Воспоминания Кошки

Йоруичи слышит, как снаружи взрываются громом небеса. Она не видит молний, но ощущает родную стихию кожей: по ее венам кровяными змейками бежит всамделишный ток. — Черт, гроза! — Куукаку выпускает мундштук кисеру изо рта и сквозь облако дыма приказывает слугам заменить холодное саке на теплое, чтобы сразу согреться. Наэлектризованная Йоруичи кивает подруге и кутается в юката, любезно одолженное хозяйкой дома. Последняя лукаво усмехается: — Без любви холодно. Где твоя тень? Где эта вечно заспанная бледнолицая чаморошь? Вы же всегда таскаетесь вместе. — Ты о Киске? — прыскает со смеху Йоруичи, едва не подавившись саке. — Ой, да брось, мы просто друзья. Сколько можно повторять? И не ходим мы вместе. У нас для этого разное количество и качество лап: четыре молниеносных против двух прописавшихся в футоне. — Лодырь! — негодует Куукаку. — Ну ничуть не изменился спустя сто лет! «Не изменился?» — Йоруичи топит свой взгляд на дне чоко и мысленно мотает головой. Отнюдь. Киске до побега и после него — две разные души: внешне схожи, как в зеркале, а сущности отражают противоположные. В зазеркалье все наоборот: кривой мир, ненастоящая жизнь — только копия ее, а вместо мечтателей по тропам судьбы бродят циники. Они носят славу наизнанку и натягивают на глаза шляпы, якобы желая укрыться из-за стыда за содеянное, а на деле — неусыпно бдят, чтобы быть в курсе всех-всех событий. Параноики. Или это обычная трусость? Мнимая заинтересованность — лишь попытка предупредить то, чем обжегся когда-то один славный добряк. В той роковой ошибке он не перестает винить свои простодушие, недальновидность да глупость, и методично, из года в год, с завидным рвением ученого борется с ними и с самим собой. Наглухо запечатывает и совесть, и сердце. В гениальных мозгах отныне выстраивает масштабные схемы развития событий и предугадывает на сотню лет вперед все возможные шаги. Одержимо возится со своими опытами и множит их достижения без меры. Он стремится всюду поспеть, в жизнь каждого всунуть нос, помочь там, где его даже не попросили еще. Всем этим шляпник как безумный желает искупить незаслуженно вынесенный ему приговор, хочет зачем-то испросить прощения у вселенной за лучшее из своих творений и так редко позволяет себе когда-то любимые им забавы, праздное веселье и разминку с извечной напарницей. Поместивший свою душу в гигай, как скрыв Бенихиме в трости, Киске отгораживается от мира, пряча последнее напоминание об истинном «я» за треклятым веером… Йоруичи ненавидит его, веер сей, а за глуповато-доброй усмешкой друга детства скучает. Хочет сжечь молниями из глаз ненавистную деревяшку, а опущенные уголки губ бывшего капитана потянуть наверх до самых ушей и вернуться хоть так в навек утраченное прошлое. Да, Киске как тень принцессы Шихоин и Киске в тени полосатой шляпы — две крайности одного и того же синигами. Только за первого из них Йоруичи хоть в ад пойдет, чтобы бороться за него до конца, а за второго — дешевую копию, сотворенную в Генсее, даже палец о палец не ударит, чтобы поспеть на помощь. — Ты чего это приуныла? — Куукаку не проведешь. — На тебя не похоже. — Да так, — отмахивается подруга ей, — вспомнила, что не люблю наглое вранье и представления с ряжеными. Я говорила, что засела за мемуары? Вот, стараюсь правдиво обо всем поведать… …хоть о том, как она хочет содрать с одного шляпника шкуру торгаша и лжеца, дабы вернуть веселого и наивного друга, Йоруичи и там написать не сможет. Слишком сокровенная эта ее мечта.