Слишком живые

Евстигнеев открывает незапертую дверь с угрюмым молчанием. Это явно не намекает на хоть что-то хорошее. В квартире накурено, настолько сильно, что сизый дым кружится под потолком, мгновенно улетая в спасительно-открытую дверь. На шум выходит Мирон. Он открывает рот, кажется, собираясь что-то сказать, но не успевает, потому что Охра безжалостно одним чётким ударом вырубает его. Мирон оседает на пол, Ваня колет два кубика успокоительного, чтобы не проснулся хотя бы пару часов. В единственной комнате до неприличия тихо, а если подойти ближе, то становится слышно практически неслышные всхлипы. Он заходит в комнату, разочарованно оглядывая сжавшуюся фигуру Глеба. Выглядит просто хуево. Евстигнеев подходит, вглядываясь в опухшие от слез зеленые глаза и развязывая стянутый ремень. На чужих тонких запястьях остаётся бордовый след. Глеб вываливается ему в руки, судорожно натягивая наконец спущенные доселе до колена штаны и едва слышно выдыхая куда-то в сторону собственного плеча. — Что он сделал? — спрашивает Ваня, касаясь обнаженного торса, украшенного разноцветными синяками. — Не надо, пожалуйста, я боюсь… — как по привычке шепчет Фара, обнимая руками себя самого. — Тихо, успокойся, блять, это я, Ваня Евстигнеев, Охра, не бойся. Рудбой молча покачивает головой, когда Глеб прячется в наброшенной на его плечи Ваниной куртке. — Что он сделал, Глеб? Он тебя… Ваня не договаривает, но все становится ясно. Глеб кивает, пряча лицо и осторожно растирая горло, покрытое синюшными следами от Мироновых пальцев. — Ещё что-то было? — Я не помню, — шепчет парень, кутаясь глубже. — У меня в глазах темно, голова болит очень… Евстигнеев, кажется, даже знает, от чего. Он переворачивает руки, которые изрезаны полосами по запястьям, а чуть выше красуются уродливые гематомы с точкой от неаккуратно сделанного укола. — Ебанный в рот, что ж натворил этот ублюдок… — Что со мной? — спрашивает Глеб, качаясь и теряя равновесие. — Он тебе вколол что-то, может даже хотел как лучше… Походу психостимуляторы какие-то. Миронов не слышит. Он бледнеет, медленно и неотвратимо, вцепляется рукой в обивку дивана, вытирает второй до сих пор потерянно текущие слезы. — Эй, не теряй сознание, слышишь, в себя приди! Евстигнеев начинает паниковать, трясёт его за плечи, но ничего не выходит, Глеб обмякает, а дыхание тяжелеет и тяжелеет, становится шумным, почти хриплым… Возбужденным. — Сука, что это за виагра, блять? — рычит Миронов, но замолкает, вглядываясь в лицо Ване, который держит его за грудки, не давая упасть. У Мелкого глаза пьянеют, а взгляд становится осоловевшим. Они так и смотрят друг другу в глаза: озадаченный Рудбой и накачанный чем-то Глеб, чертовски болезненно выглядящий, но до безумия похотливый. — Ва-аня, Ванечка, мне так плохо, поцелуй меня, Господи, что я несу… Мелкий это даже не говорит — он это стонет, несмело касаясь своей же груди и вздрагивая от прикосновений. Он тянется к Ваниным губам, дышит тяжело-тяжело. — Бля-я-ять, зачем… Я ведь не должен, но с-с-сука… Глеб крышесносный. Абсолютно неадекватный, с мутным взглядом и блуждающими по телу Евстигнеева руками, но крышесносный. Не то чтобы Рудбой хотел этого, но он просто, наверное, до сих пор не понимает, что за херня сейчас творится. Глеб слишком тощий и низкий для того, чтобы завалить двухметровую махину-Евстигнеева на пол, но сейчас почему-то получается, достаточно только всем телом навалиться сверху, толкнув в грудь кулачками. Миронов, сука, везде, целует, расстегивая пуговицы рубашки, тянется губами к шее, стягивает джинсы, вообще творит непонятно что. — Миронов, прекрати, ты придурок, — ругается Ваня, выворачиваясь из его рук. — Ебанные таблетки, — шипит Глеб, откатываясь от Вани в сторону и скручиваясь на полу. Евстигнеев взъерошенный и потный от этой возни, но даже это не мешает ему тяжело смотреть на сжавшегося на паркете парня, прячущего покрасневшие от наркотика глаза. — Все хорошо? Глеб не отвечает. Просто дрожит, обнимая тощие коленки. Евстигнеев подползает к нему ближе, нависая сверху и осторожно пытаясь перевернуть за тонкую талию. — Глеб? — Ваня переходит на шепот, вглядываясь в прикрытые рукой глаза. — Почему я? У Охры на горло давит совесть и сострадание. Фара и так еле живой, обезумевший, и не надо было так грубо с ним обращаться. — Прости, — виновато шепчет Ваня, неловко и робко касаясь вздымающихся рёбер. — Голова сильно болит? — Просто пиздец, как болит, — едва слышно выдыхает парень. Светловолосая голова мягко укладывается на колени Евстигнееву. — Федорова ты, должно быть, теперь ненавидишь? — спрашивает Рудбой, устраиваясь удобнее и облокачиваясь спиной на диван. — Нет… Просто не знаю, что скажу ему, когда он придёт в себя. Я… Боюсь его, наверное. Боюсь, что не смогу просто быть рядом после того, как это все закончится. Боюсь боли и боюсь, что он сломается. — Он и правда может сломаться, — тихо отвечает Ваня. Просто от вранья уже тошно, пусть будет правда, какой бы отвратительной она не была. — Вань, может мне лучше уйти? Сказать, что я решил расстаться с ним сам? В ответ парню становится звенящая тишина, холодная, как пол под спиной Фары. Он чувствует рядом дыхание Евстигнеева, только оно совсем не похоже на человеческое, обдаёт затылок ледяным воздухом, хрипло шумит, рычит. Он поворачивается медленно, чувствуя остывающее в горле дыхание. Вместо Евстигнеева на него смотрит Охра. Охра с его ублюдским оскалом из белоснежных клыков, растянутым до ушей. У него чёрные прорези глаз, спрятанные капюшоном, и совершенно нечеловеческое лицо. Миронов дрожит, отчаянно жмурясь, надеясь лишь на то, что это все сон или последствие той дряни, которую ему вколол Мирон. Но Охра выглядит чертовски настоящим, особенно, когда тянет к парню вполне человеческую руку, оглаживая его подбородок и продолжая вечно ухмыляться. У существа по острым зубам скользит длинный заостренный язык, заставляя Глеба нервно дергаться. — Ваня? — испуганный шепот в качестве ответа находит себе тихо хрипящее «нет». — Знаешь, как это бывает… — шипит Охра, — ты думаешь он сам по себе такой гениальный рэпер? Ты думаешь, он был бы таким, если бы его не развращало его а-а-альтер-эго?.. Его бэ-э-к-мс?.. На его лице сейчас именно она — моя улыбка. — Тебя нет, — выпаливает Фара, заламывая пальцы, — ты просто человек… — Думаешь? Улыбка медленно становится шире, а кончик длинного заострённого языка показывается между зубов. Монстр склоняется над ним, вглядываясь черными глазами в его лицо, а Глеб только тихо скулит, прячась за собственными руками.