Цитадель

'Round and around I go Я хожу и хожу по кругу Addicted to the numb livin' in the cold Привыкаю к оцепенению, живя в холоде The higher, the lower, the down, down, down То выше, то ниже, ниже, ниже, ниже Sick of being tired and sick Надоело быть уставшим, изможденным And ready for another kind of fix Я уже готов принять иную помощь The damage is damning me down, down, down Разрушение тянет меня вниз, вниз, вниз.

(Adam Lambert — Runnin')

Просто удивительно, насколько тихим и холодным бывает временами этот дом. Агрест-старший медленно, чинно, как подобает его статусу, шел по коридору, в глубокой задумчивости рассматривая фотографии Адриана, украшающие стены. С тех пор, как Аннет отошла в мир иной, непонимание между отцом и сыном возросло многократно, а сейчас и вовсе вышло на финишную прямую, к стадии апофеоза. Игнорировать подобное Габриэль не собирался: найденное недавно снотворное сыграло роль тревожного звонка. Не хватало еще, чтобы Адриан впал в типичный для многих подростков идиотизм и в какой-то момент превысил дозу, ведомый романтизированными представлениями о суициде. Полагаться исключительно на его здравый смысл Агрест-старший не планировал — ему требовалась уверенность, а не эфемерная надежда. Он принял решение серьезно поговорить с отпрыском, следуя тактике не атакующей, но размеренной. Велика вероятность, что последний, уловив в голосе отца повелительные нотки, тут же запротестует, и смысл беседы сойдет на нет. Очередная ссора была бы совершенно ни к месту. Устало потерев переносицу, мужчина остановился перед нужной дверью. Обычно он предпочитал общаться — точнее, давать поручения — либо дистанционно, либо используя Натали в качестве посредника. Но сегодня он позволил ей устроить себе заслуженный выходной, да и разговор предстоял слишком важный, чтобы проводить его не с глазу на глаз. Если только… Пройдя в комнату и оглянувшись вокруг, Габриэль недовольно повел бровью. Верно, Адриана еще не было, хотя уроки в коллеже кончились около часа назад. Пусть у него и свободный от дополнительных занятий день, отчитываться перед отцом все равно необходимо; следует напомнить ему об этом, когда вернется. Взгляд голубых глаз зацепился за рабочий стол, где поверх стопки тетрадей лежал квадратик фотографии. Нахмурившись, Агрест-старший поправил очки и поднял снимок — на нем была запечатлена юная брюнетка, с широкой улыбкой складывающая пальцы в жест «V». Габриэль равнодушно хмыкнул и уже собирался вернуть фото на место, но вдруг замер, принявшись всматриваться в сережки девушки. Скучающее выражение лица вмиг сменилось заинтересованным. Задумавшись, он перевел взгляд на небо в окне, тяжело нависающее над серым городом. Иной раз для достижения стратегического преимущества приходится идти на жертвы; чем весомее конечная цель — тем выше ставки. Однако в данном случае гамбит не подразумевал огромных потерь, а значит, попробовать стоит. Аккуратно положив снимок обратно, мужчина поправил лацканы пиджака и вышел в коридор.

***

-…, а примером резонансной системы могут служить качели. Понимаешь? — Адриан с флегматичным видом перелистнул тетрадь с заметками для проекта. Маринетт молча поморгала несколько секунд, после чего кивнула. — Хорошо, — он слабо улыбнулся и пробежал глазами по документу на экране компьютера. — Еще вопросы есть? Она прикусила губу, сложив пальцы в замок. Несколько темных прядей упали на высокий лоб и заалевшие щеки. — Есть, но не по физике. Адриан чуть нахмурился, цепляясь за каждую черту ее лица внимательным взглядом. Наверняка снова заведет шарманку о метках, черт бы побрал эту жаждущую нежности и патетики девушку. Интересно, можно ли объяснить ей, что соулмейт, как правило, — далеко не единственный человек, с которым жизнь обещает быть довольно сносной? Нет, не-ет. Убеждать ее в последнем Агресту почему-то совершенно не хотелось. — Так спрашивай, не молчи, — он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Сделав глубокий вздох, Маринетт выпалила: — Ты не хочешь поговорить? Он невольно вздрогнул. Постучал пальцами по колену, поджал губы так, что те побелели. Хороший вопрос, ответ интересен и ему самому. Если быть предельно честным, то да. Наверное. Точно. Но Адриан ненавидел размышлять о несчастьях, иглами проходящими сквозь его жизнь. В такие моменты он чувствовал себя отвратительно слабым и жалким, эдаким богатеньким мальчиком, играющего в страдание лишь потому, что веселье несколько наскучило. Стерпеть, в конце концов, можно многое — и смерть матери, и холодность отца, и липкое ощущение, какое испытывали бы сувениры за сервантом, умей они чувствовать. После долгих лет домашнего обучения и абсолютного отсутствия приятелей Адриан привык заниматься рефлексией, анализируя каждые свои действия и мысли. В какой-то момент он, прочитав несколько статей о депрессии, с неприятным удивлением обнаружил в себе полный список ее признаков. Позже Агрест настойчиво гнал прочь мысли об этом, правда, безуспешно. Ему ничего не нужно. Он ничего не хотел. Ни о чем не просил. Точно хренов философ, впавший в атараксию. Бездарная ложь. Де-факто Адриан оставался подростком со слегка расшатанной психикой и склонностью к нытью, пусть и невысказанному. Он терпеть не мог жалость, однако… пожалел бы его кто-нибудь. Чтобы не было презрительно искривленных губ отца, как тогда, несколько лет назад, при виде россыпи порезов на запястье сына. Черт. Парень сжал руки в кулаки, рассердившись. — О чем? — с самым невинным видом поинтересовался он, вмиг справившись с гневом на самого себя. Тот затих, осев внутри углями, хищно мерцающими отголосками пламени. Дюпэн-Чэн замялась. — Ну… Может, тебя что-то беспокоит? Адриан рассказал бы. Маринетт, возможно, молча обняла бы его. Но рассказывать нечего. Болезненная гордость напополам со смутным страхом свивались где-то в районе желудка, ядовито шипели, что стерпеть, в конце концов, можно многое. Кроме, наверное, очередной смерти близкого человека… А ведь геройская жизнь переполнена опасностью, точно чаша Грааля — кровью. Как хорошо, что у него нет близкого человека-супергероя. Небывалая удача. — Беспокоит то, как ты смотришь на меня, — усмехнулся Адриан. — Будто я сейчас поднимусь и спрыгну с крыши. — Это вряд ли, — протянула Маринетт, едва заметно приподняв уголки губ. — Тут такая высота, что ты даже убиться не сможешь по-человечески. Он изумленно посмотрел на нее — и хохотнул, прикрыв лицо ладонью. — Спасибо за предупреждение! Дюпэн-Чэн издала смешок, но спустя мгновение вновь помрачнела. Заметив это, Адриан устало вздохнул и провел рукой по волосам. Предстоящий вопрос он знал наперед. — Насчет соулмейтов… — Нет, — перебил он. — Маринетт, не надо. В ее глазах промелькнуло неприкрытое отчаяние, и он почувствовал, как тлеющие угли внутри него торжествующе вспыхивают, пылают адским пламенем, застилают взор серным дымом. Почему она так жаждет узнать его? Принадлежит к типу девушек, наивно полагающих, что излечить можно всех и каждого, стоит лишь очень постараться? А уж пройти мимо известной модели — и вовсе грех… Адриан стиснул зубы; он едва ли не физически ощущал, как все обрывается внутри, истекало ядом, противоречием и гневом. Он хотел поддаться ей, придушив судорожно извивающуюся гордость и вскинув глаза на страх, что качается над головой дамокловым мечом. Но горло сжимало стальными обручами, память сочилась кровью — Ледибаг то и дело возвращалась со схваток израненная и бесконечно усталая. Гроб из красного дерева, подбитый изнутри белым бархатом. Потускневшая, похожая на резину, кожа матери. Пустое выражение безжизненного лица. Это походило на уроборос. Агрест страстно желал выскрести, наконец, свою жалкую душу — смотри, Мари, вот мои причины. Вмиг одергивал себя, злился на весь чертов мир и продолжал балансировать на краю. Жадно искал повод ненавидеть, не доверять Маринетт, и каждый найденный рушился карточным домиком. А пламя внутри бесновалось, раздирало его в клочья и нещадно жгло метку на ладони. Он задыхался от клубов дыма в легких, черт, сейчас или никогда! Адриан вскочил со стула, упал на колени перед сидящей на кровати Дюпэн-Чэн и сжал ее запястья мертвой хваткой. Девушка широко распахнула свои синие-синие глаза, вздрогнув. — Понимаешь, — сбивчиво проговорил он со странной искрой во взгляде, — Знаешь это чувство, когда что-то… как бы давит и не позволяет сделать то, что хочется? Понимаешь, да? По лицу видно — не понимает. Он выдохнул сквозь сцепленные зубы и резко опрокинул ее на кровать, нависнув сверху. Рука непроизвольно потянулась к девичьей шее. Раскосые, довольно большие для полукровки глаза затуманились от шока. Голос Адриана звенел волнением. — Я объясню, — нервно улыбаясь, сказал он, смыкая пальцы. — Обстоятельства давят примерно вот так, и сопротивляться просто пиздец как… прости, то есть, очень трудно. Понимаешь? — Трудно, — просипела Маринетт, вцепившись в его руки, — но не невозможно. Нечто промелькнуло на ее лице, и Агрест тут же растерянно отпрянул. Если раньше при виде Маринетт хотелось лишь возвести глаза к небу и воскликнуть: «O sancta simplicitas!», то в это мгновение тень Ледибаг проступила сквозь мягкие наивные черты, заострив их уверенностью и стальной непоколебимостью. Девушка села, деловито поправив хвостики, и улыбнулась ему как ни в чем не бывало. — Осталось понять, что это за обстоятельства, — задумчиво произнесла она. Адриан настороженно смотрел на нее исподлобья. — Я же говорила, что не сдамся, — она пожала плечами и, услышав шаги на первом этаже, поднялась. — О, родители вернулись. Я сейчас приду, хорошо? Ответом ей служил смазанный кивок.

***

— Сахар? — предложила мадам Чэн, придвинув к нему фарфоровую вазочку. Адриан вежливо отказался и медленно помешал чай, наблюдая за плавающими лепестками жасмина. Те кружились меланхолично, точно вобрав в себя мудрую неторопливость Востока. — Вам очень повезло найти друг друга так быстро, — мягко улыбнулась женщина, переводя взгляд с Адриана на дочь и обратно. — Я знала соулмейтов, которые встретились только в сорок лет! Маринетт охнула. Агрест отстраненно подумал, что почти завидует тем незадачливым соулмейтам. Сейчас — скорее по привычке, нежели всерьез. — А мы с Сабиной познакомились, когда нам было по двадцать три, — подхватил месье Дюпэн. Родители, оживившись еще больше, принялись вспоминать мелочи, сопутствующие их знакомству, первые брошенные друг другу фразы и взгляды. Парень чуть склонил голову, с удивлением подмечая, какой гармонией пропитана атмосфера пекарни и живущей здесь семьи. И пахло здесь уютом, а не бумагой, в отличие от особняка Агрестов. Бледные губы растянулись в слабой, но умиротворенной улыбке. Может, он совершенно напрасно так усложняет ситуацию? Всю свою жизнь он шел на поводу у отца, и теперь упрямо противился всему, даже собственному счастью — лишь бы не поддаваться. Но стоит ли игра свеч? Маринетт сильна духом, уж точно сильнее его, так, может, стоит довериться ей? Эти мысли занимали Адриана все чаепитие и путь домой. Несмотря на непрерывные размышления, он чувствовал необычайную легкость, словно давно гнетущая его тайна раскрылась — мягко, безболезненно. Даже метка, кажется, не раздражала, монохромные пейзажи не наводили тоску, а встретившая его тишина не давила на сознание. Поправив сумку на плече, парень направился было в свою комнату, но голос отца заставил его замереть. — Адриан. Тон не предвещал ничего хорошего. Впрочем, как и всегда. Агрест-старший спустился на пару ступенек ниже и завел руки за спину. — Где ты был? Адриан едва удержался от невеселого смешка. Серьезно? Неужели ему не хватило вчерашней ссоры? Он же явно не из интереса к сыну спрашивает, так какого черта?.. Но послевкусие тепла тут же оттеснило скептицизм на второй план, уступив место миролюбию. — У соулмейта, — ответил Адриан, с интересом ожидая реакции. Та последовала незамедлительно и безжалостно. — Вот как, — Габриэль скользнул взглядом по коллажу из журнальных страниц на стене. — Ты действительно веришь в эти бредни о метках? Изумление зашило губы невидимыми нитями. Парень лишь глупо моргнул в ответ на столь странное обвинение. Отец же оставался невозмутимым. — Не пойми неправильно. Связь между соулмейтами действительно имеет место быть, но полагаться исключительно на нее предпочитают только недалекие люди. Ты уверен, что можешь предложить своей девушке что-то помимо милого рисунка на коже и абстрактного счастья? — он холодно посмотрел на сына. — Подумай как следует и ответь. Заметь, я имею в виду не внешность и финансы. Адриан промолчал. — У тебя явные проблемы с социализацией, — продолжил Агрест-старший, — даже с общением, хотя я позволил тебе учиться вне дома. Уверен, что сможешь привязать кого-то к себе, а не модельному образу? — Этот модельный образ появился только благодаря тебе, — тихо произнес Адриан. Но ссутуленные плечи и опущенные уголки губ свидетельствовали о безоговорочной капитуляции. Габриэль хмыкнул. — Не моя вина, что ты так и не смог стать личностью. Продолжай довольствоваться малым, мнить себя чем-то большим. И улыбайся — это получается у тебя лучше всего. Он небрежно бросил к ногам сына журнал и, поправив галстук, ушел. Тяжелый хлопок эхом разнесся по залу. Руки обессиленно опустились вдоль тела. Голова словно наполнилась свинцом — настолько тяжелой она казалась. Адриан чувствовал, как кровь дробно приливает к вискам, растекаясь по голове жаром; в груди же было… пусто. Словно сердце ухнуло куда-то вниз, оставив после себя лишь обрывки сосудов. Адриан молча смотрел на обложку журнала, где сиял фарфоровой улыбкой он сам. Таким его видели. Таким его хотели видеть. Улыбайся. Это получается у тебя лучше всего. Знал же. Но надеялся, как последний идиот. Черт… Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем скулы и кожу вокруг глаз пронзило обжигающей болью. Голос смутно знакомый и вкрадчивый. Здравствуй, Фантазм.