Ну что, страны, в бесконечность и далее?!

Быстрое перемещение весьма удобная штука. Только что был тут, а спустя миг ты уже там. Вот и Ванька, благодаря своему деду, перенёсся вместе с Гилом за пару мгновений из ледяной пещеры на славянскую ферму. Почти у порога дома оказались. — Ве! — Испуганно подскочил Ита, дремавший до этого на лавочке перед домом. — Гилберт? Иван? — — Феличи! — Обрадовался Ванька и двинулся на итальяшку, широко раздвинув руки. — Поди сюда! — — ВЕ!!! — Взвизгнул побледневший внук Рима и юркнул в дом, громко зовя Людвига. — Э, русский, ну и какого это было? — Возмутился прусс. — Извини… Я на радостях… — Потупился было Ванька, но услышав причитания Феличиано, снова засиял. — Аха! Значит, Людок в доме! — — Э! Я первый! Он — мой брат! — Гил поспешил к двери, но был остановлен теснящим его Ванькой. — Наш брат! На~аш! — — Ты ещё, блин, вспомни, чё в Совке все было нашим! — Огрызнулся Гил, пытаясь прорваться к двери раньше Ивана. Но упертый русский не сдавался. Зажал дверь своей не маленькой пятой точкой, а после и всей спиной навалился, чтоб пронырливый прусс не проскользнул. А то ж ему и щелочки хватит, с его-то тщедушной тушкой. Котовасию прервало грозное с неба: — А ну! Кто во владения явился?! — Сверху спикировало несколько темных грифончиков. Их бессменный лидер — Тэллоу, отважно шагнул вперёд к нарушителю, но тут же застыл в удивлении. Уж кого, а Брагинского никто из них не ожидал увидеть. «Он же в плену! У самого императора зла в плену!» Ну а Гил, воспользовавшись тем, что Ванька отвлекся, шмыгнул в дом. А на встречу ему уже неслась гора мышц, в лице младшего братца. Прусс ничего сообразить на успел, как оказался в крепких объятиях Людвига. Очень крепких. Аж дышать трудно стало. — Силен, бро!.. Ваньке фору дашь!.. — Прохрипел Гил, пытаясь обнять брата в ответ, да и уткнулся тому лбом в плечо, чтоб скрыть подступающие слезы радости. И судя по всхлипам над ухом, Людвиг тоже дал волю эмоциям, хоть и скупую. За него все эмоции выплескивали Феличиано с псом Людвига — Рольфом. Итальяшка одновременно смеялся, плакал и отплясывал какой-то бойкий танец под звонкий лай прыгающего вокруг обнявшихся братьев пса. В этой суматохе никто не замечал следователя Нильски, безмолвно наблюдающего за братской встречей. Да, вовремя он сюда приехал. Сможет получить информацию из первых рук. Поистине огромная удача после череды невезения и головных болей. А веселье все продолжалось. Наплясавшись, Феличиано тоже полез обниматься, ещё и Рольф стал громко скулить, требуя внимания. — Ща, ща! Всех обниму! — Гил нехотя отпустил брата и обнял прильнувшего к нему Феличиано. И только сейчас увидел из-за низкого итальяшки постороннего мужика. — Wer ist das? А, я вас уже знаю! Вовремя вы тут, герр следователь! — Ухмыльнулся он. — Я как раз правосудию сдаваться собрался! Только с братухой пообщаюсь. И с тобой, Феличи, и с тобой… — Обнял испуганно пискнувшего Иту. — Дайте мне время до вечера, лады? — — Д…да… Конечно… — Кивнул все ещё ошарашенный Алекс Нильски. — Вы… Вы ведь никуда?.. — Не! — Хмыкнул прусс. — Я ж обещал!.. — Вспомнив на миг голубой омут доверчивого взгляда Тангеанки, Гил мечтательно вздохнул, но тут же встрепенулся и, дабы скрыть смущение, перевел тему. — Капец я скучал по всем, но надо мне сдаться. Мы ж, Бро, с тобой — законопослушные, да? — — Брат… — Людвиг едва сдержал порыв снова обнять братца. Все ещё не верилось, что Гил вернулся из плена САМ. — Так как ты… вы с Иваном сбежали? — — А я тебе щас расскажу! Пойдем присядем что ли, братуха? Я щас тебе все-все растреплю, как мы от рогача драпали! Вы тоже можете послушать. — Кивнул он Алексу. — Можете даже под запись, мне скрывать нечего. Ванька потом подтвердит. — Чуть ранее… Ваня, обернулся на грозный окрик и расплылся в улыбке: — Ой, это же мои пта~а~ашки! Явилися, не запылилися! Дай-кось я на вас посмотрю, птенчики мои махонькие! — Ваня тут же отлип от двери и не обращая на быстро пронырнувшего в дверь Гилберта, двинулся на встречу птенцам. И пока Теллоу офигевал от возможности увидеть своего попечителя, Ваня уже обнял и расцеловал чуть ли не каждую птичку: — Какие вы все… Выросли, вымахали, взрослые… тьфу, пополневшие стали! А то больно смотреть на вас было, перья да кости! Будто ворОны тощие, с помойки побирущие… Красавчики какие, аж перья блестят! Вкусно хоть, нравится как кормят? — — Вкусно… — кто-то чирикнул и робко спросил в лоб: — А как же вы улетели? У вас и крыльев-то нет… ни железных, ни своих… — — Мне Дедушка мой помог! А ему… — Ванька осекся, ведь несмотря на насмешливость к ним самим и нарочитую грозность перед Зургом, Ворп просил чтобы они не болтали про то что он взял божка с собой. Было это сказано наспех, очень торопливо и даже кажется не при Гиле, но… Ванька посмотрел на раскрытые клювы и блестящие от любопытства и удивления глаза и уклончиво ответил: — Да так, своевольничал Дедуля, пробрался в корабль и улетел к Зургу на планету. Помог чем смог, ему местные пухляши помогали, благодарили, говорили слова хорошие, словом — молились и от этого у него силушки богатырско-божией прибавлялось. Спас он нас, улетели мы оттуда. От Альянса сбегать не будем, что с нами решат, то и станется, но пока… Пока я тут останусь, а Гил хочет сразу сдаться. А, ну он уже с братом толкует, ах ты ж хитрая жопа! — услышав возгласы, лай и радостные вскрики, Ваня было подбежал к двери, послушал и, улыбнувшись, отошёл к птенцам вновь. — Лааадно, мешать не буду, но ж-ж… жук он ещё тот! — смутившись своих «малышей», вывернулся Ваня с ругательствами. И тоже насел на птенцов с расспросами: — А вы как? Что делали? Как живётся? Как работается? Не скучали? — — Нормально работается! — Чирикнул кто-то сзади, из кучки светлых птах. Его темные собратья покосились в ту сторону, вроде и не сердито глянув на сородичей, но чуть вздыбив перья на шеях. — Нормально… — Кивнул Тэллоу и, чуть подумав, добавил: — Почти нормально. — И пояснил на Ванькин недоумевающий взгляд: — Что подальше от дома, все хорошо растет. А что поближе к дому, чахлое, как… — осекся, не решившись высказать русскому бугаю привычную в грифоньих кругах жаргонную фразочку насчёт более слабеньких светлых сородичей — «блеклые задохлики». — В общем, у дома нормально растут только… М-м… Как их там?.. зелёные, на ползучих длинных стеблях… — — В пупырышках? — Ванька хитро прищурился. — В пупырышках. — Серьезно кивнул птах, не поняв намека на шутку. — Огурцы! — Снова чирикнул кто-то сзади. Темные птенцы снова покосились туда, но уже с явным недовольством, да и перья на шеях у них вздыбились прилично. Тэллоу тоже невольно распушился, хоть и старался не подавать виду, что подобное неуважение его задело. — Странно конечно… — вздохнул Иван и оглядев птичью стайку, вновь улыбнулся: — Ну да ничего, где наша не пропадала! Найдем всем проблемам решение! Может им удобрений не хватает, вдруг там почва бедная. Ничего, не пушитесь, птички вы мои, все нормально, — приняв ерошесть птенцов на счёт недовольством на урожай, Ванька вдруг оглядел их всех со всей серьезностью. — Надость вас Дедушке показать. А то негоже, я вас не представил и вы будто неродные тут. Он поди видит что здесь что местные, что мы, а вас доселе и не было. Надо вас ему показать, познакомитесь заодно. Только вот когда… Завтра… То есть уже сегодня приедет президент и коммандер. Президентша — бумаги подписывать, коммандер — забирать подарочек от этого чорта рохатого, чтоб его… Дедушка и я заняты будем. Может, после? Вас научить что говорить и как себя вести или сами справитесь? — прищурившись, он с любопытством оглядел своих пернатых подопечных, ему было интересно кто как отреагирует. — А чего нас учить?.. Как отвечать… Он же не?.. За плохой ответ… — Послышались робкие шепотки. Все птахи уже наслышались от семейства Мунчаперов про нового защитника. И естественно им было боязно. Это как когда они ещё жили на грифоньей космо-станции. Когда заявлялся какой-нибудь новый главарь, птенцы вечно гадали — нормально ли с ними будут обходиться или нет? И если там хотя бы самых темных грифончиков не обижали, то неизвестно, что тут будет и как себя поведет дед Ивана. А то, что он очень сильный, это пернатые отроки уже поняли. Кто попало точно не отнимет у Зурга его собственность. Как-то раз грифоны уже рискнули быковать, за что поплатилась вся планета. Кстати, насчёт этого… — Зург мстить будет. Говорите, он… рогатый… подарочек прислал? Это плохо. — Угрюмо буркнул Тэллоу и, под испуганные кивки сородичей, добавил: — Он нашу планету почти уничтожил. Все болели… перья сыпались… Он всегда мстит. — Не знал юный птах, какие страсти творились недавно на орбите планеты и у одного из полюсов. — Не-а, не накажет! С чего бы ему вас наказывать, вы сами по себе, он — сам по себе. Правда если врать будете, ему это может не понравиться. Морозить будет. Но я за вас заступлюсь, родненькие вы мои, вы же всё-таки трудные подростки, на перевоспитании у нас, откуда вы можете знать как можно, а как нельзя. Про врать, поди знаете что это плохо и что воровать плохо, ну и все, а что вам ещё там оставалось? Это не вы такие, это жизня такая. Дедуля поймет, таких перевоститанников он понимает, если они на честный путь вышли. А Зург… Ну посмотрим. Вот договорится Дедушка с Альянсовским президентом, те и рады будут что раз он согласен на то что бы еду отдавать и помощь взамен предоставлять всякую разную, то может и в медицине не откажут? Она у них очень продвинутая, они даже рак вылечивают, что им какие-то язвы! Так что даже если заболеем все разом, то нас всех вылечат. А про эту ракету… говорят она не взорвалась, нашлась спасительница и обезвредила ракету. Подробностей не знаю но в ракете она была, вот так-то. Так что пернатые мои, думайте что там случилось, только промеж собой, ладушки? Другим особо не чирикайте. А я потом, как секретность снимут, расскажу в чем там дело было. Не бойтесь, пташки, мы вас в обиду не дадим, всё будет чики-чики! — ободряюще подмигнул Ванька. — И дедушку не бойтесь, он… не то что робких не любит, просто смотрит каков человек сам по себе. Если боязлив, то доверия к такому меньше, дескать не сможет в трудной ситуации действовать как надо, растеряется. Но обещаю, я заступлюсь за вас, мое слово крепко. — «Хорошо бы, если так…» — Как один подумали недоверчивые темные птахи про славянского деда. А Тэллоу и вовсе мысленно вздохнул. Что поделать, он всё ещё скучал по былой жизни, по тому как тот черный птах везде его пропихивал и хвалил. И все у него получалось. Не то что тут — все вянет на корню, хоть тресни! А вот светлые приободрились. Хорошо тут. Заступаются за них, интересности рассказать обещают. И за ум никто не шпыняет. Может и хозяйский дедушка тоже такой же хороший окажется. Здорово, если так. Внезапно все поежились. Полуденный жар сменился ощутимым холодком. Да даже листья на верхушках ближайших деревьев слегка побелели, а над крышей дома и вовсе зазмеилась морозная дымка. — Ой, мне надо уже уходить… — спохватился было развеселившийся Иван и, потерев ладошки, подул на них. — Иду я, иду! Надо уходить уже… — пояснил он птенцам, — не хочется, а надо… Ну я вроде как тут ещё… Может Дедушка меня вымолит… И меня не заберут… Ну ничего, после переговоров я с вами ещё побеседую… Да и Дедушка — тоже, — погрозив пальцем в воздух кому-то, Иван вновь заулыбался. Птенцы зашептались-зачирикали, эта кратковременная встреча не принесла разрешения сомнений и тревог, скорей больше добавила. Рейнджеры здесь, могут забрать Ивана, какой-то божок — добрый он или злой? Ещё планету никто не посещает, а значит не будет поставок еды и семян… Бомба эта, возможная месть Зурга — кто знает что он натворит ещё или уже… С другой стороны — как хорошо что Иван вернулся! И сестры будут меньше плакать и Наташа будет повеселее, может наконец обратит внимание на птенцов, а то в последнее время она особо с ними не вечеряла. То настроения нет, то заботы, то сестру успокаивает, то с гостями общается… По словам хозяина сам Дедушка может тоже будет поласковее с птенцами, если они себя хорошо поведут, а уже как месяц вся эта птичья ватага ведёт себя не то что хорошо — просто отлично! Никогда ещё эти птички не были такими самостоятельными и смирными паиньками. И где научились, ведь у себя дома они жили как придется, лишь бы поесть и поспать, а там хоть черная дыра под клювом разверзнись — ни о чем не побеспокоятся. Конечно некоторая неряшливость за ними наблюдалась, но все же, их манеры стали гораздо лучше чем дома. Да и ракету эту уберут. Вот только рейнджеры… Теллоу слегка нахмурился, ему не очень хотелось ещё раз встречаться с этими бравыми воинами. И хотя их командир отнёсся к птенцам благосклонно и не стал на них кричать и возмущаться и даже похвалил птенцов, работающих в то время на огороде и во дворе, но все равно что-то всё-таки беспокоило птаха, какая-то неприязнь к этим людям у него была. Поэтому он лишний раз старался не отсвечивать и в тот раз за старшего остался светлый птах, Свелл. — А… Вы точно останетесь после того… Как все уедут? — спросил в спину русскому Теллоу. Не то чтобы ему было неприятно сидеть с Натальей, но он если честно признаться все же благоволил немного больше к Ивану. И его внезапный отъезд и последующие за ним события встревожили птица. — Огород сохнет… Не можем понять в чем дело. Нужно чтобы вы посмотрели. — Девушки хоть и показали хорошими огородниками, но Телоу искренне считал что такая работа больше подобна мужчине, ведь мужчина хозяин своей земли и лучше знает что надо делать если сама земля плохая и овощи не растут. — Не уеду, — развернувшись, Иван понял что за пустяковой просьбой птенца скрывается беспокойство за него самого и нежелание отпускать его куда-либо. — «Хозяин ему нужен. Наставник. А я путешествовать изволил», — кольнула совесть русского. — Не уеду, я сам попрошусь, чтобы меня здесь Дедушка подержал будто в тюрьме. Пусть здесь срок начну отбывать, вроде так хозяин планеты может повелеть, если захочет. Мы с Гилушкой сами пришли с повинной, должны принять во внимание, должны уступить. Посмотрим, — забормотал Ваня и приобняв птенца, уткнулся ему носом плечо, слегка нависая над ним. — Не бойся, пташка ты моя, Теллоу родненький, пару дней я точно с вами буду. — Теллоу почувствовал как легко шевелятся перья около ключиц от дыхания Ивана и тревога за Россию немного отступила. — Спасибо, — неловко буркнул он, и тихо выскользнул из объятий, а то птенцы опять уже шепчутся. — Я… работать пойду. Простите. — — Прости и ты меня, вроде и не виделись всего неделю, а будто — целую жизнь. Извини, я помню что ты не очень любишь обниматься, но это я не устоял. Это я виноват. А то шепчутся всякие… — отстранившись, Ваня лукаво обвел глазами птенцов. — Не шепчемся… То есть… — — Мы тоже хотим! — чирикнул кто-то. — Ах вы хитрые! И молчите! Да я вас… затискаю всех! Перья помну, будете знать! — расхохотался хозяин угодья. Пару минут всё-таки пришлось потратить чтобы заобнимать всех, но вот птенцы разошлись по делам, а Ваня направился туда, куда лежала его душа — к братцам-немцам, в дом. Туда, где слышался звонкий смех Феличи, громкий лай Рольфа и хвастливая речь Гилберта. — Короче, замес там был жёсткий! Ванькин дед устроил расколбас… в смысле — диверсию. Морозить стал все вокруг, рогатого гада ругать, а пока тот был занят Морозом, мы закончили в авто, я его завел и по съеба… свалили, короче. А, ещё перед стартом захватили одного из местных жучков, он нам помог стену пробить в ангаре для побега. А потом как стартанули! Я на раз обошел все хвалебные планетарные охранные системы рогатого! Не сложнее, чем бочки на автодроме объезжать, братуха! Спасибо тебе за тот абонемент в автошколу. Великий я показал класс и доставил нас с Ванькой домой! Ксе-се-се!.. — — Гил крутой!!! — Воскликнул Ита, восхищённо глядя на старшего немца. — А то! — Гил горделиво ударил себя в грудь и обратился к сидящему поодаль Алексу. — Так все и было. Честное рыцарское даю! Все записали? — — Да, но… — Алекс чуть наморщил лоб в раздумиях. Рассказ был увлекательный, но для официальных показаний не годился. — Чё, бюрократам такое не зайдет? — Хохотнул прусс. — Не боись, дам я более подходящие показания. И сдамся официально. Дайте только с братухой пообщаться денёк! — Гил приобнял одной рукой притихшего братца. — Погулять по окрестностям, посмотреть на проделанную им работу. — — И птенчиками моими! — Раздалось из окна радостно. — Людвичег, Феличка, подите сюда! — Ита пискнул от неожиданности и юркнул к Людвигу на колени. — Аха! Правильно! Так легче будет обнять вас обоих! — Ошалевший от радости встречи с названным братом, Ванька вдруг полез в окно на глазах изумлённого следователя и ахреневших сородичей. — Ванька! Ты, бля, какого х… Ты… имей совесть! — Гил тоже подорвался с места, закрыть собой драгоценного братишечку. — Тут уважаемые люди! — Кивнул на Алекса. — А ты в окна вламываешься! — — Ну сказано же, Гилушка, славяне — не такие как европейцы! Мы — не-стан-дарт-ные люди! От нас можно ожидать чего угодно! — по слогам произнес русский, перелезая через окошко. — Даже мой Петька прорубал окно в Европу, а не дверь! Ну так, одним глазом заглянуть, что ж там деется в этих ваших краях! Здравствуйте и вам, гость дорогой! Не обращайте внимания, просто тут один белобрысый так дверь подпёр что я уж решил — не пущают, значит надо в окно! На бра~а~тика старшего глянуть, аха! А то ведь обидно будет, он за-ради нас со своим старшим свидеться сквозь кордон прорвался, дело поди сурьезное, наверное и меня хочет увидеть, а~а~а? — обратился Иван сначала к Алексу, а затем и к Людвигу. — Ja! — Людвиг попробовал встать из-за стола, но с Итой на коленях было мало места для маневра и он остался сидеть. — Я рад, что вы оба вернулись домой из того страшного места. Врагу не пожелаешь там оказаться… — обнял задрожавшего итальяшку и перешёл к более приятной теме. — Я тут пытался, в ваше отсутствие, помочь тут по хозяйству. Мы с твоими, Иван, подопечными завершили баню и возвели ещё несколько хозпостроек. Они оказались довольно умелыми работниками!.. — — Ве! Людвиг их гантелями приворожил! — Перебил его Феличиано. — Подарил им самые лучшие свои гантели, они теперь вечерами их тягают и радуются! И Людвига слушаются! — — Ого! Русеешь, Людвиже, наскоком все берешь? Умнички вы все мои, столько всего сделали! Пойду гляну потом, я вас сей же час хочу поглядети! — Ваня наконец подошёл к нему и съёжившемуся, но до сих пор не убежавшему с колен итальянцу и, с широкой улыбкой, распахнув руки, двинулся на них, сияя грозной добротой: — Дайте мне вас обнять, любимые мои! — — Вее! — тонко воскликнул Феличи, уткнувшись Людвигу в подмышку. — Вань, в последний раз говорю — не пугай людей! — рявкнул Гилберт. — Имей совесть! Добро наносить и причинять потом будешь! Будь адекватным человеком, не дури! — — А… Я разве… — опешил Ваня и вдруг увидел что Феличиано так испуганно съёжился на коленях у Людвига что стал напоминать испуганного ребенка, да и сам Людвиг пытается успокоить не то всхлипывающего не то тихо причитающего на итальянском извечного трусишку. — Хм… Это видно что-то не то… — смутившись, пробормотал Ваня и вдруг присев на корточки, обратился к Феличиано на итальянском, говоря ласково и чуть напевно: — Piccolo sei mio, Feliciano, mi dispiace, mi dispiace il terribile barbaro-Rus. Non volevo spaventarti affatto con la tua voce forte e il tuo comportamento orribile. Volevo solo abbracciare il mio fratello di nome Ludwig, perché non lo vedevo da così tanto tempo. Volevo parlargli, scoprire come stava… E non spaventare voi due, onestamente, onestamente! Vuoi che la Santa Vergine Maria lo giuri?[1] — Si… Та… Та! Кхочу, кочу! — пролепетал Феличиано, поворачивая мокрое от слез лицо. Он сколько не испугался, сколько опять запаниковал перед плохим неизвестным и непонятным, вот и слезы сами брызнули из глаз. — Та… таваи… И… прошу прощения за слезы. Вы так неожиданно вернулись. А вы ж… же… Сеньор Иван… Вы же… — Ита мелко задрожал, вспомнив ту страшную трансляцию с награждения. — Вы же сердились на донну президента. И я малость… — Виновато посмотрел на Ивана и тут же уткнулся Людвигу в грудь. — Не пужайся, sole mio, я теперь не такой страшный, — заулыбался Иван, и придвинулся к итальянцу ещё чуть-чуть: — Клянусь именем Пресвятой Девы Марии, ее мужа святого Джузеппе и спасителем нашим Иисусом Христом и святым Духом, я теперь не такой, честное слово! Не могу сказать почему, это как следствие ска~а~ажет… — Ваня покосился на следователя, внимательно наблюдавшего за происходящим, — Но скажу что ежели это повторится, то меня Дедушка остановит! Он поймет что со мной не так и начнет меня морозить. Это помогло, слово даю! — округлил глаза славянин и тут же почесал в затылке, — Правда я этот момент плохо помню… Помню что вздорил с Гилом и потом у меня был отходняк, но-о-о-о… Потом пришел дедушка и мигом подморозил меня и у меня в голове сразу прояснилось! Такого даже после рассола с аспирином после похмелья не случалось, прям резко все произошло, как в тумане все было и вдруг — р-раз! И я стою, будто трезвый в понедельник в пять-шесть утра и мне на работу… Ну честное слово, Феличи… дай хоть ладошку подержать… ты такой carino e piccolo что тебя так хочется обнять, но-о… я боюсь тебя нечаянно затискать… Дай, ладошку, пер фаворэ, я осторожно… Или хочешь… Обними меня сам, я не против. — — Вее… — Феличиано вновь поднял голову, он уже смотрел на Людвига. Смотреть было неудобно и он в конце-концов опять прилёг как и лежал. — Дай, раз он просит, Италия, — раздался голос немца откуда-то сверху. — Но только в моей. Рассердится — значит пострадает моя рука. А это он вряд ли себе простит, да, Ваньа? — — Агась! Не прощу и от Гила втык получу, даже не сумлевайся, Феличи! Он хоть и маленький, а дерется… больно, между прочим! Чисто Петька с наточенными шпорами! — — Э, я не такой крикливый! — с деланным недовольством отозвался прусс. — И потом, мы же договорились, я — коршун! — Коршуны особо когтями не дерутся, в редких случаях только. Да и крыльями по мордасам не бьют. — — Ну ладно, коршун, так коршун. Но со шпорами, идёт? — — Идёт, — довольный старший брат хмыкнул и кивнул Феличиано, — Дай ему руку, ну видишь же, у русского приступ нежности. Он в такие моменты всю душу вынет, но своего добьется. — — Душу выну, подую на нее аккуратненько, полюбуюсь и обратно осторожно положу! — тихо рассмеялись рядом. Хоть и боязно было Феличиано давать свою руку этому славянину… Все же очень непонятно что с ним, то он злой был, а сейчас улыбка до ушей, то раньше он как посмотрит — сердце в пятки уходило, мамма миа! А сейчас глядит ласково, будто по голове взглядом гладит и вроде… спокойней с ним становится… И Феличиано решился. Робко сунул ладошку, сначала одну, потом закрыв глаза и повернувшись — другую. И… Будто утонул в чужих, но мягких мозолистых руках. — «Руки Людвига не такие!» — почему-то первой мыслью итальянца была эта. А потом и вторая: — «Как так можно? Он явно много работает, я чувствую мозоли и они старые, но… руки будто мягкий и теплый хлеб!..» — и итальянец сам потянулся вперед чтобы проверить пахнут ли руки Брагинского хлебом. А Ваня ему даже не препятствовал, раскрыл ладони и чему-то улыбался. — Вее… руки очень мягкие… но бугорки… Много работал, си? — — Очень!.. — радостно откликнулся Ваня. — И тогда и недавно… Гил, помнишь нашу гонку на тракторах? Ты ещё так комментировал, мне говорили… А у меня — ветер в ушах!.. — — Он тогда у батьки Мунчаппера выиграл, молодец, русский! Моя школа! Садись, Вань, вот ещё стул тебе, — и Гил поставил рядом с братом табуретку. — Пусть твоя, я не спорю… — Выяснять кто тут любитель быстрой езды и вправду не хотелось, тем более что Феличиано осматривая и трогая его руки потихоньку продвигался все ближе и ближе к Ивану и пришлось сесть на предлагаемый стул. А Феличиано, вдруг взяв руки Брагинского, положил на свою голову, слез с колен Людвига, присев практически на край табуретка Ивана, прижался к Ивану и ласково улыбнулся: — Разрешаю, ве-е… гладьте… — — Как маленького миленького котенка? — Ваня конечно удивился, с чего прям такие нежности, он же только руку просил, но… Он был в курсе что Феличи бывает тоже очень ласков в плане тактильных объятий. — Си, сеньор Иван, си. Я решился. Вы сейчас такой добрый… Руки даёте… Это важно для доверия. Помните — вы сами дали свои и сами разрешили гладить себя… Гладьте и вы. — — А как же Людвиг? — деланно удивился Гилберт, глядя на эти нежности. — Ох, Людвиг… — Иван виновато скользнул по нему взглядом и заглянул в лицо Феличиано, ну по крайней мере попытался, итальянец так прижался к русскому под бочок будто и впрямь котик какой: в глаза не смотрит, щурится и требует ласки. — Ну… Людвиг… Людвиг, ты извини… — — Ничего страшного, Иван. Я вижу, я понимаю. От этого плаксы попробуй избавься и оттолкнуть — он же обидится. Гладь, раз даётся. Такой шанс! Я сам вас двоих обниму как смогу. — И младший немец тоже чуть подвинулся приобнял этих двоих как смог. — Как хорошо что ты вернулся… — плевать что этот шепот слышит даже следователь, но Mein Gott, как же он скучал по своим братьям! — Сердце не в том месте было все время как ты пропал, все думал и думал, как же вы там… Знаешь… я бы и туда полетел да вот… И не пускают и боязно, прости, и куда я Италию дену! Он же за мной побежит! Я и не… — чувствуя что в глазах влага, Людвиг и вовсе отвернулся. — Правильно что боялся. Не надо было тебе туда лететь. Да и не пустили бы. А представь как бы твой брат бы разорался, прибудь ты туда один? Не, правильно, не терзай себя, не стоит. — Иван попытался дотянуться до Людвига правой рукой, левую он всё ещё держал у Феличиано. — И я ему говорил — не надо, ве-е! — вскинулся Феличиано, встречая разговор, — там стра-ашно! — — Вот и правильно что говорил. Не мучайте себя, все ведь прошло, все хорошо! — Иван как мог попытался успокоить этих двоих и кажется у него это получилось. — Как хорошо что мы вернулись… — рядом справа стукнуло и Гилбер плюхнувшись рядом просто прильнул в Ваниному плечу: — Как же я рад что мы выбрались из этого дрянного места! — — Милые вы мои… — расчувствовался Иван, умиляясь, — какие же вы… Спасибо вам… — — Вот и как я мог оставить его одного у Зурга? Он бы загнулся там с тоски! Да и меня б… — Гил поежился, — сожрали бы нафиг. Они ж окружили, те людоеды! Не, если б не Ванька, я б попробовал свалить, до последнего боролся бы! Но вот это вот дитя великовозрастное! — Чуть подколол он хлюпаюшего носом Ваньку, но беззлобно, любя. — Так что, как только день закончится, везите меня на планету Столицу. Моя совесть чиста, мне бояться нечего. Любой полиграф докажет, что я не вру. Ну все, Вань… — похлопал русского по плечу, — хорош слезки пускать, аки фройляйн. А то увидят твои птичьи сорванцы, слушаться перестанут. — — Нууу и пуусть! — улыбаясь, шмыгнул носом Ваня. — Они меня тоже полюбили, я тоже для них хозяин! А что плачу… Так все плачут, подумаешь глупость какая… это я от радости что домой вернулся! В сорок пятом тоже все плакали, что мои что ваши… Не обижайтесь что вспомнил, Людвиг, Гилушка! Просто говорю — хорошо что ваши хотя бы тогда прозрели и поняли… После кина поди валерьянки да нашатыря не запастись было? Нюхательной соли мешками возили? — — Было дело… — смущённо буркнул Гил. А Людвиг, видя недовольство брата, пояснил: — После войны русские, с англичанами буквально отводили в кинотеатры людей целыми толпами, кто уцелел, и предлагали смотреть кинохроники. К чести Ивановых солдат, прошу это зафиксировать, людей насильно никто не гнал, именно что рекомендовали. Из кинотеатров многие уходили сами — не только женщинам было дурно. Но опять же — никто не задерживал и не заставлял смотреть до конца. Но зато до людей дошло что мой начальник творил. Прости меня, Ваня, — посмотрел на Ивана и в его светло-голубых глазах опять плескалась вина и стыд за содеянное, но взгляда ариец не отводил, держался как мог. — Прости… Как ты там говоришь… Дьявол дёрнул слушать этого оратора в пивной? Ну вот да, точно дьявол. И этого диктатора с рогами я вряд ли я тоже буду слушать — он же не словом, а делом показывает свою садисткую сущность! Не заманивает, льстивых речей не говорит, к светлому будущему не ведёт, а прямо показывает что у него будет! Не понимаю, неужели он и вправду такой человек и ему вот это вот все… нравится? Я о Зурге. — — Дурной он, ребятушки! Не в своем уме! — Донёсся из окна мужской голос. — Я ж его, когда морозил, пытался понять — отчего он такой? Ты не поверишь, Ванечка… — голос замолк на секунду и за окном материализовался бог холода. — Простите, гость дорогой. — Чуть поклонился побелевшему от шока Алексу. — Не представился — Морозко я, он же — генерал Мороз. Не пужайтесь меня, я хороших людей не обижаю. Лиходеев только, как Ванькиного обидчика рогатого. И то он блаженный какой-то оказался. Нет в нем мыслей человеческих, только злоба и властолюбие. А с хорошими людьми я завсегда дружить готовый. Кстати о дружбе… Вань, нам пора. Послы заморские… то бишь — инопланетарные изволят прибыть ближе к вечеру. Так бы я ваши посиделки не прерывал бы. Но пора, внучек, пора. — — Деда! — вскинулся парень и прижав к себе, затихшего итальянца он машинально начал его укачивать, — но как же, деда! Неужто совсем-совсем ничего человеческого не осталось? Я не про то, как он меня блазнил и ласково уговаривал я про… вообще… Неужели он совсем черен от своих мыслей дурных? — и увидев, что Морозко кивает, вздохнул грустно, склонил голову к макушке любителя пиццы и пасты, поцеловал слегка: — Эх-х, жаль. а я думал… Все же жаль когда человек да с такой душой… И что делать с ним, как поступить… Одно знаю верно — хорошо что мы все от него сбежали. Ну что, маленький, что Феличи, успокоился? Я теперь для тебя не такой страшный? Отпустишь меня? Не будешь больше бояться? Будем общаться? — — Си… — убаюканный Феличиано, полулёжа на руках Ивана испытывал странные чувства: его все ещё тревожило что Росси может быть опасен, но он понял что так же Иван честно поклялся его не трогать и судя по всему — он оказался вменяемым. По крайней мере в этот момент… — Только я… Опасаюсь. а вдруг ты придёшь и будешь опять таким… Опасным! Я к тебе с объятиями, а ты на меня — с кулаками, ве-е! Стра-ашно! Что мне тогда делать? Плакать? Убегать? Людвига может и… не быть рядом, ве-е! — успокоившийся было итальянец опять начал жаловаться и нервничать. — Хм… Пожалуй лучше убеги. Я сам не помню что со мной случается в эти моменты… Гил сказал что я как не в себе был, ничего не слышал и не видел. — — Да ты и слушать не хотел! Все твердил о моих фогтах, о том, что я безобразничаю… Может ты в какой-то временной отрезок в своих «видениях» провалился? Тогда да, я там натворил… всякого… Но за Венециано с топором бегать — это вряд ли. Вы же не воевали. Ну… даже в Великой Отечественной вы италийцев не особо… Больше в плен брали. А так — никаких стычек меж вами не было. Скажи же, Вань. Это ты нас с братухой и Родерихом гонял, будь оно все неладно. — — Ну да. Я с Италией кроме войны ни разу не цапался. Ты же, извини за честность, Венечка, но ты — трусишка. Трусишка, зайка серенький, пхах! Да и зачем с тобой ссориться. У тебя все красивое, у тебя фрукты вкусные, у тебя тепло… — — Ве-е. — согласно закивал Феличи. И погладив рукой Ванино плечо, все же тихо вздохнул: — А все же страшно… Я не обижаюсь, я действительно не люблю воевать… Боюсь всего и всех… Поэтому все же страшно… — — Тогда давай придумаем пароль. Пока я не скажу слова что мы сейчас условимся — ко мне не подходи. А то… Я почему-то смутно помню что… Мама рядом со мной была и мне о ней говорили… но ведь это… невозможно… — чуть погрустнев, Ваня смотрел пару секунд перед собой и тут же робко улыбнувшись, прямо взглянул на паренька. — Идёт? Я постараюсь запомнить. Если это для меня будет важно и я буду в нехорошем состоянии — возможно ты меня этими словами вернёшь в мое обычное. Очнуться — сразу соображу где я и кто я. Не очнусь — но хотя бы остановлюсь. Я надеюсь… Гилушка, ты не помнишь чем ты меня остановил? — — Нет. — Гил мотнул головой. — Этот… Почтальон Печкин… — и на изумлённый взгляд следователя пояснил: — о нем тоже расскажу, это тот помощник рогатого. Ну, Зурга. — — Уорп Даркметтер? — уточнил следователь, всё ещё внимательно слушавший ребят и даже делающий какие-то пометки в своем блокноте. — Ага, Ворп, он самый. Так это он значит… — протянул Ваня. — Интере-есно… Ладно, мне тоже расскажешь. Я ж не помню почти ничего. Но вначале — послы. Феличиано, придумал слова, маленький мой? — — Ничего на ум не приходит, ве-е… — опасливо вздохнул Феличиано, косясь на Ваню. — Мы бандито, ганстерито… — задумчиво пропел Ваня и покачал головой, — нет, не то. Да и зачем тебе — такое. Это скорей Романо подходит. Прости за правду, но братец у тебя малость хамоватый. — — Не будь к нему строг, Ваньа. Он всего лишь был дитем и не хотел работать и боялся что его будут ругать… Понял что его старший брат, слишком мягок и на нем все ездят, да Феличиано? Поэтому он и ругается на всех. А больше всех — на меня, я у него брата практически отнял, он больше со мной времени проводит… Проводил… — и Людвиг тоже вздохнул. — Си! Си… — итальянец обрадованно вскочил с рук Ивана, но у тебя было много моих фильмов и я знаю что ты любишь фразы из них, но… Адриано больше про женщин и… — Феличиано покачал головой и вновь улегся в объятия Ивана. — Есть у меня одна идейка, Феличка… — Иван с радостью забаюкал парнишку, как малое дите. — Помнится, как-то одну твою песенку в мультик запихали. Забавно получилось. Там волк был и заяц. Заяц спрятался от волка в магазине телевизоров, а по ним как раз крутили твою песенку в исполнении других зайчиков. Ну волк и стал их выключать по очереди. А в последнем, без экрана, оказался настоящий зайка. Ох как он спел с перепугу! И смех и грех! — Ванька рассмеялся, пытаясь напеть исковерканные Кларой Румянцевой слова. — Стант страптопе… Или как там было, а Гилушка? Ты тоже угарал с этого момента. Как там было, а то ты ж знаешь, мне медведь на ухо наступил. — — О, солЕЕ! О, солЕЕе миоО! Стэй шфранкт таа пЭэ! Стэй фраАаант таа пЭэЭээЭЭЭ!!! Ой… — практически наизусть воспроизвёл Гилберт, он даже встал и так же прикрыл глаза и отвёл руку как Заяц из телевизора. И слегка усмехаясь пояснил: — Зайчишка зайка серенький малость слова напутал, ну да у Ваньки всегда так: как слышится, так и поется, у-у-у, безграмотный ты медведь! Ни слуха, ни голоса! — и беловолосый потянулся через Людвига и Феличиано, постучать Ваню по лбу, а потом по столешнице: — Что в лоб, что полбу — все одно едино. А я ему говорил и говорю, языки надо учить, чтобы за дурака в Европах не принимали. Ведь кому понравится, что его язык коверкают и думают что так оно и надо? — — Все в порядке, Гилберт, все хорошо! — вскинулся было Феличиано, глядя то на разулыбавшегося Ваню, то на брюзжащего непонятно с чего Великого: — Он мой язык знает приемлемо, я не обижаюсь на неправильные слова, я даже рад был что в 70-х мы не смотря на странное отношение Ваньи ко мне и к Людвигу, начали дружить… Я даже… даже был рад что… Тот, кто был Германией в то время — стал с ним больше общаться, ве-е-е… — — Феличка, ну что ты, пташечка моя, что ты, махонький ты мой… Ну прости что… Что отнимал у тебя даже такого Германию. — И Ваня вновь приобнял итальянца, печально хлопающего глазками. И пояснил следователю: — После войны… После второй войны я взял к себе Гила, а Людвига мы разделили стеной. Вернее, разделили его его же люди из правительства, брунденстанга, побоялись что другие страны с других частей покажут людям что есть жизнь лучше. — — Опять не так рассказываешь, — покачал головой Гилберт. — Начни ты тогда, а то Людвиг, наверное, это все плохо помнит. — — Да чего там начинать, я тоже особо в самом начале не помнил… — вздохнул Гилберт, он тоже не очень любил вспоминать плохое прошлое. — Зато бесился, когда что мы, что они стали ток к стенке подводить, что людей просто там убивали за побег… — А должен был радоваться? — Уже всерьез вспыхнул белоголовый. — Меня брат на ваших встречах не узнает, Феличиано чуть ли не каждый месяц плачет в подушку, а тут такая дичь творится! А я поделать ничего не могу — у меня тогда тоже статус был чуть ли не пленного в тюрьме! — — Прошу вас, не ссорьтесь! — Внезапно Людвиг посмотрел на парней и взял каждого за руку, виноватого Ваню, опустившего голову и старающегося ни на кого не смотреть и пышущего яростной несправедливостью Гилберта, сверлящего взглядом поминутно вздыхающего русского. — В конце концов, вспомни, Ваня первым дал разрешение разбить стену, как знак бесчеловечности. И никакие европейцы ему были не указ. — — Ну… — тут же потупился и отвёл взгляд Гилберт, — это да… За это — спасибо. Брат. — И Гилберт тут же протянул Ване руку. Ваня будто не видел этого примиряющегося жеста, а когда Людвиг решился дотронуться до плеча Ивана чтобы тот обернулся, Гилберт — слегка покачал головой и кивнул на Феличиано — тот осторожно дотронулся до Ивана сам. Но видимо Ваня настолько ушел в эти воспоминания что не сразу услышал чистый голос итальянца: — О соле… О соле мио! Ста 'нфронте э те! Ста 'нфронте э те! — ради достижения лучшего результата Феличиано встал в ту же позу что и Гилберт, минут пять назад, но стоять на коленях на лавке было трудновато — жесткие доски были не предназначены для нежных ног итальянца — «Хотя что мрамор, что дерево — стоять на коленях тяжело и там и здесь», — мелькнула у макаронника мысль и угасла. Он пел, чтобы своей радостной песней заглушить чужую боль, рассказать что и другой человек, помимо его Капитана для него тоже теперь имеет очень большое значение! Потому что от его улыбки всходит солнце! — Когда солнце заходит, — пел Феличиано, вкладывая всю свою радость от встречи с этим человеком, от того, что теперь больше не надо его бояться. — И опускается ночь, Я почти ощущаю грусть. Я бы стоял под твоим окном, Когда заходит солнце и опускается ночь. Но другое солнце, что даже ярче, Это солнце для меня одного — твоё лицо! О, солнце, о, моё солнце — твоё лицо! Твоё лицо! — Сп-пасиб-бо… Фелич-чи… — теперь уже Иван, все так же не поднимая глаз, уткнулся в Феличи мокрым носом. — П-прости… Но я п-правда хотел п-подружиться с Людвигом, начал его… Перет-тяхив-вать на свою сторону, боялся что опять начнется этот кошмар, ведь у Фернандо та коричневая зараза ещё оставалась в стране… Я боялся что и ты, и Люд-вигх… Опять… Я боялся! — И Иван наконец-то поднял на Феличиано глаза. Когда-то Феличиано уже успокаивал Германию, кажется это было как раз после падения Берлинской, в тот момент когда они наконец-то встретились и Италия понял что это его прежний Людвиг, а не какой-то там Ганс, который был в теле Германии из-за разлома страны и очень обрадовался этому, а потом они очень много говорили и обсуждали случившееся, пересказывали новости за все почти что тридцать (сорок!) лет и в какой-то момент Германия начал плакать и каяться за все что случилось, за втянутого самого Феличиано, Кику и Гилберта во Вторую Мировую, за последующие годы разлуки, за всю неизвестность, страх, и одиночество, за Мадонна знает что ещё, но… Феличиано невольно вздрогнул, возвращаясь из тех грустных моментов-воспоминаний, ведь он опять увидел тот же полный боли взгляд, которым смотрел на него его любимый Капитан Германия и оплакивал те времена, людей, события, все то что им было дорого и что они тогда потеряли. — Ве-е… Ваньа… Не плачь, Ваньа! У тебя глаза очень печальные, прошу тебя, не плачь! — Феличиано сам чуть тогда не заплакал, но вовремя понял — если заревет и он, то следователю надо будет кидать круг как утопающему. А спасательных плавсредств здесь, кажется, не было, планета имела только реки и озера. Даже маленького моря здесь не было. — Ваньа… Ты очень милый и хороший человек, ты ни в чем не виноват! Гилберт прав, ты ведь сам решил сломать стену, вопреки тому, что старший братик Франция и синьор Англия не хотели этого! Мы… Мы все трое тебе этому благодарны… Даже Гилберт! — и Феличиано, взял лицо русского в свои руки, который теперь смотрел на него и слушал (что невероятно для такого большого и страшного человека!) и мягко повернул его. А Ваня в первые минуты ничего перед собой не видел: слезы застилали ему глаза, но кажется ещё ни одна слеза не скатилась на лицо, перед глазами была не вода, а Эгейское море, но ему нечем было вытереться, а размазывать влагу по лицу Ваня не хотел из-за устарелой но важной когда-то мальчишеской приметы, ведь если вытирать слезы рукой, то опять случится плакать. Чего Ваня не хотел в ближайшие дни категорически. Да и вообще когда-либо. Хватит, натерпелся. Обиды ни на кого не было, но и своих слез Ваня не желал. Поэтому и поднял лицо повыше, не для того, чтобы послушать прекрасный и звонкий голос Феличи, а для того чтобы вода из глаз не потекла. Но Феличи что-то говорил про благодарность и… Помотав головой, Ваня понял что надо либо вытирать рукой, либо… Но тут по лицу ему осторожно провели какой-то тканью и под воркование испуганного итальянца Иван наконец-то увидел перед собой мир в ясном и чётком фокусе. А Феличиано, пряча к себе в карман какую-то белую тряпицу с каплями краски на другом краю, жестом указал за Гилберта, всё ещё держащего перед собой руку. — Пожалуйста… — машинально пожав руку, Ваня переспросил, — а… Это за что спасибо? За… Стену? Да ладно вам… Я просто понял, что с этим абсурдом надо кончать и… Да лааадно вам, я всего лишь подчинился воплям народа… Причем не своего, заметьте… — — Угу, сначала Феликс начал как заведённый скандировать, потом Лизхен к нему присоединилась… — закатил глаза Гилберт и тоже приобнял Брагинского. — Извини… Вспылил… Прости, я не хотел тебя расстраивать… Но ты тоже помнишь эти сводки… — Ваня молча кивнул, говорить о погибших, которые всего лишь хотели уйти к своим родным — это больше его вина, но что он тогда мог поделать? — Эти долбанные 43 километра… прости и ты меня, но… я не хотел именно такого, я боялся что люди будут уходить из страны потому что демократия оказалась лучше коммунизма. А эта их свобода была дорогой в никуда, все эти отношения всех со всеми, алкоголизм, травка даже легальная, ну кому это надо! Поэтому и запретил… Думаешь… Не стоило тогда ограничивать? Но они же тогда не просто переманивали людей, они обещали им райские кущи, а потом брали их разработки, а самих людей спаивали и сажали на всякую дрянь и все! Патенты их переписывали на себя, и получалось что это все они придумали, они молодцы, а людей уже нет или они на таком дне что даже больницы не помогут. И что я должен был? — — Ты прав, да… Но всё-таки когда это зашло далеко, я… — — Я понимаю твою боль, Гилберт да и Людвига понимаю… Но тогда я уже сам ничего поделать не мог… — тут Иван усмехнулся и продолжил: — Но вот странность, надо все же поблагодарить Альфреда, он тоже постарался в разрушении Стены. Хотя может и не он сам, та, его совестливая часть… Хм… хотя это вряд ли, но это очень странно, тогдашний его президент Рональд Рейган, из актеров… помните, ведь потом его ещё назвали самым худшим президентом в истории Америки — он тоже был против Стены. Вот что это, а? — — Ве-е… Совесть? — приобнявший в какой-то момент Ивана, Феличиано, посмотрел на него прямо. — Может это совесть в нем заговорила? — — В ком? В Рейгане или в той части Альфреда которая была плохой? — И на удивление Феличиано махнул рукой, — это я тебе попозже скажу, но наш Альфред оказывается не всегда задира и наглец… Он тоже может быть испуганным маленьким ребенком… Это мне Матвейка рассказал и Дедушка. Если ты не уедешь сегодня — я тебе вечером расскажу. Или дедушка мой, он лучше это помнит. Что-то непонятное случилось на их улице совсем недавно, рядом с домом Артура. Ну и… Эй, ну чего ты, я уже в порядке, все ведь нормально! У них все закончилось хорошо, чего ты? — Феличиано вновь полез обниматься и Иван подумал что это он от страха, но на лице итальянца играла солнечная улыбка. — А… Так ты улыбаешься? А я уж подумал, что ты испугался… — — Привыкай, Ванька, — ксекнул Гилберт, глядя на нежности от итальянца. — Ты просил обнимашек? Ну так у Феличиано их с головой! Раз ты сказал, что все нормально и всё хорошо, и сейчас если не день то un momento pieno di serenità (момент, полный безмятежности), то все — он тебя заобнимает. С тисканьем у него проблемы, — тут Гилберт чуть ли со смеху не покатился, но сдержался: — ты слишком для него большой для тисканья! Ты же как скала для такого цыпленка! — — Ве-е… — тихо пробормотал улыбающийся Феличиано, прикрыв глаза. — Джованни хороший… Ванни — добрый… милый… Ве-е… — Наплакался, насмеялся, потом вновь чуть ли не заплакал… естественно его в сон стало клонить. Почти на два часа раньше чем обычно. — Людвиг посмотрел на часы: — Держись, Ваня, это всё-таки серьезно, если он заснул. Для него сон очень важен, а просто так его не переложишь — может проснуться. Терпи. Хотя зная его… — тут Людвиг понизил голос стал говорить чуть ли не шепотом: — он может проснется минут через пять-десять. Просто потерпи. — Ваня поочередно посмотрел то на смущённо улыбающегося Людвига, то на втихую давившегося от хохота Гилберта, который чуть ли не навернулся со стула, от чего Людвиг всё-таки отвесил брату легкий подзатыльник и указал на всё ещё безмятежно посапывающего Феличи на груди Ивана. — Mein Gott, hilf mir, diese tödliche Liebe zu überleben… — пробормотал Ваня, закатив глаза и… пару раз осторожно кончиками пальцев погладил Феличиано по голове. Тот вначале нахмурился и сжался, но Иван начал напевать «баю-бай… спи, засыпай…», то Феличиано и вовсе замер, будто прислушиваясь к незнакомым словам. Его глаза хоть и были закрыты, но лицо кажется выражало смесь любопытства с тревогой, будто италиец услышал во сне для себя что-то новое, будто ему не очень страшно, но непонятно что с этим делать. Гилберт и вовсе округлил на Ивана глаза и замахал на того руками, приказывая заткнуться. А Людвиг, встав, взял стул из-под вскочившего Гилберта, лицо которого обозначало «ты что, с ума сошел — такое петь?», сел к Ивану с другого бока и начал тихо напевать, осторожно беря Феличиано в свои руки, но не двигая его с места: — Nanna-Oh, Nanna-Oh, a chi lo darò? — Ивану ничего не оставалось как повторять и погромче, для себя переводя строчки в уме: «Баю бай, баю бай Этого ребенка кому я отдам?» — Но когда Людвиг начал петь о Черном человеке, которому оставит Феличиано на год, то Иван, не прерывая пения, покачал головой, и, показывая что не согласен с такой постановкой итальянской колыбельной, начал напевать свое: — No, Non lo darò a black Bobo, all’Uomo Nero che lo prenderà per un anno intero. Preferirei darlo a un uomo bianco che gli mostrerà tutti i gatti belli e pelosi che dicono «Murrr». E insegnerà la bellezza delle cose vecchie e rotte-Kintsugi.[2] — Феличиано опять замер, но скорей от того, что во сне услышал что голос человека который практически не говорил по итальянски вдруг запел на его языке. И хотя сон был нечетким на грани яви да и слова этот голос выговаривал не так как принято, но все вроде бы было слышно и понятно… — Смотрите, он переделывает колыбельную… Нет, он сочиняет новую на основе старой! — изумленно прошептал следователю Гилберт, вставая рядом и облокачиваясь пятой точкой на стол. — А это плохо или хорошо? — — Он в этом — любитель-профессионал, но мы с этим уже смирились… — прислушиваясь, Гил кивнул: — Тем более — у него неплохо получается. Это он про Кику поет. Или про Геракла? А нет, все же про Кику. Кинцуги — это искусство восстановления вещей, когда при склеивании древесным клеем каждую трещинку засыпают золотым порошком, проводят кисточкой чтобы убрать лишнее и покрывают лаком. — — Зачем? — — Чтобы красиво было. Чтобы… — попытался припомнить Гилберт объяснения японца: — не замаскировать изъян, а подчеркнуть его: так предмет становится настоящим произведением искусства. — — Никогда об этом не слышал… — изумленно покачал головой следователь. — Кику очень странный человек, но он очень бережно относится к старым вещам и тоже старается их сохранить, поэтому у него вот так. Ничего не выбрасывает, либо хранит, либо переделывает. Наверное, эта бережливость к старым вещам у него от Яо, — пояснил Гилберт Алексу. — Lo darò a San Giuseppe che lo metta sotto i panni?[3] — продолжил Людвиг чуть погромче, уловив смысл новой колыбельной Ивана, он осторожно начал гладить спящего по голове, по плечам, постепенно убирая свои руки. — Sì, certo! Questo santo è così gentile e ha molte pecore e vestiti ricci, quindi sarà al sicuro.[4] — пропел Иван, ничуть не смущаясь. — Lo darò a San Michele che lo metta nel paniere?[5] — Людвиг, чуть улыбнувшись, вопросительно посмотрел на Ивана. — Sì, assolutamente! Questo santo, in un sogno, gli mostrerà le porte del Paradiso, lo condurrà e mostrerà quanto è bello lì e lo lascerà andare in pace.[6] — пропел русский, и кивнув немцу, улыбнувшись своей мягкой улыбкой, только теперь Иван действительно был счастлив и спокоен. — Дальше ты сам… — удостоверившись, что славянин не прервет песню и будет петь хотя бы еще парочку куплетов, шепнул Людвиг Ивану и тот, кивнув, ласково посмотрел на Феличано, который уже успокоился, услышав родную речь и сопел тихо и размеренно. И Иван продолжил на итальянском: — Я отдам его Мудрому Эльфу, который сделает его великим совершенным человеком и научит ребенка не бояться никого и ничего. Он покажет ему небо на своем старом самолете, который заранее перекрасит и выгонит с крыльев черных пауков. А когда мой ребенок перестанет бояться высоты и увидит, как это захватывает дух, то тогда мудрый Гоблин даст ему другие крылья, на которых будет нарисован знак мира. Он так же научит его держать в руках оружие и научит ребенка обращаться с ним, чтобы защитить себя и тех, кого он любит. И он также даст ему много белой ткани из своих запасов![7] — — Тааак… Я не понял… а это ещё кто в твоей интерпретации? Че за намеки, княжеский зад? — Подозрительно прищурился прусс, но тут же махнул рукой. — Ладно, хрен с тобой. Гоблин — не черт рогатый… от которого мы свалили, ксе-се-се… А Иван продолжил петь последние куплеты на языке италийцев, покачивая Феличиано как маленького: — Я отдам его любителю собак и пива, который дважды ошибался, но в конечном итоге не сможет жить без него и который будет заботиться о нём, пока не устанет и даже больше. Я отдам этого милого ребенка этому человеку и буду счастлив, потому что они созданы друг друга как друзья и без друга очень тоскуют и плачут. А я хочу чтобы у них двоих было всё хорошо. Спи моё дитя, спи мой нежный ребенок, желающий мир во всём мире и даже во всей вселенной. Пусть твоё желание сбудется и ты будешь счастлив![8] — Феличиано в этом моменте лишь улыбнулся и и пробормотал в полу сне не то жалобно, не то радостно: — Voglio davvero che tutti siano felici… che tutti siano felici, ve-e… Di nulla…[9] — — Все будет, Феличиано, — ласково и осторожно дотронувшись до волос итальянца, улыбнулся Ваня, но тут же спохватился и шепнул: — Tutto sarà, te lo prometto… — Итальянец казалось не проснулся, но посмотрел на Ивана закрытыми глазами: — Te lo prometti?[10] — Иван вздохнул, ну что ему надо было ответить? За себя — он и не сомневался, даже если он будет сидеть под присмотром Морозко взаперти — он уже будет счастлив. Но что насчет других? Русский беспомощно оглянулся на Людвига, вдруг тот что-нибудь скажет, но немец лишь шепнул: — Скажи да. Неважно что это его желание трудное. Скажи что да. — И произнес уже чуть погромче: — Си, Феличиано, mein Herz[11], си. — — Си, Феличиано, си. Te lo prometto[12], — кивнул русский. Феличиано наконец улыбнулся, поудобней устроился на руке Ивана будто котик, затих и вдруг открыл глаза, сонно осматривая рядом сидящих: — Ве-е~… Я что заснул? Иван? Людвиг! — Феличиано потянулся к немцу. — Уснул, я сам удивился. Ты как? — — Выспался! — счастливый Феличиано, сияя улыбкой ткнулся в шею Людвигу. — Мне приснился страный сон, что меня пытался похитить Черный Бобо, и он был очень похож на этого… Зурго, он запрятал меня в темную комнату и стоял и… молчал, было ста-ашно… у него были кривые рога и как будто у diavolo но вдруг пришел наш Кику и своей звенящей катаной прогнал этого Черного Человека! — — Так тебя спасли? Это здорово! Это очень хорошо — обрадовался Людвиг, проводя рукой по волосам Феличи, и даже покачал в ладони его волосинку. — Я рад за тебя, правда! — — А я то как обрадовался! Он ка-а-ак пришел, как достал свою катану, вот так! — Италия настолько воодушевился что слез с коленей и встав на середину комнаты, достал из воображаемого пояса воображаемую катану, начал размахивать ею, показывая как Кику в его сне гонялся за врагом. — Вот так начал его гонять! Вот так! Черный Бобо аж испугался и начал бегать от него и… сам кажется начал таять! А света становилось все больше, его катана так сияла будто sole, это правда! — Итальянец вновь подошел к Людвигу, ему очень-очень хотелось рассказать свой сон и Людвиг не решился его прерывать. — Потом мы с Кику оказались у Святого Джузеппе и этот святой подарил мне одежду из овечьей ткани, такую теплую и мягкую… А потом пришел мой дедушка, он сказал что очень рад что я наконец-то подружился с сыном Русии, сказал что Ваньа очень добрый и никогда не нарушает своих договоренностей. — Теперь Феличи смотрел уже на Ивана и русский, собиравшийся уже уходить вновь почувствовал себя неловко и уходить надо бы, уже время, но и итальянца тоже охота послушать. — Надо же как много деталей… и как ты столько всего успел? — Ваня хотел было спросить про то, что он пел очень короткий вариант всего лишь обычной итальянской колыбельной, переделанной на другой лад, а у парнишки оказывается такие приключения снились и такие долгие и подробные, но промолчал. — Очень подробно рассказываешь, — будто оправдываясь за свое молчание заметил русский. — А спал всего-то минут десять… — — Сальвадор Дали практиковал такой метод, Джованни, ты же знаешь… — ласково заметил итальянец, присаживаясь к Ване. — Его картина «Сон, вызванный полётом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения» как раз из таких снов, он сам мне говорил. В течение дня он несколько раз засыпал на каких-то двадцать минут и в это время он видел во сне очень многое и, проснувшись, зарисовывал свои сновидения. — — Помню, знаю, — закивал русский, — но все равно — необычно. Так много событий… — — А еще что-то снилось? — подал голос заинтересовавшийся Гилберт. — Си, да! Ты тоже там был! Мой дедушка привел тебя ко мне и сказал что я так же должен держаться тебя и учиться хотя бы постоять за себя. И ты мне в этом поможешь. Ваньа, тебе не интересно? — удивился Феличиано. — Мне уходить надо… — виновато вздохнул Ваня. — Прости… Дедушка отпустил ненадолго, Мадам Президент ждет, надо идти… — — Я быстро, не уходи! — вскинулся было итальянец. Ваня переглянулся с ребятами: — Ну что с тобой делать, соле мио… давай, только быстро. — — Sì, lo so! — обрадовался Феличи. — Немного осталось, честно! — — Давай, слушаю, — тут Ваню почему-то разобрал смех впрочем как и Гилберта. Да и Людвиг со следователем заулыбались. — Си, си! Снился как раз il grande tedesco в своих синий одеждах, он чинил свой самолет и полез на крылья, начал топтать на них что-то и… я в этот момент испугался, но не так сильно, с крыла стали падать эти… изломанные кресты и как пауки разбегаться во все стороны! А Великий орал что-то что этой нечисти на его самолете не место… — — Да? — тут уж сам Гилберт призадумался: — Действительно, необычный сон… а дальше? — — А дальше ты почему-то уже в белых одеждах, в каких-то доспехах и даешь мне свой меч и пытаешься научить меня фехтовать… Не то чтобы у меня получалось, но ты хвалил меня… — Феличиано было поник, но тут же обрадовался. — А, еще ты меня посадил в самолет, мы взлетели, высоко-высоко! — Феличиано от возбуждения поднял рук и даже встал на носочки, потянувшись как травинка. И Ваня им невольно залюбовался: паренек был такой стройный и гибкий… — прямо над облаками летели, а облака — будто овечки у San Giuseppe, мягкие… ве-е… пушистые, пушистые! Красиво, Ванни, правда? Людвиг, тебе нравится? Гилберт, скажи же! — — Конечно красиво, — кивнули парни все как один. А Великий задумчиво продолжил: — Не то чтобы мне нравились подобные рассказы… Но наш мальчик-цветочек умеет рассказывать красиво. Даже у меня иногда душа распускается — обращаясь к следователю, признался немец. — Я конечно на облака внимания не обращал в воздухе никогда, не до того, но… Красиво! Продолжай, Феличиано, нам всем нравится. — — Грацци, рагацци! — Довольный Феличиано расправил руки и сделав круг по комнате, продолжил почти сразу же: — Мы летели очень ровно и все было красиво! Облака кругом были на вид такие мягкие… казалось можно до них дотронуться пальцем и они не проскользнут сквозь руки, а будут словно вата! Я уже перестал бояться, а Гилберт в это время выровнял самолет и вылез на крыло сам! Представляете, он стоял на крыле, а руль никто не держал! И самолет летел сам! Но это не самое удивительное, у нашего Великого были крылья как у ангела! Я опять испугался, и за самолет и за Гила, вдруг машина войдёт в штопор, вдруг Гил упадет, но голос рядом будто пел… что Гилберт — надёжный человек, что не нужно бояться и… потихоньку перестал бояться. Великий что-то говорил, и… я этот момент плохо помню, но меня начало как будто приподнимать в воздух и я обнаружил что и у меня тоже есть крылья. — И ты решился? Полетел? — Еще как! — радости итальянца не было границ, он не выдержал и подбежав к старшему немцу, обнял парня и тоже уткнулся ему в шею. — Это всего лишь сон, эй… — опешивший немец попытался было успокоить макаронника. — Не нужно воспринимать всё всерьез, это не страшно… Но тот, не отрываясь от объятий, наоборот рассмеялся: — Мне очень понравилось, Гилберт! — — О, Мейн Готт, Феличиано! Не пугай меня так! — И пояснил удивлённо оторвавшемуся парню: — Ты так внезапно подбежал что я подумал — опять наш плакса испугался и тебя надо утешать, — и тут же прищурился: — Понравилось, говоришь? А в реальности? Ты пробовал летать в реальности? — Какие его годы, — улыбнулся Иван. — Попробует еще. Помню как ты в парке круголя выписывал, любо-дорого! — А чего я? — возмутился белоголовый. — Чего опять я? — Удивительно, но с детьми у тебя лучше получается. Спроси Людвига. Ладно, ребят, но мне действительно пора. Если сэру следователю надо будет допросить меня — добро пожаловать и милости прошу, спросите у Наталии, где я, позовете Морозко и он вас ко мне отнесет, думаю, он не будет против. Только шубу возьмите, у дедули холодно, а я у него теперь буду… Но это после. Наверное завтра? Не знаю. Но после переговоров уже будет вечер… Ладно, давайте я сам к вам приду, если переговоры еще будут и завтра. Тогда уж после. Вам ночевать есть где? Гилберт, Людвиг, позаботьтесь о нашем госте. А я… пойду. Сбегать не буду, честное пионерское, — Иван улыбнулся и вышел. — Дедушка! Морозко! Я готов! И вот настал момент встречи нового бога Джо Эд с представителями Альянса. Переговоры решено было провести во все том же ледяном «Петергофе», где ранее уже побывал Зург. И в самом деле зачем выбирать новое место, если есть готовое? Не в чистом поле же встречать делегацию… Тем более, что дворец в дневном свете блистал великолепием, словно роскошный бриллиант в свете софитов. Внутри же бывший бесцветным лёд окрасился всеми цветами радуги. Муляжи люстр светились красным, стены обрамляла световая позолота. Но главное — на стенах теперь красовались картины, сотканные из льдинок и световых проекций, изображающие всевозможные пейзажи бывших славянских территорий. Вот как не идти мимо подобной красоты, приоткрыв рты от восхищения? Что и делала мирная делегация в полном составе. Франциск взирал на местное обрамление сквозь шлем скафандра, не скрывая трепета. Рейнджеры Бустер и давно знакомая славянам Алисия, напросившиеся-таки на миссию, шлемы сняли, и от восторга едва дышали, как и идущий за ними представитель СМИ — Дэн. Все трое боялись упустить даже малую толику красоты из-за пара из их ртов. Да даже Мэттью, в прошлом северное государство, насколько был привыкшим к ледяным красотам, однако и он был поражен такой красотой. Но глазеть по сторонам ему было некогда. Нужно было охранять внезапно присоединившуюся к делегации саму мадам президента. Вот уж кто внезапно свалился на голову бедняге Мэтту… образно выражаясь, разумеется. Но легче от этого не было. Сия упрямая дама явилась перед их отлётом уже облаченная в утеплённый скафандр, да как уперлась, что полетит на переговоры и никаких возражений, а на все разумные доводы сказала, как отрезала — Если переговоры не удадутся, меня все равно ждёт импичмент! А так я хоть напоследок сама пообщаюсь с живым божеством, о которых слышала лишь в легендах. — Но про себя она подумала. — «А удачные переговоры с живым богом нехило увеличат мне популярность и тогда я уделаю оппозицию на следующих выборах!» Но основной причиной ее решимости было банальное любопытство. И сейчас, когда ее карьера висела на грани и ей было нечего терять, ей можно было утолить свою природную любознательность и тягу ко всему новому. А то — туда не ходи, сюда не ходи, без охраны из дома не выходи… Хотя дамой она была не из пугливых. Даром что ли, когда однажды гаргантианские террористы напали на сенаторский дворец, она не побежала прочь сломя голову с остальными сенаторами и послами, а пришла на помощь команде Лайтера. Правда дело она сделала маленькое. Всего-то закоротила сковавшую рейнджеров энергетическую сеть первым попавшимся под руку предметом. Но остальные-то вовсе пробежали мимо в панике. А уж как спокойно, особенно в сравнении со своим сородичем, мадам президент перенесла «прогулку» по Карну, опаснейшей планете в галактике. И даже столкнувшись с Зургом, не робела, умудрившись позубоскалить перед своим спасением. Так чего ей бояться кого-то, кто может быть станет союзником? «Скорей бы увидеть — что это за божество?» — Она неосознанно ускорила шаг, заставив и остальных спутников поторопиться. И все равно она первой зашла в зал, не взирая на короткие ноги. Зашла и ещё больше восхитилась окружающей ее красотой. Все кругом блистало великолепием красок. Морозко же не убрал ранее сделанные им статуи горыныча и жар птиц. Ибо очень они понравились Ваньке с Натальей. — Добро пожаловать, гости дорогие! Добро пожаловать! — Прогремел на всю залу мужской голос и из закружившейся из пола вьюги появился Морозко. Он поклонился в пояс и довольно ухмыльнулся в бороду. Новая гостья, в отличие от недавнего еропынистого хама в рогатом шлеме, сразу вежливо поздоровалась. А вот Франциск оробел. Столько лет боялся этого типа, но ведь сам сюда полез. Эх, если бы не его la petite garson Матьё… Хорошо, что неловкую заминку сгладил так кстати заявившийся Ванька, буквально влетевший в залу с пузатым, пышущим паром самоваром. — Ох, ты ж батюшки! Опоздал к приходу гостей! — Он уставился на маленький столик, с короткого ранее пил чай Зург, потом вопросительно на деда и радостно водрузил самовар на выросший за секунду огромный обеденный стол. — Вот теперь на всех места хватит… — Тут он увидел Франциска с Мэттом и от радости прям расцвел. — Франя! Матвейка! Как я скучал! Идите сюда! Будут обнимашки!!! — Он было двинулся на друзей, но, увидев делегацию, тут же остановился и виновато потупился при виде важных гостей: — Прошу прощения. Я… я просто рад увидеть друзей… — — Жан! Mon cher ami! — Франциск же наоборот расцвел от счастья, словно его любимые розы весной. Ванька действительно тут! Вот так радость! На радостях француз аж сам забылся и пошел на встречу давнему другу. — Как я рад, что ты вернулся к нам! — — Аха! — Ванька всё-таки не сдержался и обнял старого друга. — Это все деда меня скрал и возвернул сюда! Вместе с Гилушкой! — — Мое почтение, достопочтенный месье Мороз. — Франциск одарил божка холода взглядом полным искреннего восхищения. Даже страх куда-то улетучился, так он был рад, что Ванька вернулся из плена страшнейшего тирана галактики целым и здоровым. — Спасибо вам за Жана! Вы… я вам так благодарен! — и молодой мужчина склонил голову перед божеством. — Да чего ужо там. — Махнул Морозко рукой, подумаешь, эка невидаль. — Мы своих не бросаем. Да, Ванечка? Однако ж, пора и о деле посудачить. Подходите к столу, гости дорогие, да начнем кумекать о делах, да? — — Пренепременно. — Улыбнулся Франциск, исполнив лёгкий поклон. Обилие старинных слов языка Ивана его нисколько не смутило. В отличие от остальных. Но все же они подошли к столу, дабы, как предупреждал тот же Франциск — «Не оскорбить гостеприимство Мороза недоверием». То, что угощения будут абсолютно безопасны, он остальному составу делегации тоже втолковал, вместе с Мэттом. Ванька суетливо разлил чай по кружкам и лично поставил по одной перед каждым гостем: — Полезный чаек! Угощайтесь, да руки грейте. Увы, рядом с дедой прохладно. — — Благодарю. Но прежде… — мадам президент тяжко вздохнула и, виновато склонила голову, — я прошу прощения за все, что произошло с вами. Мне стало известно, что в том случае на награждении вы не виноваты. — Уклончиво ответила она, дабы не нервировать Уильямса, пока ещё бывшего в неведении признания брата. — И все произошедшее после… приношу извинения за некомпетентность всех виновных в этом. — — Обсудим это после? — Необычайно серьезно предложил Иван, стараясь держать невозмутимый вид и даже мельком не глядеть на Мэттью. Мальчик ведь умный, сразу поймет, что его братец наломал дров. — «Пущай ещё немного побудет в неведении, умничка наш…» — — Разумеется. — В тон Ивану ответила президент и обратилась к божку. — Достопочтенный Морозко… как вы знаете, мы прибыли провести с вами переговоры по поводу дальнейшей судьбы планеты Джо Эд. К сожалению, главный парламентер галактики не сможет присутствовать тут лично. Он из рода хладнокровных существ и… ну вы понимаете. — — Понимаю, чего уж там. — Кивнул Мороз. — И правильно, что не явился лично. Хладнокровные при мне, увы, становятся аки хрустальные… Пущай побережет здоровье. Я ж не гордей какой, требовать к себе не стойкого к холоду человека… иль кто он там. Не важно. Главное что благое дело делает! Да? — — Ещё какое благое, месье Мороз. — С улыбкой ответил Франциск. С Ванькой поблизости он совсем перестал бояться того, от кого однажды бежал в панике, ведь так не похож был радушный хозяин ледяного замка на того безжалостного бога, что в одиночку почти изничтожил сильнейшую армию Европы. — Он попросил меня перевести переговоры от его лица. Его зовут — парламентер Гаррон. Он один из потомков основателей Галактического Альянса. Его предки создали это объединение планет с разумными расами для совместной мирной жизни, развития, а так же для противостояния угрозам и захватчикам, особенно печально известному Императору Зла Зургу. От лица Галактического Альянса, и от имени месье Гаррона, я предлагаю вам сотрудничество на удобных для вас условиях. — — Да, я не против, чтоб мои пух… последователи продолжали дружить с остальными. — Без раздумий ответил Морозко. — Пущай дружат, пущай сотр…рудничают. Я даже не особо против буду охраны планеты… Вернее, той окружающей пустоты, что у вас космосом зовут. На поверхности я сам как-нибудь справлюсь. — — Значит, согласны? — Не на шутку обрадовался Франциск. Парламентер Гаррон ведь накрутил себя, что новоявленное божество придется уламывать слишком долго, боги ведь, по древним записям людей, были жутко гордые и вредные. Но это к лучшему, что Морозко оказался не похожим на богов из записей. Вот месье Гаррон обрадуется! — Тогда… Вот, прошу вас, достопочтенный бог планеты Джо Эд, ознакомьтесь… — На стол переговоров опустилась толстая папка. — Хмм?.. — Мороз удивлённо изогнул бровь и открыл папку. Внутри оказалась кипа бумаг, испещренных… — «А вот эти письмена мне неведомы!» И что, мне это надо прочесть? — — Прочесть и поставить свою подпись под теми пунктами, с которыми вы согласны. А по пунктам договора, с которыми вы не согласны… Мы обговорим их подробнее, чтобы прийти к общему соглашению, которое устроит и вас и Альянс, потом задокументируем… запишем его и вы поставите подписи на исправленных пунктах. — Терпеливо объяснил Франциск. Мороз лишь круче изогнул бровь, но тут же сделал вид, что увлечен изучением документов. Вот только он ни слова из написанного не понимал. Но и признать это, ударить в грязь лицом, он не хотел. «Прочитать чтоль мысли посольские?» — Мороз немедля исполнил задумку на мадам президент, но… даже он опешил от обилия данных в голове главы Альянса — куча мыслей об очередных переговорах во благо мира в галактике. «Дюже ответственная труженица! Добро!» — Во взгляде древнего божка засквозило уважение. — Уважаемый посол… — обратился он к Франциску и кивнул на папку. — Могу ли я покумекать над сим спокойно? Поразмыслить, то есть? — — Разумеется… Мы вас не торопим. Изучайте, обсуждайте с доверенными лицами. — — Благодарствую. Вань! Поди сюды! — Подозвал он внука. — Отойдем, покумекаем вместе. И вот уже сам Иван без лишних вопросов поспешил за дедом прочь из залы. — Ванюш… — Мороз посмотрел на закрытые двери, на всякий случай наморозил на них слой льда, чтоб точно никто не помешал, и только потом обратился к внуку: — Подсоби, а? — — Чем? — Округлил глаза Ваня. — Ты же местное божество теперь! — — Божество-то… божество… — Мороз стыдливо потупился. — Однако ж я не всесильный создатель миров… И… ну… это… — Он совсем по-детски зашаркал ногой по ледяному полу. — Я как бы… местной грамоте не обучен… Покамест не обучен! И ещё… — растерянно посмотрел на толстую папку документов в руках. — Боги ж канцеляриями не маются. Даже самый знаменитый людской бог и то себе помощников насоздавал. Не пристало нам бумаги ворошить. — — И? — Ваня недоумевающие почесал затылок. — Найди помощников. Тебя ж вся планета обожает. — — Дык куда ж я побегу сейчас? Тут одного желания помогать мне маловато, опыт нужОн. Пока я всех пухляшей проверю — ктось пригоден мне в писари, да правою рукою мне быть… Вот я и подумал — может ты? — — Что… я? — Побледнел Ванька. — Мне правой рукой побудешь. Проверять эти челобитные… Разъяснить мне что непонятно… Подписать. А? Вань? У тебя опыта много весьма, легко справишься! Ну, Вань? — Ванька оцепенел, а перед мысленным взором пронеслась вереница воспоминаний с времён бытности государством. Особенно последние века людской истории, когда свободолюбивому славянину приходилось корпеть над ненавистными документами. И так страшно стало, хоть в голос вой: — Деда, за что?! Не надо! Не хочу, не буду! — — Ну тише ты… Чего… чего ревешь? — Мороз выронил документы и приобнял внука. — Чего, Вань? Я ж… я не заставляю. А просил только на первое время. Пока замену не найду. Сам видишь, гости ждут. И пухляши ждут. Овоще-фрукты гниют же! Ну, не хочешь, попрошу ещё кого. Только не плачь! Ну, Ваня! Ванечка!.. — — Кто братика обидел?! — Вылетела из коридора Наташа с видом разъяренной фурии. — Забрать хотят?! Не отдавай его, деда! — — Не отдам! — Мороз побаюкал уже успокаивающегося внука и хитро прищурился, глядя на Наташу. — Слушай, внученька… А ты, это… не хочешь подсобить деду с важным делом? — — Каким? — Насторожилась девушка. Всё-таки чуйка у славянского трио была отменная. Особенно у младшенькой. — Ну… — Мороз выпустил внука и поднял документы с пола. — Тут оказия такая. Я ж — божок, а не правитель. Мне эти челобитные лишние. Вот я и подумывал найти себе помощника на первое время. Чтоб он от моего имени… — Договорить Морозу не дали. Наталья с жалобным писком метнулась к брату и утонула в его объятьях. — Ишь чего удумал! — Отозвалась оттуда обиженно. — Ясно с чего у Ванюши глаза на мокром месте! Это ж надо!.. Знаешь же, как мы мучались с этими государственными делами, а все туда же! — — Дык я… — Мороз совсем поник. — Я ж не навсегда. На чуть-чуть… пока не найду из местных помощников. Ну, внучаточки… Ну простите дурня старого. Не подумал. Разволновался я. Сначала лиходей тот, теперь эта дел…дели…га…ция… Тьфу, слово-то какое мудреное! Ну, не хотите, я ж вас не заставляю. — — Ты б ещё Оле это предложил! — Вновь отозвалась Наталья. Уже менее обиженно, зато с издёвкой. — Вот уж кто б долго слезами заливался! — — Акстись, внученька! — Мороза самого передёрнуло, и так противно стало ему, так стыдно. — Эх, и что же теперь делать-то? Не заставлять же ждать энтих дел…де… Тьфу! Послов энтих! — — А сразу сообщить всем, что правителем быть не собираешься? — Робко отозвался Ваня. — Знаешь, не хорошо, когда всяк не своим делом занят. Сам мучается и другим плохо. — — А как тогда? Ежели не я, то кто? — Мороз повертел папку в руках. — «Эх… Шибко я роток открыл, да пирог во рту не умещается… Не за свой шесток ухватился. Неужто и вправду надо отказаться? Но… что тогда будет? Вдруг… Ваньку заберут!» Что же делать, а? Что делать? Я ж, окромя управления снегом и хладом, особливо ни к чему боле не приноровился… Ещё челобитные эти. Ну подсобите мне, внучата, а? Один разок только. Ну, внучата? Всего разик, а? — Морозко жалостливо посмотрел на внуков. Жалостливо-прежалостливо, разве что слезу не пустил. — Ну… хорошо… — Вздохнул Ванька. — Но только разик! — Перебила его Наташа. — Ты обещал! — — Да чтоб мне пусто было! — Обрадовался Мороз. — Наберу из народа кого поумнее, да почестнее, пущай управляют родными землями. А я — боженька, у меня свои дела, а не это вот!.. — зло посмотрел на папку в руках. — Пойдем ужо назад. Отпустить что ли послов погреться в теплое место, пока мы кумекаем над этой писаниной? Чай озябнут, пока ждать будут. Я б предложил их в избу спровадить, да там же шпынь головушка с другом его. Негоже мешать человеку утешать чужую кручинушку. — — Не гоже… — вздохнул Ваня. — Федьке очень плохо. Без Кикусика ему никак… А знаешь, деда, ты можешь дать предварительный ответ, чтоб послов успокоить… ну, что точно не передумаешь дружить с ними и просто обдумаешь все как следует. — — Это можно! — Кивнул Морозко. — А то этот забавный Шаромыжник твой ждет — чего ему передать тому парл…лам… послу хладо…кровному. Верно он волнуется. Доброе дело сделали его предки, надо уважить их труды! Пойдем, внучата, успокоим послов. — Делегация меж тем действительно успела подмерзнуть. Но шлемы скафандров не закрывали, дабы не выказать неуважение и недоверие хозяину сего места. — Ну что я могу сказать по вашим запросам? — С порога заговорил Морозко и задумчиво потрепал седую бороду. — Так-то все по уму вы запросили. Думаю, я пожалуй соглашусь на сотрудничество, но с некоторыми оговорками. А именно — защита этих ваших вояк… реин…жеров. Защищать нас в этой вашей черной пустоте… космосе?.. дело нужное. Но на своей планете я и сам управлюсь. У меня лиходеи не забалуют! — — А управишься один, деда? Ведь… — Ваня помотал головой будто не соглашаясь но на самом деле, пытаясь растолковать, — ведь насколько я понял их уклад, то только дружина стрельцов может арестовывать и злодеев и бродяг и всякий нечестный люд. А что бы государю самому… можно ли… — задумался русский, потирая подбородок. — Может как-нибудь отдельным указом тебе дозволить ловить таких лиходеев, а передавать на суд все же стрельцам? То есть рейнджерам? А, дедушка? Ведь если ты их будешь судить сам, то тебе все равно надо и законы Альянса знать и… самому судьей получается быть. Да и сложно это, ты сам говорил что у тебя все по простому — оступился, значит заслужил наказание, а если хочешь помилование или случайно дело вышло, то на тебе работу тяжёлую или сиди в темном углу сколь надо. Но ведь в законах Альянса очень много примечаний и ссылок, и в зависимости от тяжести содеянного, от осознания или отрицания вины, даже от возраста, дедушка! Тоже много чего зависит. Может… Все же согласишься на стрельцов чтобы ежели что — к тебе прилетали? А? — Ваня уже будто и не видел участников встречи, он смотрел только на Морозко, и смотрел умоляюще, ведь только он сам понял, что если кто-то нехороший проникнет на планету да с дурными намерениями, то злой дух Карачун не пощадит никого и ни за что. И поэтому Иван смотрел на дедушку умоляюще, тем самым спасая репутацию Мороза на будущее. — А так — дедушка правду говорит, — обернулся ко всем Иван со своей широкою улыбкой, будто и не было молчаливого уговора Морозко, — ему лучше самому на своей территории за всем смотреть, за всеми приглядывать. Ему даже не надо находиться в том же месте где и чужой человек стоит. Дедушка, если освоится, то может точно знать кто где из своих находится. А если придет чужой, то и чужого почует. И почувствует если что-то дурное случиться, такое же чувство и у нас, у стран, когда-то было… — внезапно задумавшись о чем-то своем, Иван вздохнул и продолжил: — так что… дедушке и правда помощь на планете ни к чему. Тут он и царем будет и божком, да сильным! Так что, дедушка? Куда нехороших и незванных гостей складывать будешь? Кому отправлять? В погреб? Али на склад, на отправку на Землю-матушку? — — Эк, у вас тут все сложно… — недовольно поморщился дух холода. — Ещё скажите, что лиходеев всяких морозить нельзя… А вот буду морозить! — И на испуганное внуково «Деда!», и ошарашенные взгляды делегации, добавил: — Ну, не до смерти. Не пугайтеся. Что ж я вам, ирод какой, что ли? — Глянул на Бустера, одобрительно улыбнулся. — Не робей, отрок. Мы, божества, под поклонников изменяемся, даже не по своей воле, а сами собой. Будете верить, что я — не душегубец, а просто строгий до лиходеев, будут всякие получать по строгости, но не слишком. Как, например… такое, а? Будут всякие воры-разбойники и прочие нехорошие будут подмороженные ходить, что зуб на зуб не попадет. И носом хлюпать будут, пока не уберутся восвояси или пока не повинятся. Хитро, а? — — Клянетесь, что замороженных до смерти не будет? Или таких обморожений, после которых только под нож и ложиться, руку или ногу от гангрены спасать? — Мадам Президент сразу решила выяснить от и до. — Простите за такой некорректный вопрос, но… Мы должны знать безопасно ли будет к вам прилетать и… Скажем так, тем людям которые решили исправиться? — — Или те которые уже исправляются, работают во благо? — не выдержав, высунулся Бустер и тихо шепнул, прижав ушки: — А то вдруг у кого из местных… ха-ха, есть такие родственники… А? — — Дедуль, а ведь и правда, что с таким людом делать будешь? Ведь виноваты они, но ведь по делу же приехали, работать будут! А то вдруг — уже вина их искуплена, а все одно едино — будто клеймо на душе у человека, будто до сих пор ворьем считается. Ты ведь таких тоже чувствуешь? — Поддержал разговор Иван. — Чувствую, внучек, как не чувствовать. Да тоже совесть имею что странно. Сердца у меня вроде и и отродясь не было, зачем морозному божку сердце, оно поди горячее, морока одна от него. А все равно — иной раз и жалко таких, виноватистых, да на волю вышедших — кто ж их к себе возьмёт. Но это если они точно повинились, исправились и хулиганить не будут — тогда останутся при своем носе и других частях тела, слово мое морозное крепко! Только пусть бы… приказ какой дать, что отныне ворам да лиходеям на эту планету путь заказан, а если здесь будут творить пакости — буду лично носы им морозить. Уж с этим я ничего поделать не умею, когда на этой планете кто-то не по-честному барагозить начинает! — — Будет бумага, — обрадовалась Мадам Президент и даже облегчённо вздохнула, — обязательно будет такой приказ, чтобы все знали. И даже пустим ещё и объявления голосом в межпланетных экспрессах на Джо Эд! Если вы лишь только будете им… носы морозить, то тут мы вряд ли вам сможем помешать, это ведь ваша особенность которой вы можете практически можете управлять. А когда вы гневе тут уж ничего не поделаешь, верно? А раз вы сердитесь — значит есть на что? И если такое произойдет, то тот, на кого вы гневаетесь должен поступить под нашу юрисдикцию? — — Из твоих рук под их законы… — тихо подсказал Иван Морозко. — Эх, так тому и быть! — Махнул Морозко рукой. — Забирайте, да майтесь сами. А у меня других дел полно будет. Потому и не желаю правителем местным быть. Пущай народ сам правит. А я следить буду, чтоб моих никто не обижал. А то ж, придется на эти ваши встречи приезжать. А мне ужо лиходей ваш, рогатый, амператорство, чтоб его! Тьфу! — Мороз брезгливо поморщился. — Он сказал мне, что ваши собрания — курям на смех. Что одни споры, а договориться не могут. А теперь представьте — я туда явлюся и начнется. Даже ежели мне никто лично не скажет ни слова плохого, я ж все равно почувствую. А ужо ежели не один ваш на меня дурное подумает… Я ж совсем осерчаю. Такова моя сущность божества. Я становлюсь таким, как обо мне люди думают. Подумают плохое, что я такой-сякой, негодник, люд почём зря морожу… буду таким. Подумают хорошее, так и я сразу добрее стану. Вон этот… — с нежностью посмотрел на Ваню и даже потрепал его волосы, — поверил что я — хороший, дружить захотел. Ну и размяк старый дух холода и мора. Дедушкой стал. Так что… — посмотрел на Бустера с надеждой, — верьте, что я вам помощник и защитник надёжный, я таким и буду. Любовь и уважение всяко больше сил дают, чем страх. Да и мне всяко приятнее хорошее от народа ощущать. Эх, Ванька… — снова погладил волосы внука, — размяк я с тобой. Не могу боле без хороших эмоций. Того глядишь из духа холода в божество плодородия перерожусь… — — Разумное решение… — о чем-то задумавшись, протянула Мадам Президент. — Как правитель Альянса я вас понимаю, — тут она наклонилась и заговорщики шепнула: — По мне, так некоторые сенаторы между нами говоря… Такие себе правительственные мужи: чуть что не по их мнению — либо запретить, а ещё лучше — либо «у нас свое мнение и оно важнее всех присутствующих», или «отделимся, вы нам не указ». Или то и другое вместе. Да я бы с радостью — так ведь… Народ, живущий на этих планетах не виноват. И то, что Зург творит — ну вы уже, к сожалению, в курсе. Только его незримое присутствие заставляет их задуматься о последствиях своего скоропалительного выхода из нашего союза планет. А вас они вряд ли сразу примут, вы ведь для них… чудак… Пусть будет так, присутствия на заседаниях не будем от вас требовать. Но что же… Меня беспокоит ещё одна вещь… Про бумаги с совета… ну как-нибудь решим, если что-то будет на подпись для вас — значит будем присылать, что поделать. И наверное все же краткий текст самого заседания… — — Аха, стенографию, да? У меня в Советах раньше делали, если заседание важное, то писали… нет, не писали, стено-гра-фиро-вали на бумаге в рукописную, там ещё был список самих присутвующих ну и сама стенографистка-кадровичка, тема заседания или вопросы, и собственно давалось на все про все от сорока минут до полутора двух часов. Иначе это трудно для восприятия. Самое длинное заседание было и три и четыре часа… О, я помню у нас у всех было самое длинное заселание — Потсдамская конференция — третья и последняя официальная встреча лидеров «Большой тройки». Ну это… Оно происходило с семнадцатого июля по второе августа… Сорок пятого года. Мы тогда все решали, что с этими дураками делать… Решили конечно… я, например, не жалею, что отговаривал быть помягче… всё-таки все мы люди… А у меня лично был самый длинный сьезд, это второй, там где партия раскололась на большевиков с меньшевиками. Тридцать семь заседаний было! Тогда же и был избран первый ЦК — это высший орган власти на тот момент. Согласно уставу — Коммунистической партии Советского Союза, то есть сокращённо — КПСС, Центральный Комитет осуществлял руководство всей деятельностью партии, республиканских и местных партийных органов, руководил кадровой политикой партии. Я правда не упомню по длительности, сколько были эти заседания, но никак не меньше трех-четырех часов. Но могли и целый день совещаться! Ох, прошу прощения, я заболтался… — Заметил Иван внезапную перемену настроения президента Альянса. — Вы что-то хотите спросить? Продолжайте, спрашивайте. — — Интересные у вас заседания… — удивлённо покачала головой мадам президент, — Ничего страшного, юноша, ничего страшного. Чуть позднее расскажете ещё о ваших съездах? — И улыбнулась на частые кивки Ивана: — Вы очень интересно рассказываете, но… немного непонятно… Но сейчас то, что я хотела спросить ранее. Это про вас, дедушка Мороз. — И взор президента из благосклонного стал немного неуверенным и как будто — виноватым. — Вот вы говорите, что на вас влияет общественное мнение, так? И как я поняла — местные жители вам… молятся и от их восхвалений и добрых слов, вы получаете силу, это правда? Но… я беспокоюсь… не о местных жителях… хотя и о них — тоже. Но и о туристах тоже… О тех, кто всё-таки решится жить здесь… Что будет если кто-то вас… Ну не возненавидит, но скажем так — будет неодобрительно о вас отзываться? Что тогда? Вы ведь не превратитесь в злого волшебника из-за одного мнения? А что если вас все-таки примут на Планете столице и вы всё-таки соберётесь на нее прилететь? Вы ведь, насколько я поняла, не проходили процедуру сканирования и приобщения к нашему языку? И, простите мое любопытство, как это вы нас понимаете без этого сканирования, вы разве мысли живых и мыслящих существ можете читать? Прошу прощения это… Не слишком правильно… Это ведь противоречит закону о праве на личную жизнь каждого и… — Мадам заметно разволновалась, по глазам и нервным движениям было видно что ещё чуть-чуть и она начнет ходить туда-сюда. — «Догадалась, ишь ты! Умная барыня!» — Подивился Морозко, но виду не подал. А на вопрос ответил свою правду. — Дык я тут давно. Это Ванюша с друзьями спали много лет, а я — нет. Я охранял тую пещеру, где они почивали, и много разного народа повидал. И после Ваниного пробуждения я много где летал и много чего видел. Но чего греха таить, читать мысли я умею. Было у богов такое умение. Однако же мне сильно сосредоточиться надо и близко быть, чтоб все, что на уме у смертного, прочесть. Во как. Я ж не верховным богом был, а погодным. Но сил, чтоб проверить присланного вами служаку у меня хватит. Чуть узнаю, что он под себя загребает — взашей прогоню! Что же до люда, которому я не люб… Ежели такого люду больше, чем тех, кому я люб и пригож, увы… осерчаю. Ежели же таких недовольных меньше, много меньше — останусь добродушным. Ещё посему не желаю новый дом покидать. Все же на родной планете меня боялись изначально. Боязно мне, что вспомнится мне там былое в отсутствие Ванюши под боком. — Чуть приобнял Ваньку за плечо, но тут же отпустил. Слишком долго внук был рядом с ним, наверняка озяб, хоть и терпел стойко. — Так что извиняйте, послы дорогие, новые владения в ближайшее время я покидать не собираюсь, да и Ваньку отдавать — тоже. Но дружить с честными людьми… и не людьми тоже, всегда готов. — Второй рот мадам президента приоткрылся в мягкой, почти человеческой улыбке, в то время как первый сохранял совершенную невозмутимость. — Ваша прямота делает вам честь, уважаемый генерал Мороз, — прозвучал её голос, ровный и спокойный, будто она обсуждала погоду. — Альянс ценит честность превыше дипломатических уловок. Мы принимаем ваши условия. Ваш дар… чтения мыслей… будет учтён при подборе кандидатуры представителя Альянса. Мы направим того, кому нечего скрывать. Мир и взаимная выгода для каждой планеты — вот наши общие цели. Что до вашего желания остаться на планете и не покидать ее… — Оба её рта искривились в едином выражении понимающей иронии. — Я понимаю вас. У нас в Альянсе нет обычая принуждать к чему-то. Особенно если это кому-то не по нраву и его решение не несёт проблем гражданам Альянса. Добро пожаловать в сообщество цивилизованных миров. Надеюсь, наш союз будет долгим и плодотворным. — Она склонила голову в почтительном, но не подобострастном поклоне — жест, отточенный за десятилетия на посту. — Тогда, возможно, мы уже близки к соглашению? — осторожно вставил Франциск, все это время с теплой улыбкой наблюдавший за Ванькой. — Месье Гаррон будет невероятно обрадован такой скорой и положительной динамикой. — — Динамике, говоришь… — Морозко снова с некоторым подозрением посмотрел на папку. — Ладно, Ваня, Наташа, пойдемте, эту самую… динамику… и обсудим. Как я гостей дорогих провожу до дома, до хаты… Да, лучше так! — Вдруг решительно заявил он, хлопнув себя по коленке. — Зачем вам тут, в моей холодине, зубами стучать, пока мы с внучатами умные мысли думаем? Негоже хозяину гостей морозить. Вы уж простите старика, заторопился я, засуетился. Писанина эта меня с толку сбила, вот и забыл про простое гостеприимство. Отправляйтесь-ка вы все на свой корабль, грейтесь. А завтра, как солнышко над планетой встанет… ну, или как там у вас по расписанию… я свой ответ вам передам. Через Ваню. Или через этого шустрого писаря… — он кивнул на Дэна. — Честное морозное слово, передумать не передумываю, дружить — дружу! А тут… детали надо обмозговать. Без спешки. — Мадам Президент с облегчением вздохнула. Возможность отступить на привычную территорию, обсудить все в своем кругу без давления божественного присутствия была для нее настоящим подарком. — Это очень мудрое решение, достопочтенный Морозко. Мы благодарны за ваше понимание. Завтра в десять часов утра по галактическому стандарту мы будем ждать вашего ответа. — — Договорились так договорились! — широко улыбнулся Морозко. — А теперь — провожать так провожать! Чтобы путь ваш был гладким, а дорога — не пыльной, а точнее, не обледенелой! — Он взмахнул рукой, и стены дворца снова заиграли красками, но на этот раз свет сконцентрировался в длинную, сверкающую аллею, ведущую прямо к выходу. Под ногами у делегации выросла идеально ровная и совсем не скользкая ледяная дорожка, будто покрытая невидимым противоскользящим покрытием. — Франциск, Матвейка, — обратился Морозко к друзьям Ваньки, — вы уж за гостями приглядите, проводите до самого корабля. А ты, Ванюш, со мной останься. Насчет этих… динамик… покумекаем. — Делегация, ведомая Франциском и Мэттью, двинулась по сияющему коридору. Бустер в последний раз оглянулся на ледяные статуи, а мадам президент с искренней улыбкой кивнула на прощание Морозко. Дэн лихорадочно что-то записывал в свой блокнот, бормоча: — Бог зимы демонстрирует неожиданные дипломатические таланты… Исторический прецедент… Но сам Ваня чуть не застонал от тоски. Глаза его умоляюще смотрели то на деда, то на удаляющихся друзей. — Дедушка… можно я… с ними?.. — он потупился, вертя в руках край своего тулупа. — Я так давно Франю с Матвейкой не видел… И Людвиг с другими на ферме, наверное, уже заждались… Может, я их провожу, а заодно и повидаюсь? А вечером вернусь и всё обсудим? Я тебе слово даю! — выпалил он одним духом. Морозко посмотрел на внука — на его сияющие от надежды глаза — и сердце у него растаяло быстрее весеннего снега. — Эх, Ванюш… Ну ладно, ступай, гуляй с друзьями. — Он добродушно вздохнул. — Ты прав, дела делами, а дружба — она дороже. Иди, повидайся. Только смотри, не замерзни там без меня на своей ферме! И ты, Натусь. Чай закостенела рядом со мной? Езжай, погрейся! — — Спасибо, дедуля! — Синхронно завопили Ваня с Наташей и бросились обнимать Морозко, а потом развернулись и под ручку припустили к Франциску и Мэттью. — Франя! Матвейка! — Окликнул друзей Ваня. — Поедемте ко мне на ферму! Гилушка с Людой и Феличи там! Я так по вам скучал! — Он схватил их за руки, словно боясь, что они вот-вот исчезнут. Франциск расцвел, его лицо озарила счастливая улыбка. — Mon cher ami! Мы тоже безумно скучали! — Он с энтузиазмом ответил на объятия. — Конечно, поедем! Я горю желанием увидеть твое хозяйство! — Мэттью тихо улыбнулся и кивнул, его фиолетовые глаза смягчились. Он был рад не меньше француза, просто выражал это сдержаннее. — Давно пора, Иван. Очень соскучился. — На выходе из дворца группа разделилась. Мадам президент в сопровождении Бустера, Алисии и Дэна, направилась к своему челноку, у входа в который их уже ждал отряд рейнджеров-инопланетян для эскорта обратно на орбиту. А Ваня, сияя, поволок Франциска и Мэттью к ожидающему их парящему авто — старенькому, но ухоженному внедорожнику, возле которого дежурил пожилой Джо Эдовец. — Садитесь, садитесь! — радостно суетился Ванька. — Сейчас быстро долетим! Людик там, наверное, уже всё по полочкам разложил, Гильберт с Феличано наверняка что-нибудь нахулиганили… Будет весело! — Авто мягко взвилось над снежной равниной, оставляя за собой легкий след инейной пыли, и помчалось в сторону уютно светящихся огоньков фермы, где их уже ждала теплая, шумная и такая долгожданная встреча. А Морозко, оставшись один в своем сверкающем дворце, с теплой улыбкой смотрел им вслед. «Правильно, внучек, правильно. Наживай себе друзей. Они тебе в жизни дороже любой божественной силы будут». — И только потом его взгляд снова упал на злополучную папку. — «Эх, динамика… Ладно, вечером разберусь. Сейчас — ревизия владений!» — Президент Альянса покинула дворец местного божества, стараясь думать о чем-нибудь отвлеченном. И лишь когда ее посольский челнок покинул орбиту планеты Джо Эд, позволила себе проанализировать ситуацию: «Чтение мыслей… Опасная способность. Неудобная. Но не смертельная. Главное — он озвучил это сам, по собственной воле. Значит, не собирается использовать это скрытно как оружие. Честный игрок. С ним можно иметь дело. «Погодный бог»… Интересно. Его сила ограничена, требует концентрации. Это хорошо. Значит, его амбиции, скорее всего, не безграничны. Он хочет дома, уюта, признания… это мы можем ему дать. Его гнев условен — он зависит от любви его поклонников. Он не тиран по своей природе. Он… управляем. Намного более управляем, чем иные члены Совета. Надо будет подобрать самого чистоплотного, самого невозмутимого дипломата для работы здесь. Того, чьи мысли — это скучные отчёты и протоколы. И держать подальше от него всех недовольных и амбициозных политиков. В конечном счёте, он хочет того же, чего и мы: стабильности и уважения. Значит, мы найдём общий язык. Новый игрок в галактике… Как интересно…» — ________________________ [1] — Piccolo sei mio, Feliciano, mi dispiace, mi dispiace il terribile barbaro-Rus. Non volevo spaventarti affatto con la tua voce forte e il tuo comportamento orribile. Volevo solo abbracciare il mio fratello di nome Ludwig, perché non lo vedevo da così tanto tempo. Volevo parlargli, scoprire come stava… E non spaventare voi due, onestamente, onestamente! Vuoi che la Santa Vergine Maria lo giuri? (ит.) — Маленький ты мой, Феличиано, ну прости, прости страшного варвара-руса. Я вовсе не хотел тебя напугать своим громким голосом и ужасным поведением. Я просто хотел обнять моего названного брата Людвига, ведь я так давно с ним не виделся. Я хотел поговорить с ним, узнать как у него дела… А вовсе не испугать вас двоих, честно, честно! Хочешь Святой Девой Марией поклянусь? [2] — No, Non lo darò a black Bobo, all’Uomo Nero che lo prenderà per un anno intero. Preferirei darlo a un uomo bianco che gli mostrerà tutti i gatti belli e pelosi che dicono «Murrr». E insegnerà la bellezza delle cose vecchie e rotte-Kintsugi. (ит.) — Нет, я не отдам его Черному БоБо, Черному Человеку на год. Я лучше отдам его Белому Человеку, который покажет ему всех красивых и пушистых котиков, которые говорят «Муррр». И научит красоте старых и разбитых вещей — Кинцуги. Из всех итальянских колыбельных (которых очень мало) эта — самая известная. Видимо это у них она как наша «баю баюшки баю, не ложися на краю». [3] — Lo darò a San Giuseppe che lo metta sotto i panni? (ит.) — Отдам ли его Святому Джузеппе (Иосифу), который спрячет его под одежду? [4] — Sì, certo! Questo santo è così gentile e ha molte pecore e vestiti ricci, quindi sarà al sicuro. (ит.) — Да, конечно! Этот святой такой добрый и у него много овечек и кудрявая одежда, так что он будет в безопасности. [5] — Lo darò a San Michele che lo metta nel paniere? (ит.) — Отдам ли его Святому Михаилу, который положит его в корзинку? [6] — Sì, assolutamente! Questo santo, in un sogno, gli mostrerà le porte del Paradiso, lo condurrà e mostrerà quanto è bello lì e lo lascerà andare in pace. (ит.) — Да, обязательно! Этот святой во сне покажет ему врата Рая, проведет его и покажет как там красиво и отпустит с миром. [7] — Lo darò al Saggio Folletto che lo renda Uomo perfetto e insegnerà al bambino a non temere nessuno e niente. Gli mostrerà il cielo sul suo vecchio aereo, che ridipingerà in anticipo e scaccerà i ragni neri dalle ali. E quando mio figlio smette di temere le altezze e vede come è mozzafiato, allora il Saggio Goblin gli darà altre Ali su cui verrà disegnato un segno di pace. Gli insegnerà anche a tenere in mano un'arma e insegnerà al bambino a maneggiarlo per proteggere se stesso e coloro che ama. E gli darà anche un sacco di stoffa bianca dalle sue scorte! Я отдам его Мудрому Эльфу (в яндекс-переводе — Гоблину), который сделает его великим совершенным человеком и научит ребенка не бояться никого и ничего. На другом ресурсе слово Folletto переводится и черт, и имп, и шалунишка и даже волшебница. https://ru.glosbe.com/словарь-итальянский-русский/folletto [8] — Lo darò a un uomo amante dei cani e della birra che ha commesso un errore due volte, ma alla fine non sarà in grado di vivere senza di lui e che lo tiene mentre è stanco e ancora di più. Darò questo dolce bambino a questa persona e sarò felice perché sono fatti l'un l'altro come amici e senza un amico sono molto ansiosi e piangenti. E voglio che loro due stiano bene. Dormi mio figlio, dormi il mio tenero bambino che desidera la pace nel mondo e persino nell'intero universo. Possa il tuo desiderio avverarsi e sarai felice! (ит.) — Я отдам его любителю собак и пива, который дважды ошибался, но в конечном итоге не сможет жить без него и который будет заботиться о нём, пока не устанет и даже больше. Я отдам этого милого ребенка этому человеку и буду счастлив, потому что они созданы друг друга как друзья и без друга очень тоскуют и плачут. А я хочу чтобы у них двоих было всё хорошо. Спи моё дитя, спи мой нежный ребенок, желающий мир во всём мире и даже во всей вселенной. Пусть твоё желание сбудется и ты будешь счастлив! — [9] — Voglio davvero che tutti siano felici… che tutti siano felici, ve-e… Di nulla… (ит.) — Я действительно хочу чтобы все были счастливы… пусть все будут счастливы, ve-e… Пожалуйста… [10] — Te lo prometti? (ит.) — Обещаещь? [11] mein Herz (нем.) — мое сердце [12] Te lo prometto (ит.) — Обещаю