Черный замок на Драконьем холме

В комнате Шин едва заставил себя хотя бы снять башмаки. На него будто вылили ведро расплавленной смолы – усталость казалась тяжелой и одновременно вязкой, она в минуту спеленала Шина по рукам и ногам. Грузно повалившись на бок, он проспал часов пять – за всю эту ночь и немного за прошлые. Кажется, наконец-то без снов, или он просто их не запомнил. Открыл глаза Шин голодным – и непривычно спокойным. Конечно, мысли все еще роились в голове, как муравьи, – тысячи разрозненных мыслей, но Шин больше не ощущал себя подавленным. Он не ошибся, думая, что ему станет легче, когда все закончится. Объятья Дракона и вполовину не так страшны, как мысли об объятьях Дракона, его поцелуи не убивают, как змеиный укус, от прикосновений кожа не покрывается волдырями и шрамами. Теперь Шин знал об этом наверняка и мог вздохнуть с облегчением. Будто все это время спину ему оттягивала здоровенная вязанка дров, а теперь он наконец-то сбросил ее на землю и расправил плечи. – Ты был у него. С ним, – сказала Мира, едва посмотрев на Шина, и улыбнулась. Она не спрашивала – и ни капельки не удивилась. – Как ты узнала? – Видел бы ты сейчас себя. Витаешь в облаках, как птичка. Шин пожал плечами. Наверное, он и впрямь выглядел чуть иначе: перемена, которая произошла внутри него, не могла не отразиться на лице. Но Мира неверно истолковала причины. «Ты был с ним», был с ним в одной постели… Что ж, верно, это тоже случилось – но теперь казалось чем-то далеким, не слишком важным. Не самым важным из того, что ему открылось. – Мира… Ты ведь знаешь, зачем нужны Драконы? Она внимательно посмотрела него, потом хмыкнула и кивнула, одновременно будто отвечая на вопрос и говоря: «Вот, значит, как все было… Тогда ясно». Все-таки Мира была особенной. Она понимала. – Все в замке знают, солнышко. Как же иначе ему служить? Да. Она точно понимала. Все на свете. И тем больнее было осознавать… – Как ты могла? Как ты могла мне не сказать? Он смотрел ей в лицо – и искал какой-то изъян. Червоточинку. Недобрую тень, коснувшуюся теплых глаз и улыбчивых губ. Должно же быть что-то – не слишком явное, не слишком важное на вид; что-то, что он за все эти дни проглядел. Мира отвела глаза. Взяла вилку, несколько раз потыкала мясо на сковороде, не слишком ловко перевернула кусок – тот шлепнулся на другой бок, брызнув во все стороны горячим маслом. – Хочешь супа? Остальному минут десять еще вариться. Не бери еду у незнакомцев и тех, кто однажды предал, всплыло в голове у Шина. Он не помнил, кто это говорил. Бабушка? Отец? Он принял ложку и зачерпнул ею светло-коричневый ароматный бульон. В супе плавали грибы и толстые ломтики картошки. Едва попробовав, Шин опрокинул в себя миску, почти не жуя. Предатели предателями, а он умирал от голода. Она не сказала ни слова, пока Шин не набил брюхо так, что стало трудно сидеть. Рассыпчатый желтый рис, подрумяненная свинина, тающая во рту, хрустящие ломтики огурцов с солью… Если Мира пыталась подкупить Шина, то это сработало. На того, кто тебя накормил, вообще трудно злиться, но на того, кто накормил вкусно, – невозможно. Мира знала, в чем ее сила, – четверть часа спустя Шин сидел, тяжело привалившись к спинке скамейки, и смотрел на нее почти спокойно. Не бери еду у предателей. Вдруг они покажутся тебе лучшими людьми, чем на самом деле? С минуту Мира продолжала молчать, потом заговорила – быстро, будто боясь в последний момент передумать. – Думаешь, я сама не терзалась, когда на тебя глядела? Или что у меня сердце не болело в груди? Ты совсем с лица спал, изводил себя днями и ночами. Видела я все это, не сомневайся даже. И рассказать – хотела, ты не думай, я не зверь какой. Да только… Скажи, ты бы мне поверил? Он открыл рот, чтобы назвать ее глупой. Чтобы сказать: ты ведь даже не пыталась, ну не такой уж я сам дурак, чтобы не услышать, что мне говорят. Я перестал ненавидеть его после одной беседы с тобой – вот как хорошо ты обращаешься со словами. Так почему ты просто не могла мне объяснить? – Шин… – повторила Мира с нажимом. – Ты бы мне поверил? Домик, наверняка сказала бы она, если бы знала, что творится у него в голове. Вспомни об уютном бревенчатом домике и о том, как крепко тот стоял до сегодняшнего дня. «Ты бы мне поверил?» Луа разрушил его до основания. Легко, одним своим горячим дыханиям – в сказках под этим понимают другое, но сказки писали всего лишь люди. Он сделал это, да. Но ведь Луа – Дракон. А позволил бы Шин такое кому-нибудь еще? Стоял бы он и безучастно смотрел, как захватчик хозяйничает в его любимом, выпестованном жилище? Или, может… Может, он вооружился бы топором, косой и граблями одновременно и сражался до последнего, защищая его пусть даже ценой собственной жизни? Мира – не Луа. Даже если она никогда не врала Шину, то выкручиваться умела что твоя ящерица. Да и… что глупая деревенская старуха может знать о мире? От ее слов легко было отмахнуться, легко сделать вид, будто ничего не слышал. Дракон не просто не чудовище – он наш спаситель. Его жадность на самом деле – великодушие, жестокость – самопожертвование. Неужели Шин и правда сумел бы в это поверить? Он опустил голову и вздохнул. У него снова не получалось ни на кого злиться. Разве что на себя. Всегда – только на себя. Всего несколько шагов – Мира умела двигаться быстро и с необычной для своего веса легкостью, – и теплая рука плюхнулась Шину на макушку. – Но теперь ведь полегче? – Мира взлохматила его волосы. Отчего им всем так нравится это делать? Он же, в конце концов, не собака. – Теперь, когда он рассказал тебе. И когда… Ей ужасно интересно, понял Шин. Не переворот в его душе, а как раз простое, телесное, – не зря она снова вернулась к этой теме. В общем-то, Шин ее не винил: в его деревне тоже больше всего любили почесать языками о таком. Кто к кому ходит, кого с кем случайно увидели, не слишком ли округлился у чьей-то дочки за несколько месяцев живот. Дай им волю – ни о чем другом болтать и не будут; нет на свете места интересней, чем чужая спальня. А ведь Мире, наверное, одиноко здесь, в Черном замке. Мужа себе не завела, вот и подглядывает помаленьку. Но Шин не мог вслух говорить о Драконьих ласках. Это была одна из тех вещей, которые хранят в глубине души, для себя. Необязательно хороших вещей – но тех, которых другим не понять. – Теперь – полегче, – согласился он. И замолчал, покорно разрешая Мире гладить себя по голове. Если честно, ему очень, очень, очень не хватало мамы. Когда обед немного переварился, он взялся помочь ей на кухне. Как обычно – но сегодня работа не клеилась: Шин то и дело мечтательно замирал над миской, по три раза переспрашивал все, что она говорила, и снова забывал через секунду; сыпал перец вместо соли и соль вместо перца; едва не добавил мяса в сладкое тесто для пирогов. – Нет с тебя сегодня толку, – посмеивалась Мира, но Шин упрямо продолжал пытаться – пока наконец не порезался, в очередной раз задумавшись и расфокусировав взгляд. – Сходил бы лучше прогулялся. Шин кивнул, посасывая кровоточащий палец. Толку с него и правда не было. А ведь он все еще старался думать о Драконе поменьше. Да, от мыслей о нем по телу теперь разливалось тепло, и даже старые, тысячу раз ненавидимые воспоминания окрасились другими красками, но… Тем бережнее хотелось отнестись к тому, что он получил. К тому, что Дракон подарил ему – да, что бы там ни говорила Мира, а Шин получил свою плату, и, пожалуй, с лихвой. Думая о сегодняшнем утре сейчас, Шин ощущал все даже ярче и полнее, чем на самом деле. Тогда прикосновений и слов было слишком много, чтобы запомнить каждое из них в отдельности; они перекрывали друг друга и сливались, как листва в кроне дуба. Теперь Шин мог подойти ближе, притянуть к себе ветку и изучить каждый листок в отдельности. Пальцы, скользящие вдоль позвоночника. Волосы, щекочущие ему грудь. «Доверься мне. Будет хорошо». Каждый миг растянуть на вечность. Но сохранится ли эта яркость, если каждое воспоминание прожить двести, триста, тысячу раз? Не затрется ли, как мытые-перемытые, новые и красивые всего год назад, а теперь тусклые, потерявшие блеск ложки? Шин то и дело останавливал себя. Запрещал погружаться слишком уж глубоко. И все равно, бредя по бесконечным коридорам и лестничным пролетам, он больше всего напоминал призрака. Ноги шагали почти на ощупь – без участия головы, глаза смотрели не вперед, а куда-то внутрь себя. Шин больше не обращал внимания на гобелены или орнамент плитки на полу. И дракона заметил, не раньше чем наступил ему на ногу. Только тогда он наконец проснулся. Каким-то образом Шин сразу понял, что перед ним – дракон, хотя штаны и ботинки скрывали и белую кожу, и птичьи кости. Сердце подпрыгнуло, пропустило удар… Отчего? Увидеть Луа он не надеялся, так что, наверное, от страха. Нет, определенно от страха: когда-то Шин едва не сломал себе шею, убегая от Амро – а ведь на того он всего лишь посмотрел. Теперь же… Доигрался, любитель считать ворон? Очень медленно и нехотя, будто марионетка, которую тянет за ниточки кукольник, Шин поднял голову. Перед ним стояла статуя. Изящная бронзовая статуя на полторы головы его выше, с угрожающе прищуренными кошачьими глазами и ладонями, упершимися в бока. – Ты. – Губы Рунме шевельнулись, но лицо осталось неподвижным. Непроницаемым. И очень, очень недовольным. – Снова заблудился, мальчик? От его вкрадчивого тона по коже у Шина будто пробежала тысяча муравьев. – Я… – Получилось как-то уж очень хрипло, и Шин сглотнул. – Нет, я не заблудился. Честно говоря, он не имел ни малейшего представления, куда его занесло на этот раз, но он больше не боялся не найти дороги в свою комнату. Гораздо больше его пугала перспектива прогулки рядом с Рунме, если тот снова – сама любезность! – возьмется отвести Шина на нужный этаж. Не сейчас. Не когда все снова стало хорошо. Забавно, как резко все перевернулось. – Прогуливаешься, значит? Далеко забрался. Его голос звучал осуждающе, будто Шин сделал что-то плохое. Что-то неправильное – хотя законов в Замке было совсем мало, и те были простые: «Ты никогда не выйдешь наружу» и «Делай, что говорит Дракон». Их Шин услышал еще в первый день и худо-бедно исполнял. А все прочее больше напоминало советы. «Работай, если не хочешь сойти с ума от безделья». «Прибирайся в комнате, а то зарастешь грязью». «Не раздражай незнакомых ра». Но никто не говорил ему, что по Замку нельзя бродить, где вздумается. Здесь не было не только запертых дверей, но и коридоров, перед которыми маячили бы хмурые стражники. Хочешь – иди в библиотеку, хочешь – во двор, или даже в личное крыло Дракона. Где-то на тебя могут посмотреть странно, но ведь не выгонят же! А вот Рунме, кажется, не был рад застать его здесь. Шину очень захотелось оглядеться, но он так и не решился отвести взгляд от лица дракона. – И вообще, я смотрю, времени зря не теряешь. О чем он? Шин открыл рот и снова закрыл. Он вдруг понял, что бронзовая статуя скажет дальше. И даже, как она это скажет. – С Луа. Нет, не выплюнул. Прошипел. Но разница невелика. Откуда они узнают? Шин едва не начал тереть лицо, пытаясь нащупать надпись, которую они все читают. Прибитую ко лбу табличку… хоть что-нибудь. Как Дарин сразу поняла, что Луа его «не попробовал», а Мира и теперь Рунме в минуту определили, что было с утра? Где это обозначено на нем? Цепочка? Рука Шина снова дернулась, но почти сразу расслабилась. Рунме мог видеть цепочку, но Мира – нет. Или, может, прикосновения Луа посеребрили его кожу? – Мне показалось, что ты другой. Поначалу, когда я тебя увидел. Но теперь я вижу, что… Все-таки лицом он не хуже Луа. Просто, наверное, пошел не в отца, а в свою человеческую мать. Но черты тонкие, драконово-совершенные, в глазах плещется сила. Кое-чего в нем даже больше: красок, жизни, эмоций. Шину, пожалуй, нравилось, что чувства Рунме легко прочитать. Если бы не то, что именно тот чувствовал. Неважно, заслуженно или нет. – Ну так значит, ты ошибся. Я именно такой. Шин смотрел Рунме прямо в глаза, задрав подбородок и расправив плечи. Смотрел долго, не отрываясь. И… как-то так получилось, что Рунме первым отвел глаза. Недовольно дернул плечами, обошел Шина и скрылся у того за спиной. Когда Шин наконец отмер и оглянулся, Рунме уже не было. Какой все-таки огромный этот замок! Даже если бы Шин захотел просто пройти каждое его крыло снизу доверху, не заглядывая в комнаты и не отвлекаясь на картины и вид из окон, ему, наверное, не хватило бы и дня. Некоторым из этих коридоров не одно тысячелетие. Замок Сита, замок детей, внуков, правнуков Сита… Замок Луа. Вот уже полторы сотни лет. Полторы сотни – это сложно даже представить. Ни одна живая душа в Замке не застала отца Луа. Помнит ли хоть кто-нибудь его имя? Висит ли за какой-нибудь из дверей его портрет? А ведь… Шин вдруг почувствовал слабость в ногах. В этом коридоре двери были только с одной стороны, и он отошел к широкому оконному проему. Как и в комнате Шина, окно выходило во двор, но отсюда видна была только черепица нижнего яруса, которая приглушала звуки и не пускала запахи. Внешняя стена Замка. Высокая. Прочная. Древняя. Из комнат, наверное, можно полюбоваться лесом и совсем игрушечными домиками окрестных городов. Может быть, даже морем. «Комнат в замке много, да не все они одинаковы», – вспомнил Шин слова Миры. Он огляделся снова, на этот раз внимательнее. Стены без краски и гобеленов, простой необработанный камень, правда, – Шин провел по нему пальцами – не шершавый, гладкий. На полу – паркет, коричневый, без рисунка. Самые обычные двери. Все самое обычное, разве только места многовато, как для простых людей. И все же… Здесь было тихо – слишком тихо. В «библиотечном» коридоре всегда откуда-то доносились голоса, у Луа – чеканный шаг советников, слуг, или кем они там ему приходились. Даже на пустеющем днем этаже Шина ощущалась кипучая, неуемная жизнь. Здесь же… Шин снова посмотрел под ноги. Доски были такими гладкими, будто по ним не ходили, а летали. Будто их касались только самую чуточку, кончиками пальцев. Шин вспомнил белые стопы Луа. Конечно, Рунме только что стоял перед ним в сапогах, но… Это ведь их часть замка, да? Драконья? Недовольная, осуждающая, угрожающая гримаса Рунме… Отчего же он все-таки так разозлился? Не из-за Луа ведь, какое Рунме дело, с кем спит Луа и, тем более, Шин. Может, он просто… в очередной раз зашел не туда? «Снова заблудился, мальчик?» Шину вдруг показалось, что одна из дверей скрипнула и начала открываться. Он отпрянул от окна, будто обжегшись, развернулся и быстрым шагом пошел к лестнице. Не побежал. Но – почти побежал. Вряд ли это можно считать большим успехом. Только в кровати (было время ужина, но он не чувствовал в себе сил ни разговаривать, ни есть) Шин додумал кольнувшую его в драконьем коридоре мысль. Никто в Замке не видел и не знал отца Луа. Но если верить маленькому Оссе, они увидят, как титул переходит к его сыну. Как кого-то другого – Амро? – начинают называть Драконом. И как умирает Луа. Полторы сотни лет, мальчик. Как же трудно… устоять. Рука Луа под его головой. Жар, щекочущий ноздри. «Я не боюсь». Есть нечто худшее, чем взять, не спрашивая, перекроить, сломать. Это взять – и бросить. Интересно, а девушки… люди из гарема тоже чувствуют это так? Раздумывают ли они о времени, когда Луа не будет? Надеются ли, что Амро не так интересны утехи в постели или что они успеют достаточно постареть, чтобы он нашел себе новых шлюх? А может… им просто плевать? Что один Дракон, что другой. Они ведь даже похожи, а если закрыть глаза, то и вовсе не заметишь разницы. Просто раздвигай ноги, как привыкла или привык, отдавай себя, да погромче стони. Шин обхватил руками одеяло и прижался к нему всем телом. «Так нужно». Нет. Так – нельзя. Во всяком случае он – не сможет. Наверное, со смертью Луа цепочка исчезнет или ослабнет. И вот тогда… Лишь бы не упустить момент. Спине стало холодно, но Шин никак не мог выпустить одеяло из рук. Держал его так, как держат любовника, – впервые за все время ему стало одиноко в собственной постели. И заснул, так и не разжав объятий. Утром Шин пошел в баню. Несколько мужиков уже сидели в парилке – он едва заставил себя раздеться, услышав из предбанника их голоса. Забился в самый угол, пытаясь не обращать внимания на изучающие взгляды, и все равно краснел, и надеялся, что жар на щеках спишут на жар от печи. Конечно умом он понимал, что это были не те взгляды – простое любопытство от незнакомого лица, но убедить себя в этом по-настоящему… Шин криво усмехнулся. Когда-то он голышом забегал в реку с другими мальчишками, и втайне надеялся поймать какую-то девчонку за подсматриванием, хотя даже не знал, что красив, не задумывался, пока Дракон не сказал ему. Когда-то чужие взгляды отскакивали от него, как горох от стенки, – стенке хоть бы хны, и ему хоть бы хны, смотри, ежели хочется. А теперь… Шин остервенело тер себя мочалкой, будто пытаясь вместе с грязью счистить с тела и кожу, раз за разом намыливал волосы; выливал на голову ведро холодной воды и снова возвращался в парную. Жаль, что у него не было с собой бритвы: на лице то тут, то там, пробивалась дурацкая юношеская щетина, но еще больше ему хотелось убрать волосы ниже. Добиться Драконовой гладкости; чтобы ни на руках, ни на ногах… нигде. Мужики продолжали посматривать на него странно, но ушли, так ничего и не сказав. Шин остановился только часа через два, и то, только потому слишком сильно начала кружиться голова. От жара снаружи и жара внутри него самого. Выходя из спальни Дракона вчера утром, он думал, что не будет частить. Вернется через несколько дней или неделю, даст себе времени подумать, а Луа заскучать. Дарин, услышав эти его идеи, наверное, покрутила бы пальцами у виска. Сказала бы: «Дурачок, отбираешь у себя лучшее». Самые сладкие первые деньки, когда каждый его взгляд – жадный и твой, каждое прикосновение – к тебе, каждое слово – о том, что ты красив. И что тебе будет хорошо. Что ж, будет. И было. Ее правда. Но снова поднимался по знакомой лестнице Шин не поэтому. Он не чувствовал себя собачкой, которая вприпрыжку бежит к хозяину, виляя хвостом и надеясь на ласку. Нет, он… Шин сам удивился и даже замедлил шаг, когда понял, что это было. Он шел… к умирающему. Проведать умирающего. Забавно, если учесть, что телом Дракон был здоров и пережить мог хоть Шиновых правнуков. И улыбка на его губах был настоящей, разве только капельку грустной. Но… Шин ощущал, как мало у него осталось времени. И очень боялся не успеть. Дракон умрет не сегодня. Не завтра. Наверное, даже не через год. Более того, Дракон умирает уже давно. Сто пятьдесят шесть лет, за которые успело смениться не одно поколение. Все вокруг пообвыклись с его умиранием и не обращают внимания. «Ты первый, кто меня об этом спросил». Вспоминая разговор с Оссой, Шин понимал, что может оказаться и последним. Дракон спасал мир. А он, Шин… Кажется, он собирался спасать Дракона. Всего лишь от одиночества. Но это – лучше, чем ничего. Шин распахнул дверь в Драконьи покои – резко, радостно и без стука. И тут же захлопнул снова, так и оставшись стоять посреди коридора. Дракон был, конечно, не один. А сам Шин был… ну как всегда. Хорошо бы наконец поумнеть. Знать бы еще, как… Дверь открылась, и Шин снова едва не получил по носу – отскочил в самый последний момент. Высокий силуэт в белом. Простая белая ткань – Шин успел рассмотреть ее, пока они стояли друг перед другом, не шевелясь. И молча. Потом перламутровые пальцы взметнулись, коснулись его плеча, проскользнули под ухом, притянули к себе затылок. Шин сделал шаг вперед и на секунду прижался щекой к груди Луа. Даже от рубашки Дракона пахло Драконом. – Шин. Не убегай. Подожди меня в спальне. Кажется, он сумел не покраснеть. Или все же… Луа отпустил его и вернулся в комнату. Шин проскользнул следом и дальше, через левый проем. Бросил быстрый взгляд на посетителя: мужчина, лет тридцати, бородатый, в скучной коричневой одежде и сам тоже – скучный. Присел на край кровати. Выдохнул. Луа не понижал голоса, и до Шина доносились обрывки их разговора. Что-то по поводу потолка, который пошел трещинами, и ремонтных работ. Интересно, чего Шин вообще ждал? Что всех дел Дракона – резать девчонок да забавляться в гареме, а в остальное время приходи, не стесняйся, заняться ему нечем? Или может, он и вправду ожидал застать того бледным – еще бледнее, чем всегда, – ослабевшим, тянущим свой последний вдох? Нафантазировал, надо же. Встретиться бы с самим собой хотя бы полугодичной давности – друга не узнали бы. А ведь… Ногти царапнули по покрывалу, и Шин заставил себя убрать руки, стиснул их между коленями, от греха подальше. А ведь так и есть. Вот оно – то, в чем он изменился больше всего. Дома у него совсем не было времени думать. Он был занят с рассвета и до поздней ночи, особенно когда не стало отца. С поля в огород, с огорода в хлев, сбегать по поручению матери, отвесить подзатыльник Саю, сорвать по пути ромашку для Рики. Выдалась минутка днем – сбежать с соседскими парнями на речку, вечером увидеть Уну, ночью без сил свалиться в постель и тут же провалиться в сон. И даже когда он все понял про штуку у себя в животе, то не размышлял долго. Ничего похожего на долгие дни, опутывающие его мыслями о Драконе, как паук неосторожную муху. Ну пролежал как-то до рассвета с открытыми глазами… Дальше-то что? Утром все равно встал и, зевая, потопал в поле. Нужно было что-то решить – и он решил. Одним махом, разом избавив семью и от Дракона, и от себя. А больше не думал, правда. Некогда ему было плакать о своей загубленной жизни и глупых маленьких мечтах. Теперь же… За всю неделю у него не набиралось дел столько, сколько раньше он успевал за утро. Да и что это были за дела? Подняться на еще один этаж вверх? Нарезать лук? Отнести одежду прачкам? Он и спал-то поэтому плохо. Как уснуть, если за день ни разу не вспотел? Без привычной усталости, напряжения в мышцах, чугунной тяжести в голове. Неудивительно, что все это бесконечное, совершенно ненужное ему время пришлось как-то заполнять. Отправь его Рунме чистить сортиры или натирать ступеньки в драконьем крыле – может, эти первые месяцы в Замке дались бы ему… легче? Шин-мыслитель, Шин-фантазер… Он усмехнулся. Нет, правда. Кто бы мог подумать? – Ты улыбаешься. Шин вскочил – резко, так, что даже немного закружилась голова. Наверное, посетитель ушел – он в очередной раз умудрился все пропустить. Может, размышлений в его голове и прибавилось, но с наблюдательностью осталось на том же уровне. Не слишком хорошо. – О чем ты задумался? Руки Луа уже лежали у него на плечах – почти невесомые, теплые. Живые. – Да… ни о чем. Смешок. Пальцы скользнули выше, подняли его подбородок, губы нашли губы. Странно, тело все еще сопротивлялось: рот сам собой сжался, не пуская, – на секунду, но Луа заметил. Ослабил хватку, оставив только намек на прикосновение. Тепло, согревающее щеки. Шин облизал губы, но собственный язык показался ему сухим и неповоротливым. Луа ждал. Их дыхание смешивалось. Луа ждал. Шин глубоко вдохнул и поцеловал его. Теперь руки Дракона путешествовали по его спине, вдоль позвоночника, ниже. Все было быстрее, чем в прошлый раз – и хорошо, а то Шин мог бы успеть задуматься, вспомнить, что ничего не умеет… открыть глаза? Сейчас его снова окутывала вязкая, уютная темнота, в которой можно было делать все, что угодно, все, что хочется: целовать, трогать, изучать; замирать, позволяя изучать себя. Он шумно вздохнул, когда пол вдруг ушел из-под ног, когда горячие руки Луа подхватили его и опустили на кровать, стащили штаны с бедер. Тело снова передумало: теперь оно льнуло к Дракону, как тогда, во сне; подавалось навстречу его губам и пальцам. Все было быстрее – очень быстро, и все же, когда они закончили, Шин чувствовал себя выжатым, как простыня, сохнущая на веревке у дома. Дыхание Луа щекотало плечо, пот щекотал лоб, но Шин даже пытался его стереть. Так и лежал, на спине, раскинув руки и ноги, еле находя в себе силы дышать. Хорошо – на грани боли. Сердце не успокаивалось – Шин не помнил, чтобы когда-то оно билось так быстро, отдаваясь даже в кончиках пальцев. Наверное, еще пять минут, и он бы просто умер. Драконы опасны. Не говорите, что вас не предупреждали. Что-то хрустнуло у Шина под боком, когда он пошевелился. Он открыл глаза и заставил себя приподняться. Снова пергаментный лист – на этот раз исписанный рядами букв и слов. Кажется, спальня приходилась Дракону еще и кабинетом. Что ж, почему бы и нет? Кто сказал, что писать обязательно за столом? Здесь уютно… Был бы Шин Драконом – сам бы отсюда не выходил. Пергамент снова хрустнул в его неосторожных руках, и Шин, опомнившись, положил его на постель. – Прости. Я его… не заметил. Быстрый виноватый взгляд – все, на что его хватило, пока в груди не отозвалось болью. Другой болью – не той, с которой он познакомился сейчас. Привычной. Этой его штуке… не нравится, что Шин теперь бывает с Драконом так часто? Он поморщился, прикусил губу. – Я тоже. – Кажется, Луа не разозлился. – Ты заставил меня забыть о делах. В его голосе было что-то кошачье. Расслабленное и сытое. Что-то, отчего по коже у Шина пробежали мурашки, а чуть ниже… До чего глупо! – Так жаль отпускать тебя сейчас… – Пальцы Луа коснулись его живота, нарочно делая все… хуже. – Как же жаль. Пауза. Рука мазнула по бедру, прошлась по его внутренней стороне. – Но мне нужно разобраться с бумагами. Прости, малыш. Рука исчезла. Жар остался – там, где она прикасалась, и не только. Везде. Шин горел. Наверное, так умеют одни драконы – одним своим присутствием призывать огонь. Тело слушалось плохо. Шин с трудом сел, уставившись на свои голые, покрытые пушком ноги. Прямо сейчас нагота не смущала его, больше – несовершенство. Он… Всего второй раз – а его уже выставляют из постели через пять минут. Недостаточно хорош. Недостаточно быстро учится. Разочаровывает? А еще собирался кого-то спасать… Шин повернулся к Луа спиной. Спустил одну ногу на пол. Потом вторую. «Никто больше меня не спрашивал». Ну да, он – спросил. А толку? Толку, если в остальном он не представляет собой ничего интересного? Может, Дракону вообще хватило того одного раза, когда его выслушали. Кто сказал, что такими откровениями он согласен делиться каждый день? Просто уйти. Заглянуть как-то еще, под настроение. Получить удовольствие. Доставить удовольствие – ну, может быть. Превратиться в одного из этих, из гарема. Того, кому наплевать. Если Дракон держит их рядом с собой такими – может, именно такими они и должны быть? «Я буду продолжать делать это. Пока у меня есть силы, пока я в здравом уме. Так нужно». Шин потянулся рукой вниз, за штанами. «Так нужно». «Нужно». «Понимаешь? Нужно». – Можно, я останусь? – Шин сам удивился тому, как твердо прозвучал его голос. Не сорвавшись, как иногда у него случалось. Без детской дрожи. Луа открыл рот, чтобы ответить, – Шин понял это, даже не оборачиваясь. Услышал эхо еще не произнесенных слов. Заторопился: – Я не буду мешать. Просто полежу рядом с тобой. Не буду разговаривать, могу даже не шевелиться. И про бумаги не думай, я их читать не буду. Не смогу. – Почему? – спросил Луа, вместо того, что собирался сказать. – Да я ведь… не умею читать. Шин все-таки оглянулся, чтобы посмотреть Луа в лицо, и успел увидеть, как тот склоняет голову. Без раздражения или презрения. Просто задумчиво.