Антидот

Пятый

Очертания потолка дрожали и расплывались, как мираж в пустыне. Тсуна поморгал, наводя фокус, сорванным голосом залепетал: — Мне жаль, так жаль… Честное слово, в следующий раз будет легче! Ни словечка в ответ. Он судорожно перевел дыхание. Стиснутый под самой головкой ствол болезненно пульсировал, выкручивающее желание кончить вздымалось от паха волной, пережимая сердце. Сознание меркло, обещая скорый обморок. Вконец отчаявшись, Тсуна промямлил: — Хочешь, я тебе, то есть вам, подрочу? Его смущенный до слез взгляд встретили все с тем же молчаливым интересом. Задумчивое любопытство в пасмурных глазах сбивало с толку, не увязываясь с быстрым дыханием и разгоряченным лицом. Искусанные губы раздвинулись, между белоснежных зубов мелькнул кончик языка. Еще и улыбается, вот же гад... Тсуна даже не успел испугаться, что сказал это вслух: его пятый по счету партнер откинул голову назад, возобновляя убийственно медленное, издевательское скольжение вниз. В ушах нарастал звон, в комнате темнело, как будто ясное небо за окном затягивало облачной пеленой. Тсуна ловил воздух ртом, вдавливая затылок в подголовник: член неостановимо вбирало пугающе живым нутром — словно глоткой неизвестного науке теплокровного питона. Очень-очень теплокровного. И очень голодного. “Глотка” сокращалась, ритмично сжимаясь и разжимаясь, сильно и четко: раз-два. Три-четыре... Корчась и выгибаясь, Тсуна засучил пятками по кожаной обивке. Гулко попадали на пол сбитые тонфы. — Не хочу, — сдержанно отклонил предложение Кёя. Помолчав, добавил: — Я не люблю, когда меня трогают. Тсуна громко всхлипывал, дергаясь всем телом. Сперма выстреливала обжигающими сгустками, выматывающе и невозможно, непривычно долго. К такому нельзя было привыкнуть. Каждый раз сердце останавливалось, как перед прыжком в пропасть, а потом пыталось вырваться из груди. И каждый раз Тсуна умирал вместе с ним, рождаясь заново. Наглотавшись воздуха вволю, он потрогал высвобожденный член, чувствительный и уязвимый, словно слизняк без раковины. Его хотелось пожалеть и спрятать. Подавив последний всхлип, Тсуна стянул резинку, завязал ее узлом и запихал в карман расстегнутой рубашки. Руки не слушались и тряслись, как у Шамала по утрам. Он подтянулся и сел, шмыгая носом и моргая. Кёя сидел рядом, откинувшись на диванную спинку, и самозабвенно дрочил. Головка в работающем кулаке мелькала лихорадочно часто, к накапавшей между раздвинутых ног крохотной лужице протянулась ниточка смазки. Тсуна тупо пялился, сам не зная, зачем. Скользко-елозящие звуки стихли, мерное колебание лужицы замерло: закусив многострадальную нижнюю губу, Кёя кончал абсолютно беззвучно, коротко выталкивая длинные белесые струйки. Подержав на весу, поднес перепачканные пальцы ко рту и медленно лизнул. Цепенея под пристальным взглядом, Тсуна машинально прикрылся обеими ладонями. — Полегчало? Тсуна закивал, улыбаясь: — А-ага… С-сыпасибо. Кёя леденяще улыбнулся в ответ. — Пожалуйста. Но в следующий раз я убью тебя, Савада Тсунаёши. Поэтому постарайся сделать так, чтобы следующего раза не было. Тсуна похолодел, чувствуя, как дурацкая ухмылка сползает с лица. Кёя извлек из аккуратно сложенных брюк упаковку влажных салфеток, вытер поочередно пальцы, член, обивку. Неторопливо оделся, повязал галстук. Теперь глава Дисциплинарного комитета выглядел, как обычно, только мокрые от пота волосы липли ко лбу острыми стрелками, похожими на иглы сердитого ежика. Он поднял валявшиеся на полу тонфы, и Тсуна трусливо подобрал ноги. — Простите меня, Хибари-сан, — попросил он искренне, комкая полы измятой рубашки. Кёя переколол и расправил повязку, включил знакомо запиликавший телефон. Коротко ответив на звонок, бросил Тсуне, убирая мобильник в карман: — Вон из моей комнаты, травоядное. Собрание Комитета через пять минут, — и вышел из приемной, пинком открыв дверь. Та громко хлопнула о наружную стену. В коридоре вовсю разливался гимн, возвещая об окончании уроков. Очнувшегося Тсуну смело с дивана: встряхнув брюки, он впрыгнул в обе штанины разом, затолкал в школьную сумку трусы, подхватил кеды и вылетел следом, как подстреленный.

Четвертый

За окном стояла темная ночь, было очень поздно и тихо, даже Бьянки не гремела внизу посудой. Дом молчал, равнодушный к умирающему хозяину, как старый глухой пес. Тсуна раскачивался на постели взад-вперед, обнимая коленки. В горло словно врезался строгий ошейник, с каждой минутой сжимаясь туже, натягивая невидимый поводок. На столе беззвучно светился телефон. Ответить — дело секунды, спасение совсем рядом: в доме, как всегда, дежурят. Но Тсуна знал, что сегодня скорее действительно умрет, чем позовет на помощь. В запертую дверь поскреблись, и он замер. — Десятый!.. — позвали отчаянным шепотом. Царапая шею сведенными пальцами, Тсуна задышал коротко и слабо, как выброшенная на берег рыба. Ошейник превратился в колючую проволоку, протыкая горло насквозь, кровать перевернулась и упала в темноту. Запах, выдернувший обратно, был горьким и дымным, родным: ошибиться невозможно. — Г-гокудера-кун, — тяжело выговорил Тсуна. — Я здесь, Десятый, здесь, — горячо зашептал Гокудера, — рядом! Тсуна открыл глаза. Действительно, рядом. Ближе некуда. Голый Гокудера медленно краснел, хмуря капризные тонкие брови. Румянец так густо заливал лицо и шею, что был заметен даже в свете настольной лампы. Тсуна погладил выпирающие ключицы, подбородок, коснулся чувственного рта. Гокудера дернул острым кадыком и улыбнулся. Уголки его губ дрожали. Тсуна опустил руку. — Не надо, Гокудера-кун, ты не... — Я в полном порядке, Десятый, — Гокудера упрямо тряхнул волосами. Тсуна прислушался к себе: дышалось трудно, но пока терпимо. — Как ты хочешь? Заморгав, Гокудера сполз с него вбок и лег на спину. Раздвинул ноги, сгибая в коленях. — Так. Пряча глаза, Тсуна снял трусы и выгреб из-под подушки бутылочку с гелем, презервативы. В доме по-прежнему было тихо, только громко тикал будильник и часто дышал Гокудера. Хаято. Господи… Тсуна в отчаянии потер лицо. — Не бойся, Гокудера-кун. Я осторожно. Гокудера отрывисто кивнул. Тсуна уселся между его худющих ног, надорвал пакетик зубами и раскатал резинку по своему стволу, давным-давно затвердевшему, даже смазка набухла на кончике теплой каплей. Глянул виновато. Гокудера не был возбужден, совершенно. Тсуна потрогал аккуратные гладкие яички, просунул ладонь ниже. Гокудера прерывисто вздохнул и подтянул коленки к груди. Дышать становилось труднее, но Тсуна сдерживал себя, как можно мягче вталкивая между раскрытых ягодиц щедро увлажненный мизинец. Подождав, протолкнул глубже и застыл, кусая губы. — Ни к чему осторожничать так, Десятый! — насмешливо фыркнул Гокудера. Голос его панически вибрировал и ломался. Тсуна смахнул со лба щекотные капли и надавил подушечкой указательного. Гокудера напрягся и задышал чаще. Тсуна воровато погладил себя свободной рукой, жмурясь от тянущего удовольствия. Продержаться долго не удастся, факт. Но пока даже кончик пальца стискивало так испуганно и деревянно, что о большем и помыслить было страшно. Не вводя палец дальше, Тсуна наклонился и взял в рот: Гокудера ахнул в голос, выгибаясь. Мягкий теплый член тяжелел, ощутимыми толчками наливаясь кровью. Придерживая у основания, Тсуна водил по длинному стволу языком, посасывал головку, сглатывая набегавшую слюну, и вспоминал, что с ним самим проделывал взрослый Ламбо. Полизать соленую щелку, оттянуть свободную кожицу ниже и плотнее обнять губами, впуская глубже… Гокудера застонал, и увлекшийся Тсуна вскинул глаза. Бледные руки беспорядочно шарили по постели, потом взметнулись к изголовью — страдальчески кривя губы, Гокудера вцепился в подушку, как будто боялся упасть. Тсуна подвигал пальцем туда-сюда, покрутил внутри, оглаживая нежные стенки. Удачно поймав почти неуловимое расслабление, добавил средний. Теперь Гокудера потерянно дергался вверх-вниз, то насаживаясь на пальцы, то толкаясь в рот, и от его тихих вздохов замирало сердце. Наверное, если бы не очередной спазм, Тсуна сумел бы потерпеть еще немного, и все было бы совсем по-другому. Но горло свело снова — так жестоко, что он едва успел отстраниться, чтобы заменить скользкие пальцы членом, — и давил, давил, почти теряя сознание, из последних сил наваливаясь всем своим никудышным весом, пока не вломился до упора, шлепнув мошонкой о прохладную кожу. Кровь отхлынула от сердца, устремляясь туда, где его держали упрямо и безжалостно, как в тисках. Гокудера мертво молчал и даже как будто не дышал. Тсуна качнул бедрами назад — и замычал от боли. Раздраженно толкнулся вперед, снова потянул член обратно, смело наклоняясь и раздвигая губы Гокудеры языком — как это делал Ямамото, глотая чужое дыхание с жадностью бродячей кошки, дорвавшейся до молока. Дышать сразу стало легче. Дурея от похоти и непонятной злости, он вытаскивал и вбивал член, сдавливая пальцами грубо задранные бедра, трахая с оттяжкой, все увереннее и жестче, кусая и облизывая безвольные губы. И оторвался от истерзанного рта только с последней волной сокрушительного и опустошающего, как холодный ураганный шторм, оргазма. Все еще вздрагивая, Тсуна обшарил пьяным, непонимающим взглядом худую грудь, напряженно выгнутую шею с вздувшейся жилой. Гокудера прятал запрокинутое лицо в сгибе локтя. Его длинные, красивые пальцы так тряслись, что отчетливо звенели серебряные подвески на браслете. Отведя тяжелую кисть в сторону, Тсуна сглотнул и хрипло позвал: — Хаято? Смертельно бледное, блестевшее от не успевших высохнуть слез лицо исказила судорога, и Гокудера открыл глаза, страшно пустые и неподвижные. Тсуна испуганно отшатнулся, одним рывком вытащив член: Гокудера с низким стоном дернулся следом, задрожав всем телом. Содрав резинку, Тсуна зашвырнул ее под кровать, упал на постель, прижимаясь к его плечу лбом: — Прости меня, Хаято, прости! Прошу тебя, я не хотел, слышишь? Не хотел… Он долго гладил застывшее плечо, шею, зачем-то распутал тонкие, вечно перекрученные гокудеровские цепочки. И все вымаливал прощение горячечным шепотом, пока не понял: его не услышат. Гокудера молчал, невидяще глядя прямо перед собой, его сердце стучало ровно, но так тяжело, что Тсуна ощущал чужое сердцебиение яснее своего собственного. Вздрагивая от тоскливого ужаса, Тсуна отполз подальше и скорчился у стенки. Бессильно пристукнул по ней кулаком. Он глотал слезы, стараясь не всхлипывать, но делал только хуже, и все кончилось тем, что Тсуна самым позорным образом глухо разрыдался.

Третий

Уставшие руки не держали, подламываясь. Смущенно засопев, Тсуна неловко улегся, прижимаясь грудью к влажной от пота, мускулистой груди. Прерывистый выдох обжег щеку, сменился мокрым лижущим прикосновением: сердце сладко екнуло, и Тсуна зажмурился, с отчаянной решимостью подставляя сложенные трубочкой губы. Между ними тут же проворно скользнул язык, погладив десны, мягко толкнулся в зубы, требуя впустить, и проник глубже в испуганно раскрытый рот, лаская с властной, мужской уверенностью. Неудивительно, ведь в школе все девчонки, не влюбленные в Гокудеру-куна, влюблены в Ямамото Такеши, наверняка тот сто раз целовался. А вот Тсуна — ни разу. Жалко, понять, каково это, толком не удалось — совсем скоро он задохнулся так сильно, что пришлось отстраниться. Ямамото уронил затылок на подушку, облизнул довольно улыбающиеся губы, продолжая себе дрочить. Тсуна поморгал, прогоняя смутное сожаление, и снова оперся на руки. Было по-прежнему страшно неудобно, под животом ходил ходуном жесткий кулак, тугая головка толстого члена Ямамото липко пачкалась смазкой. Кровать шаталась и скрипела на весь дом. Но удовольствие захлестывало привычной волной, третий по счету партнер с неожиданным энтузиазмом подавался навстречу, а потом вдруг надавил на работавшую задницу твердыми пальцами, и Тсуна ускорился, наплевав на его явно болезненные стоны, впервые ловя себя на странной мысли не кончать как можно дольше. “Как можно дольше” предсказуемо обернулось жалкой минутой. Взмокшие и дрожащие, они лежали один на другом, переводя дух, Ямамото — тяжело, Тсуна — с облегчением. Спасительный воздух хлестал в горло, как прохладный ливень в душный день. Правда, что-то смущало, и Тсуна все не мог сообразить, что именно. — Я тоже кончил, — доверительно шепнул Ямамото и тихо рассмеялся. Тсуна обмер, не в силах пошевелиться: там, где в живот упирался чужой, еще упругий член, действительно было тепло и мокро. От этого вдруг стало так стыдно, что защипало глаза. Опираясь на локти, Тсуна вытер ресницы запястьями. Хотелось сказать, что он не плачет, но ведь и так было понятно, что нет… Понятливый Ямамото легонько щелкнул его по носу и подмигнул, глядя серьезно и даже как будто немного печально: — А хорошо было, правда? Тсуна покивал, растерянно кусая губы.

Второй

Наполненный стакан выскользнул из пальцев и разбился с громким хлопком. Застигнутый приступом врасплох, Тсуна выронил пустой пакет и вцепился в край стола, сползая в усеянную осколками лужу. — Глупый Тсуна-а! Он разлил виноградный сок Ламбо-сана-а! — Ламбо, осторожнее, стекло… — просипел Тсуна, выставляя ладони: — Прошу тебя, пожалуйста, уходи отсюда... скорее… Обиженный детский рев оборвал грохот базуки, тут же бахнуло еще раз, и в следующую секунду Тсуну бесцеремонно вздернули за шиворот, ставя на ноги. — Молодой Вонгола пьян с утра пораньше? — меланхолично спросили знакомым голосом. Тсуна мотнул головой, с трудом открывая глаза. Взрослый Ламбо сложил руки на груди и нахмурился. Тсуна облизывал губы, изучая мутным взглядом черный смокинг с белоснежной хризантемой на левом лацкане. — Я со свадьбы, — пояснил Ламбо. — С-с… со своей? — выдавил Тсуна, покачиваясь. — Не поверишь, если скажу, с чьей, — Ламбо пододвинул ногой табуретку и небрежно его усадил. — Что с тобой? — Умру, — невнятно сказал Тсуна, еле ворочая языком, — если не кончу. — Спермотоксикоз? Девчонки не дают? От этого не умирают, — Ламбо рассеянно улыбался, накручивая на палец одну из легкомысленных косичек, украшавших его шевелюру. — Подрочи, друг, нет ничего проще. — Не поможет, — равнодушно возразил Тсуна, заваливаясь вбок. Ламбо поймал его за плечи, опустился на колени, заглядывая в лицо: — Ты болен? — Меня отравили. — Кто? — Мы не знаем, — Тсуна хотел улыбнуться, но губы непослушно кривились в попытке сделать вдох. Ламбо молча расстегнул его ремень, дернул вниз “молнию“. Тсуна слабо оттолкнул чужие руки и получил подзатыльник. — Сиди тихо, молодой Вонгола. У нас четыре с половиной минуты, я могу не успеть. Тсуна покорно привстал, позволяя стащить с себя джинсы вместе с трусами. На этот раз было хреново до такой степени, что стало не до стеснения. Он только и успел подумать, что спустит в рот ребенку, если не поторопится. А потом страшные мысли смело острым, совершенно запредельным наслаждением, прошивающим от паха до сведенных ступней яростными разрядами, и все, что ему оставалось — извиваться и дергаться на кухонном табурете, словно на электрическом стуле, зажимая себе рот ладонью, чтобы не стонать слишком громко. Когда маленький Ламбо вернулся, Тсуна лежал грудью на столе, бессмысленно и счастливо таращась перед собой. — Сок! — размазывая слезы, заорал малыш, будто никуда не исчезал — Тсуна подхватил его на руки, чмокнул в кудрявую башку и посадил себе на плечи. — Это игра? Куда поскачем? — оживился Ламбо, задрыгав ногами. — Мы поскачем в магазин, Ламбо-тян. Я буду покупать тебе виноградный сок каждый день, пока жив, клянусь своей предсмертной волей.

Первый

— Итак, — подвел итог экстренного собрания Реборн, оглядывая онемевших хранителей лоснящимися, как маслины, глазками, — кто желает протянуть боссу руку помощи первым? Смелее, стесняться некого. — Мне уже лучше, Реборн, правда-правда, — соврал Тсуна, умоляюще складывая ладони. — Будет хуже, — отрезал Реборн. — Я и сам могу, — багровея, выдавил Тсуна. — Самолечение исключено, — веско заметил доктор Шамал. — Ну чего молчим, пацаны, неужели струсили? — Конечно, Десятого спасу я! — ударил себя кулаком в грудь Гокудера. — Как правая рука, я просто обя… — не договорив, он согнулся пополам и с глухим мычанием повалился на пол. — Гокудера-кун! — Тсуна подскочил с кровати. — Ха, — удивился Ямамото, — ни Бьянки, ни ее стряпни, а Гокудера валяется. — Сейчас ты у меня сам валяться будешь, — угрожающе захрипел Гокудера, обхватывая живот. — Тсуна будет умирать каждый день, ты спасешь его завтра, — утешил Гокудеру Реборн. Тсуна растерянно топтался рядом — бедняге Хаято становилось хуже прямо на глазах. Бодрый Рёхей помог ему подняться: — Вставай, дохляк! Ледяной душ — будешь как новенький! Не сопротивляясь, белый, как мел, Гокудера позволил себя увести, махнув на прощанье. Тсуна с облегчением выдохнул и повернулся к столу, натыкаясь на жизнерадостный взгляд Ямамото. Реборн уселся поудобнее и уперся кулачком в подбородок. — Нет… нет-нет-нет! — словно очнувшись, взвыл Десятый босс Вонголы, вцепляясь себе в волосы руками: — Это невозможно, придумай что-нибудь другое, Реборн! — Ничем не могу помочь, — непритворно и двусмысленно посочувствовал Реборн. Всхлипнув, Тсуна слепо закружил по комнате, спотыкаясь о разбросанные учебники и тетрадки. — Или смерть от удушья, или анальная пенетрация, — опять подал голос Шамал, подбирая выкатившееся из школьной сумки яблоко. — Или фелляция, это уж как повезет. Не вовремя вернувшийся Гокудера громко рыгнул, испуганно прикрыв рот. Ямамото прыснул и откровенно заржал. Шамал ухмылялся, протирая яблоко о мятый пиджак. Тсуна плюхнулся на кровать и уткнулся лицом в ладони. — Можно жребий кинуть, — неожиданно задумчиво предложил Ямамото. Тсуна глянул на него оторопело. — Держи, — мрачный Гокудера бросил спички, Ямамото ловко их поймал у хлопающего глазами Тсуны перед носом. — Где Сасагава? — невозмутимо спросил Реборн. — Наматывает круги вокруг квартала. Стресс снимает, тупой придурок, — Гокудера фыркнул. — Начнем без него, — кивнул Реборн. Тсуна переводил взгляд с одного на другого, разинув рот. — Я спасу вас, Десятый, не беспокойтесь, — Гокудера тряхнул мокрыми волосами. Ямамото отрывал спички от картонки, шевеля губами. — Три штуки, — подсказал Шамал с набитым ртом и пояснил, снова вгрызаясь в яблочный бок: — Бовино не в счет. — А чокнутый птичник? Четыре: я, торфяная башка, тупой бейсболист и Хибари. Тсуна слабо пискнул. Гокудера стукнул себя по лбу: — Чтоб мне… Простите, Десятый! К черту чокнутого, оставляй три. Ямамото сломал одну спичку пополам, перемешав за спиной с остальными, выровнял в кулаке и протянул Гокудере. Не глядя выдернув первую попавшуюся, Гокудера выругался и швырнул ее на пол. Ямамото медленно вытянул свою. Огорченно показал Тсуне: — Целая. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился запыхавшийся Рёхей: — Ну что там с антидотом, во имя экстрима? Ямамото молча раскрыл ладонь. В комнате стало очень тихо. Рёхей забрал обломок спички и озадаченно потянулся к затылку. — Решено, первым будет Сасагава. Тебе кое-что понадобится, Тсуна, — сказал Реборн, не обращая внимания на всеобщее замешательство. Шамал сунул в рот огрызок и принялся выгребать из карманов разноцветные пакетики, заваливая ими поверхность стола. В завершение он торжественно, будто дорогое вино, выставил к блестящим ботинкам Реборна прозрачную пузатую бутылочку. — Клевая штука, — одобрительно оценил Ямамото, вчитываясь в этикетку, — на водной основе, с ароматом яблока и вишни… идеальное скольжение. Тсуна перевел беспомощный взгляд на Гокудеру, ставшего из просто бледного бледно-зеленым, и вдруг задохнулся. — Началось, — Реборн нахмурился. Шамал уселся рядом, посчитав пульс, деловито посветил Тсуне в глаза фонариком и скорбно кивнул. — Так, — Реборн прихлопнул по коленям и спрыгнул на пол, — на инструктаж по применению антидота времени нет, справишься сам, не маленький. Все посторонние свободны. — Не надо, я не хочу, я не умею, — панически засипел Тсуна сквозь слезы. — Да чего там уметь, — опять развеселился Ямамото. — Десятый, я уже в норме, к-клянусь, позвольте мне остаться, Десятый! — Нахрена ты нам сдался, слабак, во имя экстрима! Шамал подхватил Реборна на руки, сердито мотнул головой: — Хаято, не дури, никакого динамита в доме. Если у Савады не встанет из-за стресса, в его смерти будешь виноват ты, учти! Решив умереть прямо сейчас, Тсуна рухнул лицом в подушку. Когда дверь за Шамалом, хохочущим Ямамото и матерящимся на двух языках Гокудерой захлопнулась, стало совсем невмоготу: сердце ухало пугающе редко, из комнаты словно выкачали весь воздух, горло горело, как во время ангины. Слабо приподняв голову, чтобы попрощаться с родными стенами перед смертью, Тсуна зажмурился. — Готово, босс! — энергично сообщил Рёхей, который успел раздеться догола и встать в коленно-локтевую прямо на прикроватном коврике. Дальнейшее Тсуна помнил смутно. В памяти остались только потрясение и зависть при виде внушительного органа и волосатых яиц, солидно свисавших между мускулистых ляжек Сасагавы, трясущиеся пальцы, которыми никак не получалось разорвать обертку презерватива, и намертво въевшийся в кожу яблочно-вишневый дух. Больше всего на свете Тсуна боялся смотреть в глаза — кому угодно, поэтому просидел в комнате до позднего вечера. Натруженный с непривычки член пришлось помазать маминым кремом, остро саднило сорванное горло. Тсуне было тоскливо, холодно и одиноко. Хотелось проснуться, забыв весь этот нескончаемый ужас, как дурной сон, а еще лучше — никогда не рождаться. Но где-то внутри горячо и щекотно, будто солнечный зайчик, дрожало счастливое стыдное осознание, что он стал настоящим мужчиной, — а это было здорово, черт возьми, как ни крути. За ужином все вели себя, как ни в чем не бывало — Тсуна даже засомневался, уж не приснилось ли ему все на самом деле. А утром он опять чуть не умер, и как-то сразу стало не до смеха и пустых переживаний. Родителей Реборн отправил в трехнедельный круиз, детей — к девочкам, и Тсуна потерянно слонялся по непривычно тихому дому, совершенно раздавленный нескончаемыми бедами, сыпавшимися на его никчемную голову одна за другой. Он пропускал уроки, почти не ел и плохо спал, грезя во сне и наяву. Хранители сменяли друг друга, по возможности соблюдая очередность — за исключением Хибари, на которого Тсуна старался лишний раз не нарываться. И к концу третьей недели он знал всех пятерых, как собственные пять пальцев. С каждым днем что-то важное уходило — скорее всего, безвозвратно, но Тсуну волновало другое. Он боялся того дня, когда все закончится, и это было страшнее всего, даже яда в крови. Сердце больше не колотилось испуганно, а сладко замирало в предвкушении следующего приступа. Тсуна мог с закрытыми глазами угадать, кто будет спасать его сегодня — по шороху одежды, запаху волос и вкусу кожи, теплу дыхания на губах и упругости чужого члена в собственном кулаке. Иногда он думал, что сходит с ума. Или, возможно, уже сошел — давно, еще в тот день, когда его подстрелил чокнутый маньяк в черной шляпе с оранжевой ленточкой, что-то навсегда повредив в его голове. И все, что происходит с тех пор, это просто бесконечный бред Савады Тсунаёши — того, настоящего, облепленного пластырями и напичканного лекарствами неудачника, всю жизнь мечтавшего о верных и преданных друзьях, которых у него никогда не было, и быть не могло.

Последний

Подготовка к пересдаче заваленных тестов затянулась до вечера и плавно перетекла в поздний ужин, который закончился далеко за полночь. Убрав тарелки, Бьянки поставила на середину стола поднос с чаем, а перед измученным зубрежкой Тсуной обычное его питье. Противное снадобье надлежало принимать ежедневно для “общего укрепления и поддержания сил”; удивительно, но сил действительно прибавлялось, и даже приступы как будто становились с каждым разом слабее, почти не мешая растягивать “суперэкстрим-спасение”, как обычно шутил Рёхей, насколько захочется. Делая один за другим длинные глотки, Тсуна сонно щурился из-под челки, соображая, чья очередь сегодня. Ямамото подмигнул и подвигал бровями, полируя кулаком рукоятку биты, его тут же хлопнул по затылку учебником сердитый Гокудера. Тсуна фыркнул в стакан, забрызгивая свою футболку. — Молодежь, — вздохнул Шамал, пьяненько облокачиваясь о столешницу. Реборн помалкивал, колдуя над чайником с заваркой, Рёхей громко храпел, уронив подбородок на грудь, на полу посапывал объевшийся Ламбо. Хибари вертел в пальцах мобильник и скучающе смотрел в приоткрытое окно, явно намереваясь уйти при первой возможности. Сам злостный прогульщик, ошарашенный визитом главы Дисциплинарного комитета на дом, очень на это рассчитывал: приступом могло накрыть в любой момент, а сегодняшняя очередь, как на грех, оказалась Кёиной. Но сердце, несмотря на опасную близость Хибари-сана, млело и таяло от невысказанных чувств, которые еще недавно могли бы показаться ужасно стыдными, а сейчас были самыми важными и правильными. Тсуне хотелось, чтобы друзья знали, как он ценит все, что они для него делают, и как любит их — каждого, даже Кёю. Он уже решился признаться в прекрасных искренних чувствах вслух, когда Реборн поднял руку, призывая не на шутку сцепившихся Ямамото и Гокудеру к порядку. — Я собрал вас, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию… — Да сколько ж можно ее обсуждать, — заныл Тсуна, — мне завтра вставать рано, у меня тесты! — Какие еще, к хренам собачьим, тесты? — Реборн потянулся за Леоном, но Тсуна был начеку и ловко нырнул под стол. — Напоминаю: родители Тсуны возвращаются через два дня, продолжать использование антидота нет смысла. Как все уже, я надеюсь, поняли, вашей помощи боссу не хватает. — Вот еще глупости, — краснея, пробурчал Тсуна и выглянул, потирая ушибленную макушку. На него никто не обращал внимания. Гокудера толкнул вскинувшегося Рёхея локтем, сдернул с носа очки и закрыл учебник. Кёя выключил телефон. Даже Ямамото смотрел на Реборна без тени улыбки, словно решил, что забавная игра в спасение босса закончилась, и теперь речь пойдет о серьезных вещах. Тсуна с надутым видом уселся на место. — Мы полагали, спасение Савады дело времени, — сказал Шамал, изучая саке в своем стаканчике. — Увы, мы… я ошибался, — он стрельнул глазами в Реборна. — К-как ошибался? — спросил Тсуна упавшим голосом. — Вы же доктор! — Если бы не доктор Шамал, ты бы умер три недели назад, — осудил Тсуну Реборн. — Твое счастье, что он опять сделал для тебя исключение и вычислил антидот. Шамал приосанился. Реборн взглянул на часы. — Ну, какие будут идеи? Давайте живее, мне спать пора. — Мы все спасаем босса во имя экстрима, это точно должно сработать! — Должно — значит, сработает, — неунывающий Ямамото потянулся, закладывая руки за голову. — Будем продолжать, нам несложно. Тсуна вяло ответил на его жизнерадостную улыбку. Гокудера щелкнул зажигалкой, перехватив взгляд Реборна, сунул дымящуюся сигарету в чашку и нервно задергал коленом, пряча от Тсуны виноватые глаза. — Саваде Тсунаёши нужна помощь каждого из шести хранителей, — неожиданно подал голос Кёя — все, кроме Реборна, дружно на него уставились. — Нас пятеро. Не хватает… — Хром, во имя экстрима! — Хром Докуро! — Рокудо М-мукуро?! Повисла выразительная тишина. Теперь все смотрели на испуганно замолчавшего Тсуну. Ему потребовалось несколько очень неприятных секунд, чтобы осознать: он действительно оказался единственным, кто выкрикнул имя иллюзиониста. — То есть я имел в виду — Хром, — быстро сказал Тсуна. Гокудера с Ямамото переглянулись. Рёхей медленно опустил воздетый кулак. Кёя молча улыбался своим мыслям, ни на кого не глядя. — Т-то есть нет, — Тсуна замотал головой, переводя горячие от стыда глаза на неизвестно чем довольного Реборна, — нет. Хром, она же... — Девочка, — очень серьезно подсказал Шамал. Тсуна возмущенно шлепнул себя по бедрам: — Вот именно! — Успокойся, никчемный Тсуна, — осадил его Реборн. — Прекрати орать, Ламбо разбудишь. — Я не могу не орать, Реборн! — подскочив, Тсуна забегал по кухне, разъяренно шлепая голыми пятками. Бьянки следила за ним сквозь защитные стекла очков с таким осуждающим презрением, будто Тсуна был виноват, что не умер сразу. — Что?! — истерически выкрикнул он. Закатив глаза, Бьянки отвернулась к мойке. Какое-то время был слышен только шум воды и неторопливое звяканье тарелок. — Думаю, Савада прав, — тихо сказал Шамал, косясь на клюющего носом Реборна. — Ему нужен Хранитель Кольца Тумана. — Мукуро хотел завладеть моим телом, — обреченно вспомнил Тсуна. Забравшись на подоконник с ногами, он яростно вцепился в обгрызенные до мяса ногти. — Наверняка этот ненормальный меня и отравил, зуб даю. — На кой ты ему отравленный? — логично возразил Шамал. — Все равно. Плевать. Он же псих! — заорал шепотом Тсуна. — Я этого психа из-под земли достану, Десятый, — глаза Гокудеры горели мрачным огнем, в углу рта снова тлела сигарета. — Ну, достанешь, а дальше-то что? — кислым голосом спросил Тсуна. Горло потихоньку начинало сдавливать, член напрягся, и знакомо кружилась голова — от одной мысли, что еще чуть-чуть, и приступ подчинит себе разум и волю, оставив лишь голое честное желание, когда станет все равно — как, с кем... Он со стоном закрыл глаза и побился затылком о косяк. — Не паникуй раньше времени, дальше мы что-нибудь придумаем, — благодушно зевнул Шамал. — Вырубим психа экстремально надежно, и дело с концом! — Оглушим тройной бомбой. — Связать еще можно, — задумчиво предложил Ямамото. — И забить до полусмерти. — Чушь какая, — поймав взгляд Кёи, Тсуна сдвинул колени: — Э-э я имею в виду — его все равно не заставить… меня спасать, если он этого не захочет, а разве Мукуро захочет? Да он бы никогда!.. — Ну почему же, — мягко возразили за спиной: подпрыгнув как испуганный заяц, Тсуна шарахнулся от окна, чудом не сбив Бьянки с ног. Бахнула об пол и разбилась тарелка. — Опаздываешь, Рокудо, — недовольно сказал Реборн. — Кёя, убери тонфы, вы здесь всю посуду переколотите. Тсуна вытянул перед собой дрожащий палец: — Т-т-т!.. — Я, — скромно подтвердил Мукуро, перемахнул через подоконник и отсалютовал трезубцем: — Всем привет. В следующую секунду все заволокло дымом. Протерев глаза, Тсуна обнаружил себя на четвереньках среди осколков, прямо перед носом бешено и беззвучно вертелась одинокая уцелевшая чашка. Он чихнул и уселся на полу, держась за голову. Слух постепенно возвращался, сквозь глухой звон прорвалась сдавленная ругань: главный виновник катастрофы матерился и лупил ладонью по столешнице, прося пощады. Отпустив заломленную руку Гокудеры, Реборн спрыгнул с его спины и обвел пристыженных вонгольцев нехорошим взглядом: — Кто так встречает гостя? — Мы больше не будем, — примирительно улыбнулся Ямамото, пряча катану под стол. — Простите, Реборн-сан! — покаянно тряхнул волосами Гокудера. Помогая себе зубами, смущенный Рёхей перематывал бинты на запястьях, Кёя бережно протирал тонфу рукавом. Шамал о чем-то шушукался с временно взрослым Ламбо. — Не у меня прощения надо просить. Устроили цирк, идиоты малолетние, — мрачный Реборн добрел на глазах. — Извини нас, Бьянки. Бьянки посмотрела на него с обожанием и достала из-под мойки метелку и совок. — Не хочу вмешиваться в семейную ссору, но если я правильно понимаю, Десятому Вонголе необходима моя помощь, — Мукуро сидел на подоконнике, болтая ногами, и радостно улыбался. Кольцо на его затянутой в перчатку руке, оглаживающей древко, нарядно и нагло сияло. Нащупывая в карманах варежки, Тсуна страстно подумал, что никогда еще не ненавидел сумасшедшего иллюзиониста сильнее. — И необходима она ему, судя по всему, прямо сейчас. Тсуна возмущенно закашлялся: перед глазами темнело, в ушах опять нарастал звон, заглушая встревоженный голос Гокудеры. А потом кухонный пол вздыбился, неожиданно больно ударив по лицу, и все исчезло.