Слишком живые

Мирон прижимает его к груди, словно мертвого котёнка, шепчет мольбы о прощении, но Глеб его не слышит. Он бьется в истерике, тщетно шепча что-то про Охру, зубы и боль. Евстигнеев орет что-то за спиной, то и дело встряхивает за плечи, ругает за идиотизм, проклинает. Мирону плевать. У Мирона в руках Глеб, которого он сам чем-то накачал, которого он умудрился развалить изнутри. У Мирона по лицу стекают беспомощные слёзы, вперемешку с убитым молчанием. — Ты, блять, убиваешь его, не видишь?! Голос Вани как сквозь вату. Убиваешь. — Ты думал, что делаешь?! Думал, трахнешь мальчика и уйдёшь просто так?! Безнаказанное светило русрэпа? Глеба выгибает в руках Федорова. Мирон только плачет, касаясь тонких исколотых запястий губами, слепо обводит руками точеные плечи, убирает с желтеющего лица волосы. Мирон плачет, а Глеба бьет в припадке, трясёт безумно. Евстигнеев, кажется, сам зеленеет и тихо спрашивает: — Что ты ему вколол? Так тихо и серьезно, что Мирон замирает, отрешенно гладя трясущуюся грудь Фары. — Что ты, блядь, ему вколол?! — переходит на крик Ваня. — Т-т-тропикамид… — заикаясь, выдавливает Федоров. — У тебя ведь есть ещё, я знаю. Где ты его прячешь?! — рычит Рудбой, встряхивая Мирона и начиная панически бегать по комнате, открывая все ящики. — Где, блять?! Как остановить припадок?! — Никак, — неслышным шепотом выдавливает Фёдоров, вновь потерянно прижимая трясущееся тело к груди. Мирон для себя точно понял — он все отдаст, лишь бы хрупкое тело в руках не пострадало. Он берег его ото всех, а в итоге сломал сам. Фёдоров был знаком с тропикамидовой ломкой. Это когда голова словно раскалывается на куски, а глаза лопаются и безумно болят от давления. Это когда сердце работает в таком ритме, что на один вздох приходится три нервных удара. И это все должно быть с ним, а не с Глебом. — Мелкий… Я тебя люблю. До безумия люблю. Я не хотел делать больно, не хотел тебе вредить… — Мирон шепчет это ему на ухо, едва касаясь губами шеи. — Ты не должен мне этого прощать, просто знай, что для меня нет ничего дороже, чем ты. Мирон его любит. Любит тем самым искренним и чистым значением этого слова, которое вообще есть. Не важно, простит ли его Глеб. Главное — он сам себя не простит. Никогда. Тряска медленно сходит на нет, Глеб, словно он в самом деле слышит слова Окси, успокаивается, а Мирон, прижимая его голову к груди, шепчет одними губами в светловолосую макушку: — Ты молчишь мне в глаза, Я устал рисовать, На закате наши тени издают голоса. Звездопадом уйдя, Нас так мало, хотя Я бежал за твоим запахом как в новый сентябрь. Рудбой так и замирает в дверях, не находя в себе сил зайти внутрь. Он ведь не просто так стоял тут, хотя ещё пять часов назад был в Лондоне. Он приехал сюда ради Окси. С ним тоже любовь смешно пошутила. Он хотел просто быть рядом, но Мирон выбрал Фару. Хотя он даже не выбирал, ведь Ване так и не хватило смелости сказать «я тебя люблю». Ваня боялся ответа. Но теперь он его знает наверняка. Мирон бы ответил «нет». Евстигнееву горечь застилает глаза, но он все еще уверен: ему лучше быть Федорову другом, чем никем. Рудбой делает шаг назад и потерянно сползает спиной по двери, слушая мерный шепот Мирона, полный странной нежности. Шепот, который адресован не ему. Он не питал ненависти к Фаре, нет, наоборот, ему было даже немного жаль ребёнка, ведь деструктивный по своей природе Мирон сломал его внутри. Ваня упирается взглядом в стену, сжимая в руках голову. Все чертовски плохо.