Cranberry fields forever

Утро. Темно, а главное, холодно. За окном синее-синее, мокрый малинник и две совковые лопаты. Телефон возится где-то под подушкой и настойчиво пиликает на мотив «Калинки». Надо сжать в кулак все нервные окончания и быстро-быстро добежать до кухни. Там тепло и там есть ОН. Вожделенный мой. Сладкий мой. ЧАЙ. Шмыгаю в спящую гостиную с мокрыми синеватыми бликами в стёклах буфета, бегу на цыпочках по холодному паркетному полу. Зачем-то воровато озираюсь. Разбудить кого боюсь, что ли?.. Дома нет никто. Это неправильное состояние длится уже года два, и перестало меня тяготить. Одиночество стало чем-то вроде тараканов. И не нужно, и толку никакого, но вроде бы и жить не мешает, только противно иногда делается, особенно по ночам. Впрочем, кое-кто ещё помнит о моём существовании. Кот приходит и уходит безо всякого графика. Под карнизом ночуют стрижики. Да ещё иногда общественный уличный щенок Пюсик подло проникает в огород и прячет суповые кости в моих цветочных грядках. Хлопнув ладошкой по выключателю, щурюсь от яркого света. С хищным поваркиванием брякаю чайник на плиту, и… И, обжёгшись, отдёргиваю руку с воплем кота, которому прищемили дверью хвост. Чайник раскалён. Над носиком ещё вьётся дымок, будто над дулом пистолета, из которого только что стреляли. Какое-то время я молча стою, схватившись обожжёнными пальцами за мочку уха (мама мне говорила, это помогает). За низким оконцем ворчливо поскрипывают старые грушевые деревья – жалуются на подкрадывающуюся зиму. Тикают ходики с кукушкой. Дом пуст и тих. Здесь никого нет, и не может быть, кроме меня. Аккуратно ступая по скрипучим половицам, я почему-то задом наперёд отступаю к шкафу. Я боюсь оторвать взгляд от чайника. Наощупь запускаю руку в шкаф и выгребаю оттуда свой заветный кулёчек с халвой. А также не свой пакетик непонятного печенья с ещё более непонятным названием «Arrivederci». Печенье тревожно пахнет шоколадом. Горячий чайник. Чужое печенье. Очень весело. Осталось пойти в ванную и найти там чьи-то тапочки и открытый чужой шампунь. В ванную я пойти так и не решился. Выпил чай с родной заветной халвой, причесался у зеркала в прихожей, умылся на кухне. Дальше утро влилось в привычное русло и потекло в направлении буднего дня. Совершая ритуал одевания, обувания, сбора «узелка с обедом», выхода из дома, я стараюсь не думать о двух странных вещах. О чайнике и печенье. Для полного успокоения скармливаю Пюсику это «Arrivederci» и бегу на маршрутку. Вечер стал второй червоточиной. В первый раз за последние два года меня задержали на работе. - Ты никогда не оставался с нами на корпоративы, - сказала мне завкадрами сурово, когда я зашёл к ним в отдел попрощаться. На часах было без минуты шесть, в кармане джинсов уютно лежал ключ от серверной - серебристая рыбёшка с синей биркой 405. Ключ надлежало сдать угрюмому охраннику внизу, на вахте. Стремясь вниз, в свободный (читай – одинокий) синий ноябрьский вечер, я трогаю его в кармане и отвечаю сердито: - Да уж вот так! Не хочу выбиваться из привычного графика жизни. - Хочешь не хочешь, а хотеть надо, - ответила на это суровая завкадрами, быстро подошла к двери и заперла её. А потом одёрнула бордовый пиджак и тем же голосом завуча скомандовала, - пошли с нами отмечать День примирения и толерантности! - Но я… у меня дела, - попытался я отвертеться, и зачем-то подёргал дверную ручку. Я всё ещё не верил, что меня вот так взяли – и заперли! Это было так же нелепо, как если бы на унылой диффенбахии в углу отдела кадров выросли бананы. - Нет у тебя никаких дел. Мы всё про тебя знаем, - каким-то уже даже не завучским, а прокурорским тоном отрезала завкадрами. И, ухватив меня под локоть, потащила к соседям, в бухгалтерию, к накрытому столу с невыносимым запахом рижских шпрот, винегрета и кислых апельсинов. Проклиная День толерантности и несокрушимую завкадрами, я покорно приткнулся где-то сбоку этого майонезно-ликёроводочного изобилия и с горя принялся подъедать тонко нарезанный сыр с соседней тарелочки. Коллеги гомонили о чём-то, недоступном моему пониманию: о кредите на квартиру, о хахале Таньки из транспортного, об аварии сегодня утром на мосту… Я рассматривал тарелочку из-под сыра. Белую такую, с мелкими розовыми цветочками по краю. Где-то я уже видел эти цветочки. Точно видел. Ах да, это же мне такой сервиз в наследство достался! Вместе с серебряными ложками и умопомрачительным кофейником девятнадцатого века, с охотником на гладком коричневом боку. И этот сервиз сейчас стоит в буфете, и на праздники мы… Я провёл пальцем по цветочкам и закрыл глаза. Какое, к чёрту, «мы». Кто, к чёрту, «мы»? Я и Пюсик? Я и безымянный кот? Я и тараканы одиночества?.. Два года, как нет никакого «мы». Часов в восемь народонаселение начинает рассасываться по домам. - Мооожет быть, продолжим у Вас, Александер? – медово мурлычет юная секретарша, весьма недвусмысленно поглощая банан и пристально глядя в глаза деморализующим, хотя и немного кросым после выпитого взглядом стратегического назначения. - Нет, спасибо, меня там ждут. Секретарша отстала в печали. Жаль было огорчать милую девушку, но нет, спасибо, я не голодный. У меня уже давно аппетит напрочь пропал. Два года как. На ближних подходах к дому ко мне пригарцевал чем-то чрезвычайно довольный Пюсик, три раза громко гавкнул от усердия и потрусил впереди, указывая дорогу. Словно я мог её не помнить. В доме ровно и уютно горело занавешенное жёлтой шторой окно прихожей. Отказывая секретарше, я не солгал, - хоть и не знал об этом сам. Меня действительно кто-то ждал. К дому я приближаюсь чуть ли не ползком, со смесью опаски и любопытства. Асфальта на нашей улице нет (и не будет в ближайшую пятилетку), и мягкий песочек приглушает шаги. Я крадусь и вибрирую от взрывоопасной смеси разных чувств. Пюсик с такой мордой наблюдал за моими душевными терзаниями, будто сам всё организовал и теперь наслаждался результатом. Он даже негромко тявкнул и совершил задней частью туловища вращательное движение, остановившись у моего крыльца. Три ступеньки (на цыпочках). Мизинцем цепляю ручку двери. От прикосновения к холодному металлу пушок на запястье встаёт дыбом. Дверь легко подаётся и, не скрипнув, отходит. Открывает мне прихожую с зажжённой лампой и… Жутко знакомые ботильоны с разноцветной шнуровкой. На правом она «родная», кофейная, а на левом была когда-то подло сгрызена пожилым крысом, и на замену я использовал медную проволоку. Крыс тоже был моим частым гостем, но некоторое время назад переехал в лучший мир (без моего участия). Коллеги потом долго и весьма плоско острили насчет того, почему я так одиноко живу, и почему ко мне никто не ходит в гости. Что бы они знали, эти офисные сплетники… Усилием воли я заставил себя переключиться с крыса на ботильоны. Ах, да, они ещё при ходьбе высекают искры, потому что набойки я поставил железные. И – ах, да! - судьба их теряется в темноте обочины ноябрьского шоссе. Потому что под мелким снегом и злым ветром, среди гвоздик и моей боли, уже не было, не было ничего привычного: ботильонов, перчаток с отрезанными пальцами, джинсов с заплатками, длинного оверсайз пальто. Было только строгое платье и странно начёсанные набок волосы, и потому всё казалось – ошибка, ошибка, этого не может быть… «Это не она. Вы все ошиблись!» – хотелось мне кричать, но воспоминания горькой ледышкой застряли где-то в горле, не давали дышать. Сейчас мне захотелось крикнуть то же самое – и я опять промолчал, страшась спугнуть вновь прокравшуюся в сердце надежду. Тихо-тихо стащил обувь, тихо-тихо закрыл за собой дверь на щеколду. Так же тихо, наверное, распускаются бутоны ночных цветов или падают на мягкую землю последние капли дождя. Через тёмную гостиную иду в кухню, где – как и утром! – горит свет и курится дымком чайник на плите. На столе – две кружки, моя и её. Вместе они выглядят очень смешно, так же смешно, как и мы выглядели рядом: тонкая, высокая бежевая чашка с узором из осенних листочков, и разухабистая литровая лохань с Тарасом Бульбой, вкусно поедающим вареники. Надпись на бежевой чашке гласила: «Осень – это не время года, это состояние души». А на лоханке было гордо начертано: «Отчего казак гладок? Оттого, что поел – и на бок!». Сейчас в её чашке задумчиво отражает лампочку недопитый кофе, а моя любимая мещанская кружка до ободка полна горячим, крепким, чуть сладким чёрным чаем на травах – так, как я люблю. Между чашек, воровато затаившись, лежит открытая пачка вафель с исчерпывающим названием «Привет». Издевательство какое-то, честное слово!! Я пристроился на табуретке и начал задумчиво размешивать чай серебряной ложечкой на очень длинной ручке, которая в моём обиходе именовалась «черёпка». Чаинки всплывали со дна тёмными стайками и крутились на поверхности, точно мои невесёлые мысли. Что-то определённо происходит. Что-то не закончилось два года назад. Ни на том тёмном шоссе, где «крутой» джип, идя на двойной обгон по встречной, сбил идущего по обочине человека. Ни на том кладбище, где хрусталём стыло отчаяние, и гибли от холода ни в чём не виноватые алые гвоздики. И я хотел, чтобы это продолжалось. Чтобы это не заканчивалось. ~*~ Мне снился очень странный сон. Мне вообще частенько всякая ересь снится, но этот сон был какой-то на редкость тоскливый и нескончаемый. Снился мне наполненный одиночеством, как будто синим киселём, старый деревянный домик на окраинной улочке. Я жил там, подобно увядающему в стакане одинокому нарциссу. Совсем один. Пил вечером янтарный чай на кухне, читал перед сном Бунина. Потому что там, в том сне, с моей любовью случилось что-то страшное. Такое страшное, что после этого я совершенно разучился плакать, смеяться и привязываться к людям. Я был пуст, и моя пустота... была не более, чем пустота. Это состояние сумерек всё длилось, и не было ему конца, и не было нигде света, и мне отчаянно хотелось проснуться. Поскорее проснуться и крепко-накрепко обнять ту, что лежит рядом, вдохнуть её медово-летний запах и прогнать тени из души. В ухо со зловещим оптимизмом грянула «Калинка» и вырвала меня из кошмара, словно морковку из грядки. Я повернулся, сгребая вокруг себя тёплое одеяльце с вышитыми кальмарами. Мой ищущий взгляд утонул в синеватой утренней пустоте спящей комнаты. Тоскливый нескончаемый сон продолжался – сон, которым стала моя жизнь из-за дурацкого джипа, которому именно там и именно тогда вздумалось совершать, будь он триста раз неладен, двойной обгон по встречной! Какое-то время я лежал на спине, глядя в потолок, и собирал себя по кусочкам в то целое, что является мною. Потом решил, что горячий сладкий чай стимулирует умственную деятельность, и вывалился из постели в зябкую прохладу. Ночью ветер поменялся и теперь нетерпеливо постукивал приоткрытой форточкой, поджидая, когда я к нему выйду на улицу. Горевший на кухне свет, горячий чайник, готовый чай и открытая банка гречишного мёда меня как-то не изумили. Честно говоря, я бы больше удивился и огорчился, если бы их там не обнаружилось. Я тайно улыбаюсь, чувствуя, как всё меняется к лучшему. Что-то назревает, такое же странное, неожиданное и приятное, как приход весны или распустившиеся за одну ночь яблони. Я пью чай, вдыхая родной, медовый аромат. Где-то в глубине дома поскрипывают половицы. Там кто-то ходит. Но не кот. Кот слишком мелкий, чтобы под его весом что-то поскрипывало. Это оказывается выше моих сил: терпеть и молча ждать. Я срываюсь со стула, опрокинув его и выбив спинкой стекло в буфете, и босиком бегу в прихожую. Распахиваю двери, зажигаю свет, зову по имени. Где же ты? Почему прячешься? Вернись, подойди, обними, сделай так, чтобы кладбище и гвоздики стали просто далёким, нереальным сном! Я верю, верю, верю! …напрасно. Пустота. Тишина. Даже сердце стихло, придавленное бессмысленной печалью. Я с отвращением втискиваюсь в ежедневную ракушку «цивильной» одежды и, так и не допив чай, выхожу из дома. Пюсик сидит под забором с огорчённым выражением морды, и тихонько, жалостно посвистывает носом, словно пробитый воздушный вентиль. - И мне жаль, - говорю я ему, торопясь к остановке. Из-за потерянного времени я уже начал опаздывать, и пришлось поймать маршрутку. Я не доверяю этому жёлтому наглому транспорту с блатными песенками из магнитолы и полным пренебрежением к правилам дорожного движения. Но что поделать?.. Место было только спереди, водитель курил какую-то едкую дрянь, хорошо хоть, слушал не блатняк, а «Чистые Ключи» - нашу местную околопопсовую радиостанцию с в меру расхристанными ди-джеями и незатейливым репертуаром. Ох, как мне не хотелось садиться! Но альтернативы в полдевятого утра просто нет. Как пишут у себя в салоне некоторые водители, лучше ехать стоя, чем жить на остановке. В кабине на меня опять накатил этот медовый, тёплый запах с нотами луговых цветов и летнего неба. Я закрыл глаза и просто окунулся в него, тихо задрёмывая… Из статьи в газете «КП» от 15 ноября 2020 года. «…об этом происшествии мы писали два года назад в статье «Забирающий жизни» (см. № 32 от 11 ноября 2018 года). Совпадение это или случайность, сказать трудно… Знал ли молодой программист Александр, жених скончавшейся в результате того ДТП талантливой поэтессы Шель, что погибнет в маршрутке из-за того же самого злосчастного «джипа»? Вначале водитель-лихач лишил его любви, при этом получив минимальное наказание, о чём мы отдельно проводили независимое журналистское расследование. А сейчас, через два года после той трагедии – лишил ещё и жизни. При столкновении лишь он получил смертельные травмы, т.к. ехал на крайнем переднем сиденье. Остальные пассажиры и водитель маршрутки отделались лёгкими ушибами. Владелец джипа…» Теперь не один. Теперь вместе. И нет зимы.