Милосердие

Руки Чарли были холоднее льда. Непропорционально длинные, когтистые, они обхватывали Максвелла, словно цепи. Впивались в кожу, царапали рёбра… Сдавливали грудь так сильно, что трещали кости. Демон даже дышал с трудом — отчаянно ловил воздух ртом, но вздохнуть не мог. Чарли не позволяла. Прижималась щекой ко лбу, щекотала губами шею, обнимала всё крепче и крепче… До тех пор, пока не закончится кислород. До тех пор, пока тени — голодные, питающиеся страданиями — не умолкнут, насытившись. Он ненавидел её. Понимал, что поступает неправильно и эгоистично, однако принять то, чем Чарли стала, не мог, как бы ни старался. Продолжал называть её знакомым именем, терпел грубую ласку, но с каждым днём всё отчётливее осознавал: тёмная фигура, несущая караул за его троном, — не Чарли, а Грю. В ней не осталось ничего от улыбчивой ассистентки, это монстр во плоти. Жестокий и кровожадный. Неживой. — Чарли, пожалуйста… — одна из теневых нитей дёрнулась, и он, вздрогнув, попытался отстраниться. — Я должен вернуться к своим обязанностям. Напрасно. Обычно послушная, Чарли никак не отреагировала на просьбу. Не отступила, не растворилась во мраке. Только немного попятилась, задев подолом граммофон. Наклонилась, поправила иголку и, подумав, повернула рупор в сторону трона. Слишком близко. Так, что слух буквально обожгло надоевшей мелодией. — Спасибо, дорогая, — Максвелл поморщился. — Этого мне как раз и не хватало. Ладно, — он взмахнул свободной от оков рукой, и темнота вокруг всколыхнулась, покрываясь рябью, — будем работать с музыкой. За последнее столетие он успел возненавидеть бесконечно повторяющуюся композицию, но, расставляя в уме шахматы, научился не обращать на неё внимания. Теням пришлось искать замену — не менее приставучую и надоедливую, чем въевшаяся в память мелодия. Такую же раздражающую. Они её нашли. — Хиггсбери! — возникшая перед глазами картина заставила поёжиться. Поломанные деревья, трупы пауков… И стекающие по пригорку ручейки крови. Ярко-красные, пахнущие солью и железом. Маслянистые. — Какого чёрта! Я же отвлёкся всего на секунду! Уилсон, мать его, Хиггсбери. Он доводил Максвелла до белого каления. Сжигал леса, нападал на бифало, дразнил гигантов… Специально балансировал на грани, подзадоривая смерть. И всегда — всегда, чёрт возьми! — выживал. Ругался, плакал, но никак не умирал: продолжал сражаться, сходя с ума от страха и боли. Не мог иначе — Приключение стало идеей фикс, вытравить которую никак не получалось. Максвелл уже и не пытался. Знал: чем больше на пути алхимика препятствий, тем сильнее его желание дойти до конца. Он скорее умрёт, чем откажется от мести. Видит небо, этот день близок. — Ну и что на этот раз? — вздохнув, он болезненно скривился и потёр переносицу. Головная боль на мгновение утихла, но тут же вернулась: виски вспороло стальной иглой, дышать стало невероятно сложно — из зала словно выкачали весь воздух. — Пауки? Очаровательно. Вид раненого Уилсона его уже не удивлял. Алхимик истекал кровью двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю — будто внутри у него была не изношенная кровеносная система, а целая донорская станция. Капля за каплей, миллилитр за миллилитром… Бинты не помогали — едва учёный перевязывал одну рану, на теле сразу появлялась другая. Ему пришлось бы перебинтовать себя полностью, чтобы скрыть все царапины, укусы и синяки. Слишком уж много их накопилось за последние несколько месяцев. Максвелл слабо улыбнулся. Да уж, теневой мир калечит всех. Уилсону ещё повезло — за полгода пребывания на острове он умер всего дважды, и то не от ран, а от голода и мороза. Другие марионетки оказались менее удачливыми: часть погибла при встрече с Циклоп-Оленем, часть сгинула на болоте, а некоторые — неудачники из неудачников — попали в лапы Королевы пауков. Оторванные конечности и сизые внутренности ещё долго гнили в траве — ни гончие, ни пауки так и не рискнули ими полакомиться. Уилсон остался один. И с этого момента всё полетело к чёрту. — Ну зачем?.. — откинувшись на спинку трона, Максвелл недовольно качнул ногой. — Зачем нападать на пауков? Ради одной железы? Глупый вопрос. Объяснять суицидальное поведение Хиггсбери всё равно, что высчитывать расстояние от Земли до Солнца с помощью линейки. Оно нелогично, его нельзя понять. Уилсон — самоубийца, упрямо цепляющийся за жизнь; его безрассудство причудливо переплетается с волей к жизни. Изменить это невозможно. Проще смириться и молча терпеть все выходки. Другие игрушки уничтожены — нужно довольствоваться тем, что есть. Он снова вздохнул, вполглаза наблюдая за алхимиком. Смертельно-бледный, дрожащий от холода, тот выглядел ещё более уставшим, чем обычно: слепо тыкал копьём в прыгающих на него пауков, пятился, крутился, словно волчок. И, отступая, всё чаще пропускал атаки. Одна, другая… И вот уже жилетка алеет от крови, руки искусаны, а левый бок — сплошная рана. Разорванные острыми зубами мышцы, красные лохмотья… Не разобрать — ткань рубашки или кожа. Зажмурившись, Максвелл покачал головой. Определённо, этот день не мог стать хуже. После того, как Уилсон убил гиганта, изведя при этом свиную деревню, ждать хорошего и не стоило, но… Но кто же знал, что всё будет настолько плохо? Последняя живая марионетка истекает кровью, отбиваясь от пауков; с трудом созданный лес догорает, превращаясь в пепел… Да и тени, как назло, шумят, мешая сосредоточиться. Достойное завершение недели, ничего не скажешь. — Чёрт бы вас побрал, Хиггсбери… — привычно щёлкнув пальцами, демон заставил пауков немного отойти, чтобы Уилсон смог сбежать, но тут же с неудовольствием отметил: это не слишком помогло. Алхимик не стал отступать — наоборот, бросился вперёд. И, наткнувшись на паука-воина, предсказуемо упал на землю. — Браво. Просто браво. Очередная неделя коту под хвост. А может, даже и не неделя, а целый месяц — если не больше. Раны серьёзные, на пороге зима… Вряд ли Уилсону удастся быстро вернуться в строй. Он истощён и ослаблен, восстанавливаться будет долго. Проще добить его, чем выхаживать. Чересчур много тонких, будто линии чертежа, царапин; чересчур много глубоких порезов и ссадин. Все не залечишь. Хотя… Максвелл чуть подался вперёд, изучая бескровное лицо врага. Нет, нечего и надеяться, что мальчишка выживет. Если сейчас не очнётся, нужно натравливать теней. Один-два укуса, и всё будет кончено. В противном случае — агония. Долгая, страшная. Созерцать которую нет ни сил, ни желания. Лучше не доводить до этого, а сразу отправить Хиггсбери обратно, в первый мир. Может, получится сэкономить время. — Если хочешь, можешь приступать, — он кивнул Чарли, и та, довольно улыбнувшись, скользнула в темноту. Тени — чернильно-чёрные, сквозистые, как струйки дыма — нырнули следом. Он и приказ отдать не успел, они сами поняли, что от них требуется. Обожгли лицо холодом, просочились сквозь грудную клетку и, прежде чем он смог их остановить, скрылись во мраке. Пластинка закончилась, и зал погрузился в тишину. На мгновение Максвеллу показалось, что он слышит чей-то хриплый вздох, но затем музыка заиграла снова, и всё исчезло: головная боль унялась, звуки затихли. Осталась лишь мелодия и прерывистое сердцебиение марионетки. Глухое и неритмичное. Едва заметное. Финал. Он выпрямился и закрыл глаза, силясь успокоиться. В груди что-то неприятно защемило, по позвоночнику медленно поползли капли пота. Пришлось задерживать дыхание и мысленно считать до ста, чтобы привести мысли в порядок. «Не следовало давать Хиггсбери второй шанс. Он неудачник. Он никогда не дойдёт до трона». — Пожалуйста… Тихий шёпот ворвался в мысли, словно сквозняк. Максвелл вздрогнул, открыл глаза и потрясённо замер. Кровь. Снова кровь. На этот раз не человеческая, а паучья: багровая, пахнущая гнилью. Течёт по желобку, окрашивает паутину в розовый цвет… Вдоль кустов валяются трупики монстров, в траве, пытаясь выдрать застрявший в теле нож, корчится паук-воин. Дёргается, мечется… Безуспешно. Лезвие вошло чересчур глубоко — можно разглядеть фиолетовое мясо и чёрные, похожие на ветви диковинного дерева, жилы. Ни кокона, ни теней. Никого, кроме опирающегося на копьё Уилсона. — Помоги… — синюшные губы слабо шевельнулись, и алхимик, пошатнувшись, рухнул на колени. — Пожалуйста… Его лицо — и без того белое, известковое — побледнело ещё больше; худые пальцы конвульсивно вцепились в жилетку. Задохнувшись, учёный мучительно закашлялся и схватился за разодранный бок, но не упал. Зашипел от боли, скривился и, хрустнув суставами, поднялся. Резко, одним движением. Будто не было жуткой, сочащейся кровью и сукровицей раны. Максвелл нахмурился. Нет-нет, так не пойдёт. Правила есть правила. Уилсон тяжело ранен, едва стоит на ногах. Его необходимо убить. До Портала он всё равно не доберётся — холод и кровотечение добьют его. Так зачем тратить время впустую? Из жалости? Как бы ни так. Жалость мог проявить безвольный Уильям — он же, Максвелл, поблажек давать не будет. Либо марионетка играет по правилам, либо погибает. Третьего не дано. «Убей или умри». Он взмахнул рукой, вызывая гончих. — Бегите, Хиггсбери. Словно услышав его, Уилсон встрепенулся и легко — слишком легко для раненого — вытащил нож из брюха паука. Оглянулся, поднял рюкзак и, опираясь на копьё, заковылял в сторону свиной деревни. Слабый и измученный, он даже не остановился, чтобы сделать перевязку — на ходу расстегнул жилетку и, сняв её, зажал изодранный бок тканью. Не замедлился, не задержался — только немного замешкался, расстёгивая тугие пуговицы. Ухмыльнувшись, Максвелл материализовал сигару и с удовольствием затянулся. «Беги-беги, глупый мальчишка. Гончие быстрые, догонят в любом случае. Повалят на землю, вопьются зубами в глотку… И тогда кричи не кричи, спастись уже не получится. Твари не понимают человеческого языка, не знают, что такое милосердие. Им лишь бы насытиться». — Три, два… — он сделал ещё одну затяжку и снова взмахнул рукой, поторапливая гончих. — Один. Посмотрим, как тебе помогут свиньи, Хиггсбери.