My Fetish

Концерт заканчивается. И долгая партия Юнги наконец-то тоже. Тот сипит под конец дня, молчит практически всегда и не смотрит ни на кого. Хосок молча подстраивается под его бок, когда они рассаживаются в минивэне, и жмется чуть к боку своего хена, думая о том, что тому нужно будет отдохнуть. Как только, так сразу. Но старший лишь отодвигается на соседнем месте чуть дальше от него и опирается виском о холодное стекло окна. — Нужно будет поговорить, Хосок, — холодно и отчужденно. Чон лишь кивает, прокручивая фразу хена в голове и раз за разом покрываясь мурашками от интонации и голоса, с которыми она сказана.

***

Они стоят на кухне общежития. И Чон не знает, помнит ли Юнги, но… Но почему все их разговоры происходят именно тут? Перед темным окном, в холодной из-за отсутствия отопления кухне, лицом к спине. Хосок просто не может обернуться, не может встать лицом к лицу с хеном, не может посмотреть ему в глаза. Тишина давит, отчаянно выбивая из младшего тихое «Ну, говори, хен.» Мин молчал долго после этих слов, заставляя Чона содрогаться всем телом из-за периодических вдохов и выдохов. Пока не чиркнул зажигалкой и не поднес к тонким губам вынутую из новой пачки сигарету. — Прости меня, если сможешь? — выдыхает вместе с сизым дымом и кашляет пару раз. «Не смогу, Юнги.» Хосок молчит, мысленно проговаривая слова, что комом оседают в горле и наружу так и не вырываются. — Потому что я очень перед тобой виноват, Хосок, — тот ухмыляется, кривит губы в холодном оскале и смотрит поверх головы Чона, прокручивая в пальцах окурок. Губы Хосока дрожат. Да и сам парень покрывается мелкой дрожью, сжимает кулаки, впивается ногтями в ладонь. «Ты не виноват. Никогда не был виноват. » Мысли, кажется, пропадают из головы окончательно, оставляя после себя лишь болезненную пустоту. — Хочешь поговорить на чистоту, милый? — Чон помнит этот голос. Хриплый, до дрожи волнующий, но такой… Чужой теперь. Голос Юнги. Его, как ему всегда казалось, Юнги…  — Я никогда тебя не любил. Я тебя использовал. Разве ты этого не замечал? — слова Юнги звучат отточенно. Будто заученные на протяжение многих лет фразы. «Ты можешь играть со мной, пока не устанешь от меня.» Чон сжимает в пальцах край рубашки и опускает взгляд в пол и, боясь даже дышать, поворачивается к нему лицом. — Ты ослеп от любви ко мне. Ждал меня в своей постели, покорно исполнял любой мой каприз, делал всё, что я пожелаю, — выдыхает дымом на чужие губы и подбородок. «Кого волнуют мои эмоции, чувства и намерения.» Младший едва слышно выдыхает, и Юнги замечает это мимолетное действие. Замечает, как резко вздрагивают чужие плечи. Замечает, как начинает сутулиться чужая спина. Замечает, как взгляд потухает и скрывается бледными веками. — Я никогда не жалел тебя. — Я заметил, — впервые подает голос брюнет и ужасается: слова вырываются отрывистым шепотом, хрипом, но звучат так тихо на фоне баса Юнги. — Наверное, ты мне и не нужен был, — он словно размышляет в слух о покупке дешевой вещицы. «Зато ты нужен был мне, как воздух, Мин Юнги.» Он вновь молчит, смотрит на Юнги с нескрываемыми болью и ужасом от услышанных слов. — Ты знал, что я провожу ночи в постелях других. Знал, но молчал. Почему, малыш? — Я думал… — О чем думал, милый? Надеялся на что-то светлое и лучшее? Теплился надеждами и слащавыми фразами, что я говорил тебе? Радовался ночам, которые я проводил с тобой? — Радовался… — выдыхает, шепчет и смотрит в потолок, стараясь сдержать непрошеные слезы. Только не помогает это ни черта. — Я отобрал тебя у всех. Ты был только мой. «Но ты…» — Но я никогда не был твоим. И даже не собирался быть твоим, Хоби, — усмехается как-то недобро и щурит левый глаз. — Я… Знаю… — выдыхает себе под нос. — Помнишь, как ты пытался сделать мне приятно, предложив провести вечер за просмотром фильма? А я разозлился, и к чертям. Ты тогда убежал в свою комнату и заперся там. Хосок припоминает. Кажется, это было спустя две недели после начала их странных отношений. Он тогда провел пол вечера, пялясь в потолок и сдерживая рвущиеся наружу обиду и разочарование. — Я не понимал. Мне ничего не нужно было от тебя, — тянет слащаво и протягивает ладонь к его лицу, приподнимая его за подбородок и приближаясь к мягким губам. Хосок думает, что все это окажется лишь глупой шуткой. Шуткой, которую Юнги прервет немедленно, поцелует и лишь рассмеется от растерянности младшего.  — Ты был лишь игрушкой в моих руках, — выдыхает спертым дыханием на чужие губы и наблюдает за той разрастающейся болью, что отражается в глубине чужих глаз. «Ты можешь сломать меня если это то, чего ты хочешь. Ведь я игрушка.» Все внутри Хосока разбивается после произнесенных слов. Ласка... Нежность... Любовь... Все сейчас кажется таким холодным. И даже тонкая тень надежды, что таилась в глубине души, растворяется в омуте горечи и печали. Чону больно. И самое ужасное в этой боли — обреченность. Он расслабляет сжатые до этого ладони, расслабляет напряженные плечи и глаза неожиданно прикрывает, не боясь непрошеных слез, потому что знает — они будут чуть позже, ведь от болезненных слов их попросту не будет в эту минуту. Не будет и самого Хосока. Единственное, что у него оставалось все это время, проведенное с Юнги, — это вера и натянутая фальшивая улыбка на некогда искусанных Мином губах. Но даже сейчас происходят необратимые вспять процессы — младший медленно, но верно теряет самого себя. Теряет веру в самого себя. — Мне хотелось жёстко иметь тебя. Иметь во всех позах и местах. «Когда я стану бесполезным, ты выбросишь меня прочь.» Юнги заканчивает свой монолог, изредка перебиваемый тонкими фразами Чона. И от его слов веет ледяным спокойствием и не менее ледяным холодом. Тем, что сковывает движения и заставляет замереть. Отбрасывая потухший остаток сигареты куда-то в сторону, предварительно делая последнюю затяжку, Юнги прижимается к губам Хосока. Чон запомнит этот поцелуй. С явным привкусом горечи, из-за пережитого сейчас разговора, удушающего дыма, что покоился в легких старшего, и соленых слез, которые все-таки тянутся по его лицу, перепадают на губы и смешиваются с губами Юнги. - Ты всегда хотел быть хорошим мальчиком. Но ты забыл, что твое место было на коленях у моих ног, - отстраняясь, выдыхает старший. Последняя фраза отдается ноющей болью в груди, заставляя лицо искривиться в гримасе тихого ужаса и отчаяния. Но ведь Хосок знал, знает и будет знать, что слова Мина - правда чистой воды. Когда Юнги уходит, Хосок валится с ног, сползая по стене до которой успел сделать три шага. Обхватывает руками длинные, согнутые в коленях, ноги и смотрит в противоположную стену. - Влечение - странная вещь, - тихо шепчет Чон. - Вроде бы оно наше, но мы перед ним не властны. Вроде бы мы решаем, как нам поступать, но, на самом деле, влечение часто решает за нас, толкая на самые странные, безумные поступки. Кажется, Чон Хосок, ты и сам не заметил, как в порыве одного из таких безумных поступков шагнул в бездну, имя которой Мин Юнги.