Антидот

Сознание возвращалось медленно и неохотно. Странно тяжелое и слабое тело как будто парило в невесомости или тонуло. Но дышалось легко, мягкий воздух сам заполнял рот, лаская обволакивающим влажным теплом. Тсуна смаковал его, пьянея от наслаждения, пока удовольствие не выплеснулось чувственным стоном. Губам сразу стало пусто и неуютно. Он разлепил сонные веки и вздрогнул. — С возвращением, Савада Тсунаёши, — Мукуро облизнулся и прищурился. Хищным огоньком блеснула радужка с “единицей”. — Как тебе мое Небо? Заглавная буква так отчетливо прозвучала в самодовольном голосе, что Тсуна невольно задрал голову, машинально вытирая рот. Миллиарды звезд, растекаясь бесконечным Млечным Путем, сверкали над ними в раскинутой огромным шатром черноте, как алмазная пыль. Он опустил глаза и сжался: под ногами мерцала все та же звездная бездна. Руки сами собой дернулись вниз, выставленные ладони выгнуло от напряжения. — Так и знал, что не понравится, — звенящим от смеха голосом пожаловался Мукуро, обнимая обескураженного Тсуну крепче. Иссиня-черные волосы бешено колыхались, жуткие глаза светились восторженным любопытством. Тсуна чертыхнулся, с досады сбивая выброс почти до нуля. Под ложечкой противно екнуло, желудок отзывался на оборванный полет плеснувшей под горло тошнотой. Вокруг ничего не изменилось. Неподвижные звезды светили холодно и колко в мертвой тишине. Мукуро неслышно дышал в щеку, касаясь кожи губами. Тсуна нехотя отстранился, глянул исподлобья. Усмиренное пламя беззвучно трепетало, отбрасывая золотые блики на склоненное к нему насмешливое мальчишеское лицо. Страх таял: Тсуна вдруг подумал, что даже Рокудо Мукуро с его ужасными навыками и чувством собственной важности размером с Вселенную иногда бывает обычным подростком, который тоже боится одиночества. И замкнутого пространства, судя по всему. — Красивая иллюзия, — вежливо похвалил он и добавил, не удержавшись: — Так и знал, что ты больной на всю голову романтик. — Кто — я-а? Романтик? — Мукуро расхохотался, выставляя в расстегнутом вороте молочно-белое горло. — Какой же ты дурачок все-таки, Савада Тсунаёши, сил нет. Тсуна скрипнул зубами, сжимая кулаки. Неуместное вожделение растеклось под кожей, вздыбливая волоски на взмокшей спине. — И даже ты меня больше не боишься, — отсмеявшись, с наигранной грустью констатировал Мукуро. — Иногда боюсь, — неохотно признался Тсуна. — Когда вижу во сне. — И что я делаю в твоих снах? — оживился Мукуро. — Выдавливаешь мне глаза. На мгновенье посерьезнев, Мукуро снова его поцеловал — на этот раз легко, одними губами. Тсуна прильнул к нему всем телом, обнимая за талию, осторожно скрестил запястья так, чтобы не касаться спины. Но Мукуро явно не боялся чужого пламени, сгорая от собственного желания: толчки крови в его члене, твердом и горячем, ощущались даже через одежду. Голова кружилась, сердце томительно замирало, как будто они опять летели. Тсуна содрал правую перчатку и погладил кончиками пальцев нежную шею, открывая мутные глаза. Мукуро падал навзничь, увлекая его за собой, глядя в упор с сумасшедшим весельем. — Вот черт, — успел выругаться Тсуна, выставляя ладонь.

* * *

Мукуро лежал смирно и смотрел снизу вверх, походя на следящего за мышью кота. Смешная прическа окончательно растрепалась, беспорядочные пряди закрывали правый глаз, левый ехидно щурился, сияя пронзительной синью — такой же чистой, как летнее небо над их головами. Солнце палило нещадно, слепящее после звездной темноты. Мертвенно-знойный воздух плыл от жара, напоенного запахами нагретой земли и увядших цветов. Заткнув перчатку за ремень, Тсуна потер ушибленный локоть, оглядывая сливающуюся с горизонтом равнину. — Держу пари, здесь полно змей. Мукуро фыркнул, медленно просовывая ладони в задние карманы его джинсов. Придавленный к чужому бедру член слабо и возмущенно дернулся. Тсуна обмер и перестал дышать. — Я никогда не повторяюсь, Савада Тсунаёши, — огладив и стиснув напоследок испуганно напрягшиеся ягодицы, Мукуро потянулся. — Здесь полно скорпионов... Жарко? — А-ага, — неуклюже выпутываясь из горловины, Тсуна стащил с себя влажную футболку и выронил ее в траву. Мукуро заложил руки за голову, невинно приподнимая брови. Тсуна беспомощно обвел глазами горизонт, словно призывая в свидетели неведомых ядовитых тварей. Ни змей, ни скорпионов. Только пустынная равнина под бесконечным солнечным небом. И Рокудо Мукуро, на котором не осталось даже перчаток, непривычно беззащитный и еще более юный в своей наглой хрупкой наготе. Настоящее воплощение бесстыдства, — если бы не слишком дерзкий и вызывающий взгляд, яснее слов говоривший, что Мукуро вовсе не такой опытный, каким хочет казаться. — Офигеть, — сдержанно прокомментировал Тсуна. Мукуро ответил снисходительным и польщенным смешком. Осмелев, Тсуна наклонился и длинно лизнул его в шею, собирая сладость и смутную горечь стылой воды, пахнувшей миндалем и кувшинками. Сомкнул на тонкой коже подрагивающие от напряжения зубы. Под губами завибрировал слабый стон, тяжело отзываясь внизу живота. Тсуна поерзал, устраиваясь между стройных раздвинутых ног удобнее — и продолжал двигаться, уже не в силах остановиться. От ощущения голого возбужденного члена под своим собственным, туго обтянутым грубой тканью, темнело в глазах и путались обрывки мыслей. Безжалостно вминаясь ноющим пахом, Тсуна потянулся губами к соблазнительно приоткрытым губам — и замер, переводя дыхание. Внимательно вглядываясь в лицо, Мукуро медленно скользил пятками к своим ягодицам, пока его широко разведенные колени не примяли траву. Руки плавно легли в стороны ладонями вверх. Шестой по счету партнер предлагал себя просто и откровенно, похожий на распустившийся диковинный цветок. Или на лягушку, усмехнулся про себя Тсуна. Если только допустить саму возможность, что лягушки могут быть… такими. — Ты очень красивый, — честно брякнул он. — Я знаю, — заверил Мукуро. — Так что? Ты уже не умираешь? В его тоне было столько по-детски обиженного разочарования, что Тсуна рассмеялся. — А что я сейчас, по-твоему, делаю, — ответил он, с неожиданным спокойствием сознавая, что говорит правду. Любуясь, потрогал холодные колечки сережек, заправил за ухо короткие пряди чернильных, очень гладких волос. — Умираю. Глаза Мукуро радостно вспыхнули — и тот, что с иероглифом, и темно-голубой. Тсуна улыбался, беспечно и обреченно. — Но ведь ты спасешь меня? Мукуро приложил к щеке Тсуны теплую ладонь, обвел большим пальцем губы, глядя серьезно и задумчиво. — Обещаю тебе одно, Савада Тсунаёши: ты будешь умирать очень долго. Это действительно оказалось бесконечной агонией, сладкой убийственной пыткой, напоминавшей затяжное падение и стремительный взлет одновременно. Тсуна горел, как в лихорадке, но не от привычного стыда, а от искреннего, откровенного упоения желанием. На этот раз его мучило не удушье, а животный голод, который был сильнее всего, даже страха смерти. И Тсуна падал, снова взмывая вверх, все быстрее и глубже, почти теряя жалкие остатки воли. Почти — потому что перчатка по-прежнему грела левую руку, цеплявшуюся за траву, и сквозь пелену в глазах тревожными сполохами проскальзывали язычки ни на миг не угасающего пламени. Далекая реальность поблекла, выцветая, словно забытый после пробуждения скучный сон. Тсуна кусал шею и тонкие ключицы, вылизывал бледно-розовые соски, нежные, как цветочные лепестки, гладил светлую шелковистую кожу губами и пальцами, разрываясь между желанием изнасиловать податливое тело и постыдным осознанием, что все происходит только в его собственной голове. Но весь прежний опыт оказался бесполезным, а сам Тсуна — беспомощным перед непозволительно прекрасной, как фарфоровая кукла, иллюзией, которая не должна была уметь так исступленно целоваться, быть настолько отзывчивой и по-настоящему живой. — Какой ты… — измученно выдохнул Тсуна, выдирая ремень из пряжки. Мукуро помогал, глядя цепко и неотрывно. Его диковинные глаза, пугающие и притягательные до головокружения, смеялись. — Какой? — Лучший. Ты — лучший. Мукуро дернул расстегнутые джинсы вниз и обвил дрожащие плечи Тсуны сильными руками, скрещивая гладкие лодыжки у него на пояснице. Их члены терлись друг о друга, размазывая сочащуюся влагу, губы распухли от поцелуев, знойные запахи таяли в собственном аромате скользких от пота тел, двигающихся в жадном слаженном ритме. Яростное биение сердца Мукуро сметало последние сомнения: сейчас Тсуна был готов поклясться жизнью, что не спит наяву и не сошел с ума, — потому что все происходило на самом деле. Дышалось по-прежнему свободно, но Тсуна все равно оказался на краю привычно скоро. Напрочь забыв о презервативах, он вспомнил о смазке, которой тоже не было, неуверенно потянулся рукой к своему рту, но Мукуро перехватил запястье, мягко обхватывая два пальца собственными губами. Тсуна охнул, утыкаясь лбом ему в грудь. Кончик языка порхал щекотно и легко, как бабочка, пальцы втягивало и отпускало ритмично и неторопливо. Не в силах выносить дразнящее издевательство дольше, Тсуна заскользил губами по гладкой коже, поднимаясь к шее, неловко становясь на перепачканные в земле коленки. Задержав дыхание, подался вперед, нависая над лицом Мукуро, и коснулся его прохладной щеки головкой. Густые ресницы затрепетали, распахиваясь картинно и томно. — Возьми, — выдохнул Тсуна, коротко качнув бедрами. Хриплый голос прозвучал неожиданно требовательно и жестко, превратив мысленную мольбу в приказ. Мукуро забавно скосил глаза, расслабляя заалевшие губы. Тсуна ухватился за болезненно затвердевший ствол мокрыми от чужой слюны пальцами и подергал, застонав от облегчения. Потекшая смазка, блестя в солнечном свете, длинной каплей протянулась вниз, прямиком к нежному удивленному рту. Тсуна сжался, задницей почуяв опасность. Возможно, это проснулась хваленая интуиция; как бы там ни было, когда он осознал, что его слегка занесло, стало поздно. Капля сорвалась и шлепнулась между вздрогнувших губ Мукуро; Тсуна шарахнулся назад, путаясь в болтавшихся на левой щиколотке джинсах — и с размаху впечатался лопатками в землю. Свинцовое от грозовых туч небо полыхало зарницей, трава съеживалась и чернела, в ноздри вползала удушливая гарь. На горло давило древко невесть откуда взявшегося трезубца. Страшная “четверка” пылала так близко, что от чужого пламени сохло во рту. Тсуна дышал шумно и часто, глядя в безмятежные холодные глаза. В левом зрачке, поглотившем яркую радужку, дрожало его собственное, неузнаваемое отражение — утопающее в оранжевом мареве лицо, искаженное досадой и злостью. Зигзагом сверкнула молния, длинно пророкотал гром. Мукуро недовольно посмотрел на небо. Тсуна стиснул зубы, отчаянно изворачиваясь в попытке дотянуться до валявшихся в пыли джинсов. — Не это ищешь? — опустив взгляд, спокойно спросил Мукуро, поднимая незанятую трезубцем руку. На указательном пальце покачивалась вторая икс-перчатка, превратившаяся в безобидную варежку. — Спасибо, — Тсуна поймал пустоту и сжал кулаки: — Отдай! В ответ ровной стеной хлынул дождь. Мукуро не шелохнулся. Обагренные пламенем капли быстро текли по его неподвижному лицу, повисая на кончиках ресниц, словно кровавые слезы. — Пожалуйста, отдай ее мне, — попросил Тсуна, отплевываясь от бешено хлеставшей воды. — Я тебя не трону, обещаю. Брезгливо шевельнув губами, Мукуро швырнул варежку за спину и потянулся скрюченными пальцами к пылающему глазу. Тсуна отвернулся, защищаясь ладонью. — Боишься... Но хочешь, — вкрадчивый голос Мукуро был почти неразличим за грохотом дождя, — да? Скажи. — Да, — проорал Тсуна, перекрикивая очередной раскат грома, — да, я хочу тебя! Черт, просто не делай этого с собой, пожалуйста, не на… — убрав руку, он умолк, неверяще расширяя глаза. — Arrivederci, Савада Тсунаёши, — нежно улыбаясь, попрощался Мукуро и спустил курок.

* * *

Кашляя и задыхаясь, Тсуна выбрался из-под тяжелого тела. Вода прибывала пугающе быстро. Спутанные волосы безвольно в ней колыхались, делая иллюзиониста похожим на утопленника. Холодея от ужасного предчувствия, Тсуна перевернул его лицом вверх и отшатнулся, закрываясь руками. Сама ли собой спала иллюзия, или Тсуне удалось, наконец, прозреть, но Мукуро действительно принял свой истинный облик, оправдывая сейчас собственное имя, как никогда. Трясясь от озноба и дурноты, Тсуна следил сквозь пальцы за гибкими, неприятно живыми стеблями, стыдливо оплетающими бледное истощенное тело. Острые лепестки распускались навстречу барабанящим каплям, знакомый одуряющий аромат перебивал запахи тлена, сырости и гари, охватывая сердце необъяснимой тоской. Когда шевелящийся кокон закрылся, спрятав неузнаваемое изможденное лицо, Тсуна с трудом стряхнул тяжелое оцепенение и поднялся с коленей. Шатаясь, как пьяный, отыскал при помощи трезубца джинсы и ремень. Перчатку унесло течением. Дождь лупил по опущенным плечам и затылку, пряча за ровным шумом нервные всхлипы, равнодушно и монотонно — казалось, ему не будет конца, и когда он прекратился, в первую секунду Тсуна решил, что оглох. По низкому небу неслись рваные облака, сквозь прорехи на миг проглянуло солнце. Поднялся сильный ветер, его ураганные порывы разогнали дождевую воду, обнажая чавкающую под ногами грязь, и пропали так же внезапно, как появились. Над равниной заклубился глухой туман. Громко икая и шмыгая в наступившей гулкой тишине, Тсуна вытряхнул из баночки таблетку и забросил ее в рот. — Прости, что заставили ждать, — мягко произнесли за спиной. Тсуна сглотнул и медленно повернулся. Кёя и Гокудера стояли плечом к плечу, обнимая друг друга за талию, и улыбались. Это выглядело настолько дико, что Тсуна глупо хихикнул. — Значит, меня нашли? — Конечно, — фальшивые друзья обменялись взглядами, “Гокудера” уточнил: — Хибари-сан догадался сразу, где вы. Но это я сумел пробить иллюзию, Десятый. Тсуна нахмурился. Перчатка вспыхнула, под сердцем разлился привычный жар и колотившая изнутри дрожь ушла. — Не говори со мной так, как будто ты это они. Засмеявшись глазами, Мукуро лениво поцеловался сам с собой: обезволенные тела толкнуло друг к другу, звякнули пряжки ремней, руки поползли вверх, синхронно зарываясь пальцами в волосы. Язык Гокудеры неторопливо вылизывал губы Кёи, потом скользнул ему в рот. Сдвоенный стон эхом завибрировал под ложечкой. Тсуна попятился, вглядываясь в лица друзей с беспомощным изумлением. Кровь горячо приливала к щекам, сердце лихорадочно частило. В отличие от Тсуны, Мукуро оставался спокойным — голос за правым плечом, на которое опустилась ладонь в перчатке, звучал по-прежнему мягко: — За что ты их так любишь? Они полные ничтожества. Тсуна молчал. Спорить было бессмысленно; к тому же, он не знал ответа. Ведь когда любят по-настоящему — просто любят, и все. Придерживая его за бедро, Мукуро наклонился к уху, защекотав шею кончиками волос: — А я ничего не чувствую — там, в них. Ни любви, ни желания. Только с тобой, Тсунаёши-кун. Тсуну привычно вело. Знакомое тепло, которое успело стать родным, грело спину ласковыми волнами, прокатывалось по телу, стягиваясь внизу живота тяжелым узлом. — У твоего верного преданного пса ужасное зрение, больной желудок и нервы ни к черту. Зато какой темперамент, — заговорщицки шепнул Мукуро, касаясь мочки уха губами. Тсуна закрыл глаза, тихо дыша ртом. — Даже сумасшедшему Хибари Кёе до него далеко. Ох… Я начинаю тебе завидовать, честное слово. Тсуна взглянул на невольных любовников — те уже извивались прямо в грязи, полуголый Гокудера подставлял плечи под беспорядочные поцелуи Кёи, расстегивая на нем джинсы. Содрав и расшвыряв одежду, оба улеглись рядом, тесно и перевернуто, словно цифры в “69”, набрасываясь друг на друга с одинаковыми голодными стонами. — Такие глупые, но такие красивые игрушки… Кого выбираешь, Тсунаёши-кун? — П-прекращай балаган, Мукуро, — сказал Тсуна, с усилием выталкивая слова сквозь зубы. Его крупно, отчетливо колотило. — Это омерзительно. Мукуро скользнул ладонью к его паху, поглаживая вздувшуюся ширинку, весело фыркнул: — Нехорошо говорить неправду, Десятый Вонгола, разве тебя этому не учили? Впрочем, с таким репетитором… Вот кто мастер вешать лапшу на уши. Тсуна обернулся, выпутываясь из цепких объятий. Мукуро с торжествующим любопытством вглядывался в его разгневанные глаза. — Ты не знаешь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Тебя отравил твой наставник, Тсунаёши-кун. Ты ведь умираешь, не забыл? Дышать мгновенно стало нечем. Шею сдавила невидимая рука, ломая твердыми пальцами гортань, воздух превратился в стеклянную пыль, вонзаясь в легкие. Тсуна схватился за горло, оседая к ногам Мукуро. Тот продолжал стоять неподвижно, словно изваяние. Задыхаясь, Тсуна смотрел сквозь слезы на тонкий силуэт, смутно темнеющий в молочном тумане. — Ты знаешь, сколько у человека внутренних органов? Печень. Желчный пузырь. Селезенка. Мозг. Сердце… Как они устроены, как работают и почему отказывают. Я знаю о твоем сердце больше, чем ты сам. Сейчас твой мозг перестал подчиняться и не посылает нервные сигналы в твои мышцы. Ты ощущаешь головокружение, слабость, страх. Твой пульс замедляется. Через пять минут ты умрешь, потому что из-за паралича грудной клетки твое доброе никчемное сердце остановится, Тсунаёши-кун. Тсуна протянул к нему руку, коснувшись пальцами носка высокого ботинка. Мукуро присел на корточки, задумчиво охватил ладонью подбородок. — Спасти тебя можно, если делать искусственное дыхание, пока приступ не закончится. Еще лучше — нейтрализовать яд гамма-аминомасляной кислотой. Для этого ты должен испытать оргазм. Все просто, но вот в чем штука: избавиться от яда полностью тебе мешает твое чудесное гармоничное, но ненасытное пламя. Оно хочет получить остальные шесть — и получит. Я поделюсь с тобой своим пламенем, ты поделишься со мной друзьями. Разве это не справедливо? Его бережно перевернули на спину, расстегнули ремень. Тсуна едва сознавал, что его в четыре руки раздевают Кёя и Гокудера. Он почти не дышал. Жалкие вдохи получались короткими, поверхностными, принося только жгучую боль, не дававшую выдохнуть. Потом боль пропала, стало жарко и одновременно холодно, сильнее закружилась голова. Но твердости грязной земли больше не ощущалось, словно Тсуна лежал в постели. Реальность истончалась и таяла, казалось — еще немного, и сквозь глухую завесу проступят стены родного дома. Загустевший туман вдруг разом опал, словно сорванный занавес, и Тсуна действительно очнулся в собственной кровати, окруженный своими Хранителями. Солнце било в распахнутое окно, заливая комнату акварельным медовым теплом, ложась золотым светом на родные улыбающиеся лица. Он изумленно приподнялся с подушки — и все исчезло. Взамен на дразнящий короткий миг рот накрыло манящей влагой, но Тсуна поймал только тихий смешок. — Ты напрасно пытаешься сбежать, Тсунаёши-кун. Не бойся, ты не умрешь. По крайней мере, сегодня, — замурлыкал Гокудера голосом Мукуро, лаская губы сбивчивыми выдохами, горькими от никотина. — Я дал обещание Реборну, поэтому помогу тебе — чем сумею, извини. Не один ты любишь своих друзей. Тсуна из последних сил тянулся за ускользающим дыханием. Он хотел сказать, что готов снять оставшуюся перчатку и кольцо, отдать все, что имеет, лишь бы вернуться к тем, кто его ждет. Что умолял бы взять себя, если бы мог… Но его поняли без слов, милостиво целуя пересохший рот. Тая от блаженства, Тсуна впитывал каждое касание влажного языка, каждый глоток драгоценного воздуха. Едва он задышал сам, обветренные губы Гокудеры оставили его собственные, дрожащие и слабые, и Тсуна с трудом приподнялся на локтях, щурясь на мглистый свет. Мукуро стоял на прежнем месте и смотрел так, что Тсуна самым нелепым образом смутился и покраснел. Не отводя тяжелого взгляда, Мукуро расстегнул ремень, ширинку и вытащил длинный и ровный, возбужденный член. Пропустив его сквозь затянутый в перчатку кулак, сжал под уздечкой и заработал кистью — быстро, коротко и жестко, как нравилось самому Тсуне. Глаза Мукуро полузакрылись, волосы упали на порозовевшее лицо. Форменные брюки медленно сползали, обнажая остро выпирающие тазовые косточки, узкие хрупкие бедра. Тонкая чистая кожа ослепительно белела и казалась холодной, как снег. Засмотревшись, Тсуна выругался от неожиданности, когда Гокудера сомкнул пальцы на его собственном члене, обжигая мокрую головку дыханием. Ласково поглаживая твердыми ладонями плечи, Кёя привлек Тсуну к своей часто вздымавшейся груди, прижимая к себе спиной, потерся горячей щекой о щеку. Не сопротивляясь, он едва успел заметить, как остро блеснуло кольцо, когда Мукуро задвигал рукой резче: собрав смазку языком, Гокудера вобрал член в рот и Тсуна со стоном откинул голову Кёе на плечо, безотчетно ловя губами его губы. Локти соскальзывали с чужих раздвинутых коленей, крепко обнимавших бока, пальцы собственных ног сводило от удовольствия: Гокудера всасывал член почти до самого основания, выпуская из плотно сомкнутого рта так нестерпимо медленно, что хотелось кричать. Кёя целовался со знакомой исступленностью, на какой-то миг совершенно поплывший Тсуна даже почувствовал сладость и горечь миндаля, хотя этого быть не могло. Он опустил руку, вплетая пальцы в мягкие волосы Гокудеры, надавил на затылок, задавая нужный темп. Мукуро произнес что-то со смешком, но Тсуна ничего не слышал, дергаясь в неловком смазанном ритме, словно в тумане, скользя головкой по гортани, языком вдоль упругого языка. Изнемогая от желания, он подставлял шею под грубые пальцы Кёи, яростно отвечая на его почти болезненные поцелуи, вскидывал бедра навстречу нежно сосущему рту и бессильно постанывал, пытаясь поймать ускользающие ощущения. Мукуро не хватало невыносимо, как воздуха. Послушные ему красивые тела не могли заменить его самого; не кукольно-прекрасного, а настоящего — замученного Вендиче, но по-прежнему притягательно и пугающе сильного, сильнее всех, кого Тсуна знал. — Так кого ты выбираешь? — слегка задыхаясь, снова спросил Мукуро. — Тебя, — хриплый голос сорвался, Тсуна резко подался вперед и охнул, когда головку сжало стенками горла. Гокудера повалился набок, выпуская член изо рта, судорожно закашлялся, вытирая брызнувшие слезы. Глянув на него с мимолетной досадой, Тсуна вскинул глаза. Бледные губы Мукуро раздвинулись в лукавой усмешке, эгоистично-бесстыдные движения пальцев замедлились. Целуя и покусывая плечи и шею, Кёя продолжал так ритмично вжиматься горячим пахом, что Тсуна с трудом удерживал отчаянно-молящий взгляд, упрямо устремленный к насмешливому исхудалому лицу. С издевательским сочувствием приподняв брови, Мукуро покачал головой и указал глазами на Гокудеру, замершего перед Тсуной на коленях с услужливо протянутой рукой. В ладони лежал знакомый цветной пакетик. Тсуна побледнел от обиды. Отпихнув локтями Кёю, толкнул Гокудеру в плечо, разворачивая к себе спиной — тот послушно упал на четвереньки, тощие его бедра разъехались, крепкий ладный зад приподнялся, выставляя свисающие округлые яички, темно-розовый разбухший член. От сладкого зрелища перехватило дыхание, пламя опасно взметнулось золотыми сполохами. Пытаясь дышать ровнее, Тсуна погладил застывшую в покорном ожидании поясницу с нежными ямочками, ощупал незагорелые, покрытые светлым пушком ягодицы. Наклонился и раздвинул их голыми пальцами, раскрывая шире, приник губами и лизнул напряженным языком, пробуя чистый тающий вкус. Гокудера всхлипнул и задрожал, прогибаясь сильнее. Упираясь в землю пылающей ладонью, Тсуна долго вылизывал его, толкаясь кончиком языка внутрь, посасывал горячую кожу мошонки, вбирая в рот твердые яички, и целовал тяжело налившийся ствол, — пока на глаза окончательно не наплыла мутная пелена и не заныли собственные яйца. С мокрым и горящим, как в огне, лицом он выпрямился, Гокудера протянул через плечо презерватив и снова уткнулся лбом в скрещенные на земле запястья, дрожа всем телом. Из чистого упрямства не снимая перчатку, Тсуна раздернул зубами упаковку, выплюнул узкую полоску. Кое-как натянул резинку, старательно не глядя на хранившего насмешливое молчание Мукуро. Приставив головку, толкнулся легонько, подождал и настойчиво, плавно надавил, помогая себе рукой. Гладкие мышцы поддавались, впуская облитый латексом багровый ствол, стискивая его тугим кольцом, медленно ползущим навстречу сомкнутым пальцам. Припухшая вена вздулась, отчетливо пульсируя под сведенной от напряжения ладонью. В звуки собственного, срывающегося на всхлипы дыхания и сумасшедший грохот крови в ушах вплетались мокрые вздохи и стоны, мешая сдерживать рвущееся вперед тело. Тсуна поднял больные от наслаждения глаза, встречая пристальный взгляд, и заморгал в полнейшей растерянности. Перед Мукуро стоял на коленях Кёя и размеренно у него отсасывал, жадно поглаживая руками голый живот под задранной камуфляжной майкой. С небрежной лаской взъерошив ему волосы на макушке, Мукуро подмигнул и улыбнулся. Тсуна ошеломленно приоткрыл рот. А потом Гокудера подался назад, Тсуна с тихим вскриком запрокинул голову, хватаясь за худое бедро, словно безнадежно тонущий за соломинку. И ничего не осталось, кроме поглотивших все откровенных, простых движений навстречу друг другу.

* * *

Сон, сладкий и крепкий, какой бывает только в детстве, нарушили самым наглым образом: звонкой и обидной оплеухой. Тсуна вскинулся и охнул, хватаясь за взорвавшийся болью лоб. — Десятый! — ликующе воскликнули в лицо. Болезненно щурясь, Тсуна подтянулся и сел, спуская ноги с продавленного, скрипнувшего пружинами дивана. Гокудера рухнул перед ним на колени, как подкошенный: — Простите, Десятый! Я не хотел! — Все нормально, Гокудера-кун, я в порядке, — пробормотал Тсуна, хмуро озираясь. Уходящие во тьму стены зияли черными провалами, заваленный штукатуркой и битым стеклом пол расчерчивали длинные, мерно дрожащие тени, складываясь в узнаваемый силуэт. Сердце дернулось, Тсуна резко повернулся и замер: у подлокотника на самом краешке сидела Хром, обеими руками держась за трезубец. Заточенные пики остро блестели, отражая льющийся сквозь пустые проемы лунный свет. — Босс… как вы себя чувствуете? — она чуть наклонила голову, робко глядя исподлобья. — Н-нормально, — Тсуна откашлялся. — А ты? — Да что с ней будет, — хрипло сказал Гокудера, выдыхая в сторону, помахал ладонью, разгоняя дым. — С вами точно все в порядке, Десятый? — Да. А где Кё… Хибари-сан? — На улице ждет. Я хотел такси вызвать, но чокнутый птичник зажал телефон. — Пешком доберешься, не сдохнешь, — негромко ответили снаружи. Тсуна круто обернулся, морщась от боли, на этот раз заколотившейся в висках и затылке. Кёя легко вскочил на разбитый подоконник, прижимая локтем к боку шлем. Из нагрудного кармана его кожаной куртки торчала знакомая варежка. Тсуна машинально полез в задние карманы джинсов, натыкаясь на вторую. — Пошевеливайся, Савада Тсунаёши. Я обещал малышу доставить тебя домой. Гокудера, растирая подошвой окурок, возмущенно забубнил что-то о сумасшедших гонщиках, из-за которых он растерял половину динамита по дороге. Кёя осклабился, бросил шлем Тсуне и мягко спрыгнул на землю. — Я доеду с Хибари-саном, Гокудера-кун, не переживай, я… — Тсуна помрачнел. — Не хочу заставлять Реборна ждать. Гокудера опять щелкнул зажигалкой, покосился на Хром, затягиваясь несколько раз подряд. — Шамал мне все рассказал, Десятый, мне и Хибари. То питье, которое… Моей сестры, укрепляющее и все такое… В общем, оно и было ядом. Реборн-сан сказал — не наше собачье дело, зачем было травить вас, — он длинно выдохнул и щелчком отправил окурок в окно. — И еще — что мы одна семья. Другой нет, и не будет. Но мне и не надо другой, Десятый! — Как вы меня нашли? — невпопад спросил Тсуна. Голова просто кругом шла от таких новостей; особенно неприятным было то, что Мукуро ему не солгал. — Этот псих оставил нам вашу иллюзию, когда увез вас настоящего сюда. Хибари сразу просек, что дело нечисто, я сказал, что без меня в Кокуё он хрен поедет. Шамал разорался, чтобы мы не дурили, что Мукуро можно доверять. Но я же знаю, что ему доверять нельзя! Я и Шамалу-то теперь… — Он помог мне, — перебил Тсуна, глядя на Хром. Та не шелохнулась, только трезубец в ее тонких руках задрожал сильнее. — Мукуро спас мне жизнь. Антидот сработал, — он вытянул правую руку, растопыривая пальцы: заметно потяжелевшее кольцо брызнуло в стороны разноцветными хрустальными лучами, сияющими, словно маленькая радуга. Тсуна сжал кулак и пламя, полыхнув напоследок золотом, послушно погасло. Гокудера восхищенно выдохнул. Тсуна потер лоб, подбирая слова. — И ты… вы с Кёей — тоже помогли мне. Я бы не выжил без вас, Хаято. Гокудера вскинул брови: — Но мы ведь так и не пробились к вам, Десятый! Мукуровских отморозков Хибари сразу вырубил, до сих пор в подвале отдыхают, а на иллюзии мы застряли. Этот урод нам такое подсовывал — у меня глаза на лоб лезли… — он зашелся надсадным кашлем, массируя ладонью горло. Сердце виновато сжалось. Тсуна трусливо отвел взгляд, мучительно краснея от стыда и запоздалого прозрения, понимая, наконец, что имел в виду Мукуро, когда говорил о своей любви к друзьям. Он оставался в Вендикаре, все это время с Тсуной была Хром. И Мукуро не использовал ее, спасая бывшего врага, несмотря на собственное желание. Возможно, потому что действительно ее любил. — Честно говоря… Мне казалось, я правда пробился к вам, но вот что было дальше… не могу вспомнить. Когда Хибари меня растолкал, здесь уже были вы и эта... Хром. Молчала, как мертвая, слова из нее не вытянуть. Простите, что ударил вас, Десятый! — снова взмолился Гокудера. Под окном приглушенно взревел двигатель, Кёя газанул вхолостую, раз и другой, коротко посигналил. Тсуна опустил голову, кусая губы. Гокудера, словно понял что-то, сунул руки в карманы и ушел вглубь зала, пнув попавшуюся под ноги смятую алюминиевую банку. — Мукуро-сама… — пролепетала Хром и умолкла. Сердце заколотилось у самого горла, мешая дышать. Тсуна покрутил шлем, невидяще всматриваясь в темно-красную наклейку “Сузуки Катана” на прозрачном визоре, и зажмурился. Поднявшийся ветер шумел листвой за окнами, гонял обрывки газет вдоль обшарпанных стен. В мягком шелесте чудился вкрадчивый насмешливый шепот. — Мукуро-сама просил передать вам… Тсуна открыл мокрые глаза. — Что будет ждать, — тоненько закончила Хром. Тсуна порывисто наклонился и поцеловал ее в щеку. Хром задержала дыхание, нежно розовея. — Спасибо. Он поднялся, обеими руками нахлобучил шлем. Подергал защитный ремешок. Сглотнув горькую слюну, тихой скороговоркой добавил: — Передай ему — я тоже. Хром опустила ресницы и медленно улыбнулась. Помолчав, Тсуна ушел, не оглядываясь. Он застегнул молнию куртки, которую ему пихнули в руки, посоветовав держать рот закрытым и милостиво пообещав добить в случае падения, перекинул ногу через сиденье и обхватил Кёю за пояс, сцепив пальцы в замок. Мотоцикл сорвался с места; измученное сердце забилось сильно и ровно, наслаждаясь скоростью, словно в привычном затяжном полете. Тсуна с облегчением закрыл глаза. Он ни о чем не думал, ничего больше не хотел. И до самого дома видел только знакомую улыбку на чужих губах, светлую, как надежда, и печальную, как прощание.