Тупик II Выжившие

      Неясный скрип заставил мгновенно встрепенуться. Прерывистый сон стал обычным делом, словно они с Томасом в эпицентре сражения. По сути, так оно и было — их отношения все больше напоминали затяжную войну.       Томас скрючился на краю постели, обнял свернутый кокон одеяла и, кажется, дрожал. Если он плачет — надо оставить его в покое, но толком разобрать не получалось, плотные шторы надежно отгораживали от утреннего солнца.       — Опять кошмар? — Минхо приподнялся на локте, потянулся к Томасу, чтобы коснуться его плеча: — Ты как?       По руке смачно хлопнула ладонь.       — Ты даже не переоделся.       Нехорошо вышло. Надо было после смены хотя бы куртку снять. Томас не раз говорил, что спецовка охранников напоминает форму хмырей из ПОРОКа. Цвет, конечно, другой, да и нарукавный шеврон дружинника перечеркивал любое сходство, но спорить себе дороже.       А вот Томас всегда спал голым. Заворачивался в одеяло, словно в броню, и к себе не подпускал. Зато сейчас смотрел с таким видом, будто отчаянно жаждал ласки — соблазнительно облизнул нижнюю губу, растер слюну кончиками пальцев.       Сон моментально улетучился. Минхо потянул Томаса на себя, воровато поцеловал в шею, скользящим движением погладил по спине. Томас вонял тошнотворными парами водки и давно немытым телом, но все равно оставался самым желанным.       — Отвали. — Томас в два счета выкрутился из объятий и подскочил с кровати. — Пойду собираться на работу.       — Еще рано…       — Все лучше, чем твои глупые нежности.       Томас небрежно отдернул шторы, впустив нестерпимо яркий свет. Золотой пожар солнца против невзрачной убогости комнаты — где кухня соседствовала со спальней и была отгорожена лишь невысокой этажеркой. Эту просматриваемую со всех сторон конуру лидер называл удобным минимумом для любой семьи. На самом деле просто экономия места, ведь остров не резиновый.       Собирался Томас медленно, разыскать разбросанную одежду — то еще испытание. Вряд ли он помнил, раздевался он сам, или это за него сделал кто-то другой. Почти каждый вечер повторялось одно и то же — пьянка в баре, затем ночные гости. Трахался он не со всеми, но привести в дом собутыльника было чуть ли не традицией.       Рубашка отыскалась на обеденном столе в окружении грязной посуды, брюки завалились за диван, в прихожей Томас задумчиво застыл над обувью. Как будто чего-то ждал, как будто помнил, что сегодня ровно месяц игнора.       Пора это исправить.       — Вернись в постель, — негромко позвал Минхо. — Я сделаю все, что захочешь.       Томас тут же оказался рядом, бросил на пол ворох несвежей одежды и спросил:       — А ты будешь слушаться?       — Да, — обреченно выдохнул Минхо.       Смертный приговор подписан — теперь не отвертеться.       Пока Томас искал смазку, Минхо быстро разделся и встал на четвереньки. Уткнулся лицом в подушку и постарался прогнать навязчивые мысли о Дженсоне. Давно пора об этом забыть.       — Раздвинь ноги шире, — скомандовал Томас. — И бедра приподними повыше.       Да чего же мерзко! Он прямо как раб какой-нибудь. И почему Томас признает только эту унизительную позу?       Кровать под весом Томаса скрипнула. Скользкие холодные пальцы коснулись ягодиц, погладили сжатый вход и грубо протолкнулись внутрь. Бесцеремонно и резко. До одури похоже на Дженсона.       Тратить время на растяжку Томас не станет — надо подготовиться. За стеной соседи, нельзя их тревожить криками, нельзя…       Тупая настырная боль заставила взвыть, из глаз брызнули слезы. Когда Томас вогнал член до упора, наступила короткая передышка. Зато атаковал зуд — чертова аллергия на вазелин.       Потом Томас навалился на него, обхватил локтем под шею и начал двигаться. С каждым размашистым толчком выбивая из горла стон, а перед разрядкой вцепился зубами в плечо с такой силой, что мир начал распадаться на желтые кляксы.       Давление на шею ослабло. Минхо раскашлялся, попытался скинуть Томаса, но тот сам слез, помог перевернуться.       — Ненавижу тебя, — прохрипел Минхо, ощупывая плечо. Пальцы мерзко скользили в крови, края ранок пульсировали болью, но отвлекали от той — другой, о которой и думать-то не хотелось.       Томас уселся сверху, ухватил его вялый член и выдохнул:       — Ну прости. Сейчас отсосу и все будет…       Закончить он не успел. Издал тошнотворный булькающий звук и согнулся пополам. На грудь хлынул поток блевотины — каплями забрызгал шею и подбородок.       — Прости, — едва слышно повторил Томас, утирая рот тыльной стороной ладони. — Много выпил… вчера.       Минхо зажмурился — только так можно было сдержать рвущиеся наружу рыдания. Какие еще унижения его ждут? Отвратительно-теплая масса, казалось, разъедала кожу с той же силой, что и вазелин, вонь забилась в нос и осела во рту горечью.       Томас слез с кровати. Дверь ванной скрипнула, шум льющейся воды ворвался в мысли монотонным потоком, помог не поддаться истерике. Через целую вечность он стих: комнату заполнили беззаботное насвистывание, запахи крема после бритья и мятной жвачки.       — Не забудь сменить белье и уборку сделай, — голос Томас заставил вздрогнуть. — Ты тут такой срач развел, что я едва нашел свои вещи.       После хлопнула входная дверь. Наконец-то ушел.       Минхо еле разлепил мокрые от слез веки, утер краем простыни остывшую блевотину и кое-как поднялся. Теперь надо в душ — смыть с себя всю грязь, проглотить вместе с обезболивающими таблетками снотворное и забыться.

***

      Красное облако калечило беззащитное тело тысячами жал. Вгрызалось в плечо стеклянными зубами, просовывало шипастые иглы в зад. Минхо верещал, словно свинья на скотобойне, но все было тщетно.       Потолок комнаты ворвался в глупый кошмар вместе с ярким светом полуденного солнца. Действие таблеток сошло на нет, и теперь внутри нестерпимо жгло при каждом неосторожном движении: на ягодицах и бедрах вскочили зудящиеся волдыри, но больше всего беспокоил укус. Следы от зубов набухли опасным малиновым цветом и напоминали ожерелье из переспелых гранатовых косточек.       Залечивающая мазь справилась бы в два счета, но она давно закончилась, а в Медицинский центр по ерундовому поводу не ходят. Придется обойтись йодом и бинтами.       Потом он наскоро перекусил консервированными сардинами и принялся за уборку. В квартире и впрямь царил бардак. Томас раскидывал вещи, где придется, а после очередного собутыльника или партнера для перепихона, в самых неожиданных местах обнаруживались использованные презервативы, битая посуда и остатки еды.       После уборки он занялся ужином. Раньше они готовили по очереди, но Томас очень быстро начал увиливать, а потом и вовсе заявил, что не просто работает каждый день, а приносит пользу обществу. Не чета какому-то охраннику, который двое суток бездельничает.       — Ты сидишь и протираешь штаны, — неизменно отвечал Томас, стоило напомнить о несправедливом дележе обязанностей. — Охраняешь то, что охранять не нужно. За это время никто к нам не сунулся. Мы в безопасности, купол надежно нас защищает. А вот я полдня занимаюсь переломами, зашиваю раны или вытираю сопливые носы едва родившимся пискунам. Под конец всей этой вакханалии меня могут забрать на исследовательский этаж. Все биотехнологические проекты Медицинского центра разработали с моей помощью.       Слушать его аргументы было невыносимо. В такие моменты Томас походил на Дженсона — то же высокомерие, насмешливый взгляд и надменная улыбочка, и точно такая же вера в собственную исключительность.       Пока в духовке запекалась курица, Минхо нарубил овощной салат и только достал яйца для суфле, как в дверь кто-то настойчиво постучал, а затем без приглашения распахнул. Сердце затрепыхалось, словно пойманная в силки птица. Соня. Так бесцеремонно врывалась лишь она.       Он развернулся и стиснул ее в объятиях. Кажется, мышц на спине стало больше, а вот рыжина волос потускнела, кроме веснушек на щеках и лбу появилась бугристая краснота — жгучее солнце не для белокожих.       Соня взобралась на высокий табурет и начала пересказывать события внешнего мира. Что некоторые страны до сих пор напоминают выжженную пустыню, что Вспышка находит новых жертв, а лагеря для зараженных все еще существуют. В глуши Йеллоустонского парка разведчики нашли пятнадцать иммунов, поэтому не мудрено, что лидер собирается устроить праздник.       Забывшись, Минхо уселся напротив. Жесткая сидушка табурета послала разряд тупой настырной боли. Как неосмотрительно, надо было и дальше стоять.       Соня замолкла и окинула его настороженным взглядом.       — Он опять это с тобой сделал?       Минхо зацепил ногтем щербинку на столешнице, ковырнул. Всяко лучше, чем отвечать.       — Давно пора бросить этого мудака, — сквозь зубы процедила Соня. — Я знаю как минимум еще пятерых парней по твоей части.       — Томас с ними со всеми трахался, — поморщился Минхо. — И не один раз.       — Присмотрись к новичкам, — тут же нашлась Соня. — Половина из них взрослые мужики, всегда есть шанс…       — Забудь. Мне нужен только он. Томасу просто надо время, чтобы забыть.       — Проворонишь свое счастье, пока будешь покорно терпеть, а он все равно тебя бросит.       — Не бросит, — возразил Минхо. — У нас договор. Пока я в нем нуждаюсь, он будет оставаться со мной.       — Оставаться и мучить, — поправила Соня. Она бросила короткий взгляд на наручные часы и поднялась. Томас не хотел видеть никого из ПОРОКа, поэтому желание убраться до его прихода было понятным.       У двери Минхо вновь заключил Соню в объятия и спросил:       — Останешься на праздник?       — Не смогу. Ночью мы улетаем в Канаду. Может, удастся найти то самое озеро. Помнишь его?       — Помню, — словно эхо отозвался Минхо.       Перед мысленным взором возник Ньют. То, как он с возмущением выдернул цветок из светлых волос и то, как посмотрел потом. Обычно в его глазах с легкостью читались эмоции — ненавистной жалости в тот раз не оказалось, лишь сочувствие.       К плите Минхо вернулся с непонятным привкусом стыда. Вытащил курицу из духовки и расставил тарелки, когда он собирался запечь суфле, заявился Томас.       Вскользь оглядев комнату, он на нетвердых ногах проковылял к столу. С размаху плюхнулся на табурет и запустил ложку в салатницу. Промасленные кусочки болгарского перца то и дело соскальзывали, но Томас не терялся, и хладнокровно стряхивал их на пол.       Минхо скрестил руки на груди. Где же извинения? Томас успел выпить, но выглядел вполне сносно, а это означало лишь одно: слезливые покаяния во всех грехах. Похоже, в этот раз вышла осечка.       Томас содрал с курицы румяную золотистую корочку и, наскоро прожевав, сказал:       — Я сегодня на ночь не останусь.       — Имей совесть, Томас! Ты и вчера с кем-то трахался.       — А что, есть какой-то лимит? — Томас продолжил обдирать с курицы лакомые кусочки. — Я же не с одним и тем же трахаюсь. Вначале месяца был Питер, теперь вот с Френки развлекаюсь. А того вчерашнего я так и не вспомнил. Может, это вообще девушка была. Тогда это не считается.       — Не надоело блядовать?       — А ты разве против? — Томас вытер жирные пальцы о рубашку. — Ну скажи уже, что ты от меня устал, что я тебе больше не нужен.       Пришлось поспешно отвернуться. Еще секунда и он бы выбил из Томаса всю дурь. Нет, надо держаться, однажды он пустил в ход кулаки и ни к чему хорошему это не привело. После драки Томас не появлялся целую неделю. Пришлось идти к нему на работу и при всех умолять вернуться.       — Налей мне выпить.       Приказной тон выдернул из тяжких раздумий, но Томас будто и не заметил этого. Он снял рубашку, закинул ее в сторону дивана и забарабанил пальцами по столешнице.       — Запасы алкоголя на исходе, — предупредил Минхо. — Сам знаешь, из пайка его исключили.       — Мне пойти в бар к Джимми? Он, кстати, то и дело интересуется, когда я наконец-то тебя брошу. У него есть жена, но кто знает…       К черту! Минхо достал из холодильника початую бутылку водки, до краев наполнил стопку прозрачной жидкостью и поставил перед Томасом. Уселся напротив и глотнул мерзкого пойла прямо из горла.       Водка расшевелила потаенные желания и подарила смелости.       — Останься сегодня со мной, Томми, — попросил Минхо. — Может, хватит меня наказывать? Я и так делаю все, чтобы заслужить твое прощение. Оставайся, и поговорим о них, вспомним самое лучшее.       — Что именно ты хочешь обсудить? — зло проговорил Томас. — Как ты трахался с моим Ньютом или как мне пришлось из-за твоей глупой ревности убить Уильяма? Не нужны мне с тобой задушевные разговоры о прошлом. Раз в месяц я и так с ними общаюсь.       — Это чертовы звезды, — не подумав, заявил Минхо. — Они также мертвы, как и Ньют с Дженсоном. А я живой. У меня есть чувства и…       Договорить не удалось, глаза словно обожгло кислотой. Разъедающая боль заставила кинуться к мойке. Чертов Томас! Облил водкой, будто он совсем падаль какая…       Умываться пришлось долго. Под неясную возню за спиной, под шорохи и скрипы. Когда он развернулся, то обнаружил Томаса у входной двери — в чистой рубашке и причесанного. Возле комода теперь валялся комок из одежды, расческа так и вовсе оказалась в салатнице. Да он издевается!       — Иди сюда, поцелую тебя перед уходом.       Томас поманил его, и пришлось пойти — осторожно приблизиться и прикрыть глаза. На лицо легли ладони, влажный язык прошелся по выпуклости рубца, повторил его очертания. Когда пришел черед клейма, Минхо расстегнул ремень часов, покорно вытянул левую руку.       Томас тут же приник губами к запястью и долго не мог оторваться, терзая зубами кожу до саднящей боли.       — Оба оставили на тебе свои метки, — сказал Томас, жадно разглядывал вспухший ореол красноты вокруг клейма. — Поэтому мое наказание быть с тобой. Но и твое наказание в том, что я рядом.       Быстрый и страстный поцелуй не дал опомниться и что-либо возразить. Неожиданная ласка всегда сбивала с толку — плавила внутренности с той быстротой, с которой солнце Жаровни расправлялось с гудроном.       — Если бы это их вернуло, убил бы тебя собственными руками, — теплое дыхание Томаса прокатилось по уху волной мурашек, а вот смысл сказанного чуть не ускользнул.       — Какой же ты мудак!       Минхо оттолкнул его, но Томас лишь ухмыльнулся.       — Всего пара слов. Скажи, что больше во мне не нуждаешься, и мы расстанемся. Только хорошенько подумай, потому что второго шанса я тебе не дам.       Запал разом утих. Угроза была реальнее, чем могло показаться. Собрав волю в кулак, Минхо выпалил на одном дыхании:       — Иди, трахайся со своим Френки, а потом возвращайся ко мне.       Разочарование легло на лицо Томаса мрачной тенью. Нахмуренные брови и поджатые губы выдали его с головой. Он ждал иного ответа.       Когда Томас ушел, Минхо подпер спиной дверь и долго стоял без единой мысли, пока закат не расчертил комнату паутиной причудливых теней. Они углублялись и ширились, подсказывали простую истину. Несмотря на спасение, он все еще взаперти, там — в ПОРОКе. Он создал свой личный ад и загнал себя туда чувством вины и страхом лишиться прошлого. И скоро это прошлое пожрет его сущность так же, как неумолимо наползающая темнота расправляется со светом.