Цитадель

There's gotta be another way out Там должен быть еще один выход. (Ashes Remain — On my own)

Эта осень никогда не кончится. Адриан откинулся на спинку стула и повертел в руках перьевую ручку. Кончик той блестел чернилами — антрацитовыми, как небо в окне. Дни тянулись нескончаемой цепью, звенели тишиной. Неделю назад усталость достигла своего обжигающего апогея, и Адриан, плюнув на все вокруг, купил пару упаковок снотворного. Долго рассматривал миниатюрные шарики сдержанно-белого цвета, высыпал на стол, отсчитывал несколько, выкладывал из них геометрические фигуры, снова собирал в баночку и не мог решить: сколько? Остановился на четырех — и уже через десять минут провалился в глубокий, как сама смерть, сон прямо за рабочим столом. Перечень дополнительных занятий пролетел пылью, чему Агрест-старший был совершенно не рад. Кленовый лист, подхватываемый ветром, наткнулся на стеклянную преграду, осыпался обветшало-серым крошевом. Строгий интерьер комнаты казался еще мрачнее в пепельном свете. Адриан задумчиво обвел колпачок ручки языком. Металлический привкус навевал мысли о крови, а вслед с готовностью мчались воспоминания о ранах, что зияли временами на теле Маринетт-Ледибаг. Бедняжка. Тонкие губы искривились злостью с примесью отчаяния. Маринетт. Милашка. Любимая дочь. Героиня Парижа. И — если верить тем нелепым меткам — девушка, уготованная ему судьбой. Он медленно, словно превозмогая себя, поднял руку на уровень глаз. На внутренней стороне ладони цвело изображение ромашки: та окружала линии судьбы ореолом изящных лепестков, а на краю одного из них скромно покоилась божья коровка. Какая глупость. Когда Адриан был столь мал, что едва доставал до столешницы затылком, мама рассказывала ему истории о метках, ведущих своего носителя к любви всей жизни. Мол, в конце поисков страждущего непременно ждет великое счастье, схожее с эйфорией — необходимо лишь дотерпеть до этого самого конца. Агрест не терпел и даже не искал. Откровенно говоря, смерть матери, отстраненность отца и годы одиночества не слишком способствовали восторженной вере в сказки. Каждую минуту за ним следовал соблазн сбежать в мир грез, верно, — но перспектива потери связи с реальностью не прельщала одиннадцатилетного мальчишку. Потому он прекрасно помнил все то, что так хотелось забыть. Гроб из красного дерева, подбитый изнутри белым бархатом. Потускневшая, похожая на резину, кожа матери. Пустое выражение безжизненного лица. Хрупкая — и как он раньше не замечал, насколько она худенькая? — фигурка, укутанная в белое платье. Тяжелая крышка с золотым крестом, водруженная над телом. Неделя. Недели. Запах коньяка в кабинете и поредевшие ряды алкоголя за стеклом серванта. Врезавшиеся в кожу отца морщины, вмиг сделавшие его на несколько лет старше. Посеребренные сединой виски. Глаза, бывшие ранее мягко-синими, ощерились ледяным крошевом. Меньше всего Адриана волновали абстрактная половинка (он ненавидел это слово) и долгий путь поисков. Терний и без того хватало с излишком: куда в собственном доме шаг ни сделай, непременно наткнешься на бритву глаз и холод голоса. Адриан сжал кулак, скрыв метку пальцами. Несколько месяцев назад Агрест-старший внял мольбам и возмущениям сына — или ему просто надоело тратить драгоценное время  на ссоры — и снял его с домашнего обучения. В первые мгновения парень был счастлив, точно ребенок. Он действительно думал, что жизнь вмиг крутанется реверсом, черное обратится в белое, отец перестанет вести себя как последний ублюдок, а строки дней окрасятся нотами хороших друзей. Что же он получил в итоге? Ромашку на своей ладони, пару расписных букв «А» на руке Маринетт, нежную улыбку последней. И едкое разочарование. Ничего, кроме осколков несбывшихся надежд и десятков поклонниц-картонок, одной из которых судьба улыбнулась так широко, что вывела заветную метку на коже. Сказки про невероятное счастье рядом с половинкой оказались всего лишь сказками. Адриан устал. Теперь он ничего не хотел и ни о чем не просил. Смеркалось. Отбросив ручку в сторону, он потянулся за снотворным. Первую баночку отец отобрал, зато вторую удалось хорошо спрятать. Едва белые шарики успели растаять на языке горечью, как экран мобильника вспыхнул значком сообщения. Агрест вздернул бровь и открыл SMS. «Сладких снов))» Он хмыкнул. Убрал было телефон в сторону, но рука замерла на полпути. Вздохнул. «Спокойной ночи, Маринетт»