, глупо было что-то утаивать от нее. — Правда, не могу себя понять. Когда я увидел их, меня посетило странное предчувствие…       — Знак Судьбы… — задумчиво пробормотала Сэй. — Учиха и Сенджу встретились и подружились, вместо того, чтоб пытаться друг друга убить…       — Вы можете что-то об этом сказать?       — Я могу сказать, что ваша вражда давно прописана в крови. Вы рождаетесь с ней, как с вашими глазами. Если Сенджу и Учиха, незнакомые между собой и не знающие фамилий друг друга, встречаются, они в лучшем случае расходятся в разные стороны, а в худшем начинают ссору. Так происходит чаще всего.       — Но?       — Но есть исключение: связь душ. Души, Таджима, это очень тонкая материя, даже я не знаю о них всего. И вот как раз этой связи плевать на память крови, на все статусы и традиции, и это очень серьезно. Дело не только в том, что в разлуке такие люди страдают, а еще и в том, что у них могут произойти разнообразные занятные изменения в мозгах… когда человеку больно, что он делает? Ищет лекарство. Поэтому давай представим… — женщина сложила печать концентрации, создавая между ними иллюзию: река, дети, он сам и Буцума Сенджу, стоящие друг напротив друга.       — Вы встретились. Пришел ли этот Сенджу одновременно с тобой, или ты сперва отправил на разведку сына, и вы столкнулись позже. После чего разошлись, каким-то чудом друг друга не поубивав. После чего, — иллюзия Мадары и Хаширамы, сражающихся друг с другом. — Наверняка каждый отполировал бы старшему сыну задницу и уши на тему долга перед кланом. И чтобы заглушить боль разлуки, они вцепились бы в этот долг, но одновременно начали бы потихоньку ненавидеть и свой клан и людей его составляющих. А такое ни к чему хорошему бы не привело — либо самоубийство на поле боя об превосходящего противника, либо неосознанный саботаж. Это самый очевидный вывод, а вообще — может быть все, что угодно, начиная с ухода в монахи, и заканчивая напрочь поехавшей крышей и войной одного против всех, по принципу «я страдаю, пускай и остальные страдают так же».       — Вы знаете это точно?       — Мне случалось такое видеть. Да и ты… шаринган гораздо более могущественная штука, чем вы привыкли полагать, и может предвидеть не только действия противника в бою. Ты любишь сына и хочешь для него счастья, вот поэтому и поспешил упрятать детей от мира и грядущей войны. А война будет, причем не с Сенджу — воевать будут дайме. И вы станете их орудиями, как это было всегда. Поэтому, Таджима, хоть вьюном завейся, но выцарапывай у своего оппонента мирный договор.       Да, почему все-таки пустыня, а не подвал в клане и шантаж?       — Потому, что я знаю Буцуму, — Учиха вздохнул. — Шантаж с ним не пройдет — упрется. Сам я не проверял, но слышал о такой попытке со стороны Хьюга. Правда, там не было его детей, но факт — полегли и шантажисты и заложники. Так и здесь… одно дело — враги, захватившие заложников — кем бы они не были, но благо клана всегда выше. А два отца, дети которых поубивали друг друга, это совсем другое… правда, когда придет пора выводить детей из пустыни, нам предстоит неприятный разговор…       — Тогда их спрятала я.       Таджима удивленно взглянул на женщину. Та безмятежно улыбнулась.       — Их спрятала я, и ты ничего не знаешь, — повторила она. — И я пойду с тобой. Хочу поглядеть на этого Сенджу…