Нукенин из клана Сенджу

      Долина зеленела на глазах. С вершины пологого холма, что расположился посреди травянистого моря, открывался вид на бескрайние просторы. Линия горизонта плавно перетекала в розовеющее небо. Серые облака, подобно клубам дыма, уносились ввысь. Аматэрасу сидела на круглом камне, словно на величественном троне, и скользила гребнем по длинным сияющим волосам — прядь за прядью. Богиня тихонько напевала чарующую мелодию, лейтмотивом которой было неподдельное наслаждение миром. Еще пройдет каких-то пару сотен лет и все станет на свои места. Духовные субстанции вернутся к прежнему состоянию, тогда и обитель окрасится в давно позабытые оттенки. Вот и небо постепенно избавляется от алого покрова, вулканы засыпают, растительность пробуждается.       По узкой вытоптанной тропинке плавно шел Цукуёми. Он еще не приблизился к вершине, но Аматэрасу уже слышала убаюкивающую поступь. Удлиненный подол шуршал от контакта с травами, а влажная земля налипала на подошву сандалий. Сусаноо взобрался бы к ней с грохотом, который так не нравился богине. Цукуёми же считался со скверным характером сестрицы, поэтому нарушал ее покой крайне редко, при том весьма деликатно.       Он подошел вплотную к Аматэрасу, едва наклонился и прошептал на ухо: — Вскоре распустятся бутоны.       Она закатила глаза от удовольствия, уже предвкушая повсеместное благоухание, и промурлыкала: — Прислуга так и судачит о розовой воде. Тысячу лет не баловала себя ею, — по спине рассыпались мурашки. — Да больше, — деловито напомнил брат, скрестив руки за спиной, — ведь Кагуя сорвала запретный плод не меньше пятнадцати веков тому назад. — Не стоит придираться к словам, — театрально обиделась Аматэрасу, проводя гребнем по очередному локону. — А тебя будто бы только туалет волнует, — шутливо прыснул он.       Богиня взмахнула гребнем, словно возмущаясь, покосилась на Цукуёми и звонко отозвалась: — Ни в коем случае! В сферу моих интересов входит и веселье! Вот выползут все из пещер! — и мечтательно вздохнула. — Да уж, — ухмыльнулся брат, видя приятную оживленность сестрицы. — На это много времени уйдет. — Ничего страшного. Я готова ждать. Через век-другой вспыхнет звезда, и моя свита пополнится.       Цукуёми картинно удивился, пригладил жидкую бороденку и перевел глаза на алое светило посреди небосвода. — Знаешь, — неуверенно начал он, не отрывая взгляда от звезды, — даже мне неведомо, переродятся ли они вновь. — Зато мне все известно, — промурлыкала Аматэрасу, слегка встрепенувшись. — Сердцем чую, что нам с Итачи суждено быть вместе, — и кокетливо залилась смехом, прикрыв рот длинным рукавом шелкового кимоно.       Брат скривил гримасу брезгливости. Он не воспринимал все реплики сестры за чистую монету, ведь прекрасно знал, что та любила романтизировать все на свете, но для поддержания шутливого разговора спросил: — А как же Ханаки? — Ей придется поделиться, — отмахнулась богиня. — В конце концов, эгоизма в ней поубавилось. — Считаешь? — не унимался Цукуёми. — А как же, — подмигнула Аматэрасу, — из общей любимицы превратиться в персону нон-грата — подобное не проходит бесследно, — и вновь взялась за гребень, мечтательно уставившись вдаль.       Бог недовольно фыркнул, в очередной раз возмутившись взбалмошным выводам сестрицы. У него была несколько иная точка зрения, застрявшая в горле, так и не став озвученными словами. Аматэрасу не нуждалась в спорах, последние годы удовлетворяя духовные потребности одним лишь немым созерцанием. Лицами самобытных родственников она насытилась сполна. Мир, едва возрождающийся из пепла, трепетал сердце куда сильнее, чем скучные разговоры об обыденном. Мысли же Цукуёми концентрировались за пределами дома. Его больше волновало изменившееся устройство мира людей, нежели чем ожившая природа. Более тысячи лет он блуждал в подсознаниях низших индивидов и успел привязаться как к отдельным представителям, так и к самому образу мышления. Человечество разительно отличалось от божеств и им подобных. Данное обстоятельство вызывало неподдельную брезгливость у его соратников, но Цукуёми же это интриговало. Порой, разгоралось страстное желание донести свои тезисы до остальных, но окружающие лишь крутили пальцем у виска, посмеиваясь, словно над юродивым. Он обреченно вздыхал и отправлялся в чертог, дабы насладиться представлениями в хрустальным шарах.       Они служили приемником между двумя мирами. И пока брешь в завесе окончательно не срослась, то оставалась возможность заглянуть в замочную скважину. Он впивался в каждую деталь с особой жадностью, делая в дневниках заметки и надеясь, что избранные возродятся и уделят ему время. Цукуёми мечтал о бесконечных беседах, может тогда вопросы природы человеческого разума удовлетворят исчерпывающими ответами. Ханаки и Итачи — божественные души, воспитанные в людской оболочке. Из всех сородичей лишь они могли хоть сколь-нибудь унять его любопытство. А времени не так много… Звезда взорвется, их духовные тела разделятся надвое, полтысячи лет воспоминания о материальном прошлом еще будут живы, а затем их неизбежно ждет забвение. Трансформация в вечное существование, полное безмятежности и спокойствия. Избранные ничем не будут отличаться от остальных обитателей божественного мира.       Но он продлит их человеческое сознание, будет постоянно напоминать о прошлом, перескажет все, что стряслось после их вознесения — здесь и пригодятся многотомные рукописи. И начнет Цукуёми, конечно же, с их близких. Например, как Саске добился «посмертного» (никто не мог документально оформить пропажу Учихи с Сенджу) присвоения Итачи звания героя, воссоздал орган правопорядка, а к тридцати годам сдался и женился на старой подруге Сакуре, работающей педиатром в госпитале. Родил троих детей, дабы размножить великую фамилию, первенца назвал в честь старшего брата, а разнополых двойняшек в память о родителях.       На брак, кстати, его подтолкнул Наруто, что едва оперившись не выдержал напора окружающих и ответил однокласснице Хинате взаимностью. Он не пылал любовью к девушке, но боялся отказом разбить юное сердце в то время, как любимая Сакура желала лишь Саске. Перебивающийся от работы к работе зять сильно не нравился Хиаши, но когда дочь пригрозила наложить на себя руки, то он испугался и смирился. Девушка благотворно повлияла на взбалмошного Наруто. Тот отслужил в полиции около пяти лет, а затем на отложенные средства и деньги, подаренные тестем, выкупил любимую закусочную и развил ее до внушительной сети. В управлении бизнесом без исполнительности Хинаты не обошлось, но несмотря на постоянную загруженность, она умудрилась выносить и родить твоих детей — мальчика и девочку. Хиаши показал себя как заботливый дед и на смертном одре завещал половину своего состояния внукам. После исчезновения чакры из мира всем пришлось нелегко, на плаву остались лишь те, кто обладал семейными накоплениями. Не сказать, что четверка одноклассников была счастлива. Мечты воплотились лишь у девушек, но даже они периодически страдали то от ревности, то от безразличия. Юноши же, превратившись в мужчин, стали прекрасными отцами, но отнюдь не супругами.       Цунаде сразу же отошла от власти, воздержавшись от борьбы за административное главенство. Она вступилась лишь раз, когда на собрании всех глав скрытых деревень и феодалов отстояла суверенитет Конохи. Даймё Огня не желал терять часть территорий, но даже без чакры военной мощи Листа было достаточно, чтобы закрепить независимость силой. Поэтому разжигать кровавый конфликт не стал и нехотя подписал все необходимые документы. Сенджу пожертвовала все наследство предков в благотворительный фонд деревни, оставив за собой одно поместье в лесу с прилегающей территорией. Три недели из месяца вплоть до самой кончины проводя там, а другие дни — в госпитале Конохи, помогая юной подопечной в Сакуре в организации работы. Кроме того, вместе с Шизуне приглядывала за Наруто, Саске, Карин и Какаши. Под закат жизни они уже дохаживали Цунаде и заботились о дряхлеющей Като. Бывшая хокаге, вопреки общим ожиданиям, после прощания с Ханаки не впала в хандру, не утонула на дне рюмки и не пропала в казино. Она приняла для себя тезис, что единственная дочурка не погибла, а уплыла на острова страны Луны, греться в лучах вездесущего солнца и нежиться в морской соли. Пустоту в груди Цунаде заполнила заботой о тех, за кого поручилась, и ни на секунду не пожалела о решении, ибо уходила из мира в окружении близких людей. Шизуне последние несколько суток не отходила от постели и держала госпожу за руку. Наруто, Саске, Карин, Сакура, Хината, Какаши, Гай и многие другие побросали все свои дела, чтобы проводить последнюю из Сенджу с почестями. Так и случилось. Прошло не так много времени, как за ней последовала единственная Като.       Какаши, как все и опасались, отвернулся от социализации, заперся в квартире и утонул сначала в собственных мыслях, затем в книгах, а после и в саке. Он не открывал никому двери, корреспонденция и неоплаченные счета заполонили порог. Гай пару раз вероломно проник в его берлогу, пытаясь вытянуть товарища на тренировку, но всегда получал ожесточенный отказ. На четвертый раз он заявился уже с Асумой и несколькими бутылками саке, в ту ночь троица загудела не на шутку. Все началось со скорбного молчания, продолжилось взаимными горестными слезами, а закончилось заливистым смехом. Встречая рассвет, сидя на пыльном подоконнике и пьяными глазами собирая очертания собутыльников воедино, он заявил: «Последние пять лет я провел в фантазии о том, что Ханаки — моя судьба. Она ушла, а после исчезла навсегда. Думал наложить на себя руки, чтобы встретиться на том свете, но кто знает наверняка, есть ли место для людей после смерти? Представляете, я так ее любил, что и толком ревновать стеснялся. Мне охотнее думать, что она не разлюбила меня, а просто вместила в себя еще одного человека. Наверняка ведь такое уже бывало когда-то? Кто сказал, что нельзя любить сразу двоих? Я так не сумел и не сумею, вам такое не под силу, а она способна на все. Она — моя богиня… И среди небожителей тебе самое место, Хани». И больше Хатаке не упоминал возлюбленную ни словом, ни делом, не притрагивался к бутылке, не выл от скорби ночами, не колотил кулаками стены, не носил маску, напоминающую о горестном прошлом.       Чтобы рассчитаться с долгами Какаши продал свою квартирку и переехал в общежитие на окраину. После этой сделки осталась небольшая сумма, которую он пожертвовал в собачий приют Инузука и стал подрабатывать там, после ему попалась полезная для общества работенка — организация и охрана заповедных зон. Так началось одно большое путешествие по миру: то тут, то там браконьеры норовили заработать на вымирающих животных и растениях. Хатаке же строго пресекал их деятельность. Раз в несколько лет он возвращался в Коноху, дабы повидаться со старыми товарищами. Но и в разъездах зря времени не терял и везде заводил себе приятелей, было даже пару пикантных историй и один курортный роман на островах, длящийся около полугода. Романтические сношения так ни к чему серьезному не привели, но и не возродили ранящую сердце любовь.       «Ханаки одновременно порадуется и огорчится, что его судьба сложилась именно так», — умозаключил Цукуёми.       «Но зато вдоволь посмеется над Орочимару, которого лишили самый главной жизненной ценности — навыков. Видела б она его лицо, когда ему сообщили о том, что Итачи растворился в дымке, а шаринганов и след простыл. Долго же саннин не мог прийти в себя и смириться с тем, что чакры больше нет. Последние пару десятилетий, пока ноги не отнялись, носился по свету, пытался складывать печати, читал мантры, заговоры, медитировал, занялся шаманизмом, варил эликсиры и зелья, но все бесполезно. Конец его бесславен. Паршивый мотель в убогом пригороде Киригакуре, зловонная влажность, заплесневелая перина да и лихорадка в подарок, которую он подцепил на экзотическом острове накануне. Несокрушимого змея убила тропическая муха», — дивился бог-провидец. — Люди привыкнут, — внезапно нарушила умиротворяющую тишину Аматэрасу. Столь серьезный тон был несвойственен сестрице, поэтому Цукуёми тут же напрягся. Он пригладил усы и задумался над ее утверждением. — Нет, — расхохоталась она. — За моими словами не стоит ничего кроме правды. Люди привыкнут, научатся жить без нашей силы, как было веками до этого. Мы же научимся жить без людей. Тогда-то и вернутся наши избранные в своей первородной красе. — Ты открыла в себе дар прорицания? — шутливо недоумевал брат.       Богиня с любовью сжала его ладонь, пристально посмотрела в глаза. По ее щекам катились слезы. Лицо расплылось в блаженной улыбке. Аматэрасу томно прошептала: — Я более никогда не буду так счастлива. Ведь нет ничего прекраснее, чем наблюдать за тем, как на свет появляется невинная жизнь.       Цукуёми сжал ее руку как можно крепче, наклонился и нежно поцеловал в лоб. — Обещай мне, — дрожащим голосом произнесла богиня, чуть всхлипнув, — что больше никогда не допустишь моих страданий, что мир наш отныне не тронет смерть. Мы должны жить, как живет само время.       Он только хотел пасть ей в ноги, раздаваясь тысячью клятв, дабы та всегда лишь беззаботно улыбалась, но как знамение, как сила, неподвластная даже самым могущественным существам, небо вспыхнуло, словно залившись кровью.

«Они».