Слишком живые

ЛСП заехал просто выпить и покурить травы, чтобы расслабится. Такого он не ждал. Глеб полностью оправдывал свой образ «мертвого рэпера», молча смотря на тёмный экран телефона, лёжа на боку и игнорируя падающие на лицо волосы, которые он обычно ревностно поправлял. — Что ты делаешь? — скептически осведомился Олег, подходя ближе к Фаре и присаживаясь на кровать. Миронов не отвечает, даже не глядя на ЛСП. — Бля, Глеб, ты что? Все нормально? — Ничего теперь уже не нормально, — шепчет парень в ответ, закрывая лицо руками. — Прекрати хандрить, — смешно хмурится ЛСП, убирая с чужого лица падающие волосы. — Что случилось? Рассказывай давай. Фара легко пододвигает к Олегу телефон, который тот берет, разблокирует и начинает читать. На его лице поочередно меняются эмоций двадцать, а когда он дочитывает переписку, если её можно так назвать, замирает минуты на три. — Он не отвечает, — тихо жалуется Глеб. — Странно, что это волнует тебя меньше, чем то, что он тебя изнасиловал и чуть не убил, — отвечает Олег потерянным голосом. — Насколько нужно его любить, чтобы так… Они снова замолкают. — Наверное, я просто его люблю, — выдыхает парень, укрываясь толстовкой и пряча похудевшее лицо. — Где тот самый Глеб, которого я знаю? — мягко улыбается Олег, укладывая руку Миронову на плечо. Олег похож на вечно довольного кота — улыбчивый и весь какой-то мягкий и добрый, и Глебу совесть не позволяет злобно сбросить его руку с плеча. Он же честно пытается поддержать его. — Ты думаешь, он ушёл от тебя, потому что воспринимал тебя только как временную игрушку? — Я боюсь этого больше всего. Боюсь, что на самом деле эти смски никто не читает. Или что ему все равно. — Ты же знаешь, Мирон часто заигрывается. И психоз… К нему просто нельзя привязываться, — разводит руками ЛСП. — Он не такой, — убежденно шепчет Фара. — Он добрый, хороший. Лучший. Я люблю его. А он меня. Он просто пытается как лучше. — Сам себя обманываешь, — тихо покачивает головой Олег, но Глеб слышит. — Я боюсь за Ваню, — признается парень, пряча голову под подушку. — Он любит Мирона, а Фёдоров его — нет. Он же, блять, не подумает о том, что сделает ему больно. Ебучий Оксимирон никогда не думает о том, что говорит. — Джоннибой бы тебе плюсанул за все Мироновские панчи, — улыбается ЛСП. Фара тоже выдает жалкое подобие улыбки, едва приподнимая уголки губ, но глаза так и остаются грустными. — Всегда лыбу давишь? — по-отечески улыбаясь, спрашивает Олег, не надеясь на ответ и сочувствующе потрепав его по голове. — Ты его забудешь и все будет нормально. На, бери вискарь, я разолью.

***

Что может быть ужаснее, чем осознавать, что ты не нужен человеку, которого любишь? Что может быть ужаснее, чем каждый день видеть этого человека, такого до боли знакомого, который никогда не будет улыбаться тебе, потому что ему нужен другой? Ваня знал ответ на этот вопрос. «Ничего». Он сидел на поручне одного из изящных Питерских мостов, вглядываясь в пустоту и дымя сырой от дождя сигаретой. Привычные татуировки на руках казались какими-то начертанными проклятиями. И «сценарий», который был всегда под рукой, оказался неправильным и чересчур трагичным. Ему было очень холодно, но не снаружи, а изнутри. И даже горячий дым в лёгких не спасал. В голове смешались испуг, горечь и полнейшее безразличие к решению, которое он принял. Но другого решения он не видел. Рудбой выронил из пальцев окурок, встал с поручня, раскрыл руки и взлетел. Взлетел, чтобы упасть.

***

Заказать такси из Москвы в Питер было абсолютно нелогично, но идеально подходило едва выпившему и конкретно разбитому парню. Таксист посмотрел на него, как на идиота, а ЛСП ободряюще хлопнул по плечу, криво улыбнулся и пожелал удачи. Выехал Миронов в пять утра, почти сразу после приезда Олега, а в Питере был спустя долгих семнадцать часов тягомотной езды. Поздним вечером он, уже изрядно продрогший и мокрый, мялся около парадной, не зная что сейчас скажет Мирон, и что нужно сказать ему самому. И наконец понял, что хуже уже не сделать. Зашёл внутрь и, поднявшись на третий этаж, решительно позвонил в звонок. Дверь тягуче заскрипела, открываясь, а на пороге застыл потерявший дар речи Мирон. — Я уже писал тебе это, но теперь приехал сказать лично, — шмыгает мокрым от простуды носом Фара. — Я не могу без тебя жить ни секунды. Ты говорил, что убиваешь меня, пока ты рядом, но это неправда. Больше всего ты меня убиваешь тогда, когда тебя нет. И ещё… Он из-под капюшона смотрит на Федорова огромными мокрыми от невыплаканных слез, скопившихся тяжелой влагой. — Я люблю тебя. Он обнимает Мирона, растягивая неловкими пальцами его домашнюю футболку, выдыхая в плечо и чувствуя ладонь, поглаживающую его блодинистый затылок. Губы мягко касаются чужих до безумия родных губ, но отвлекает короткий телефонный звонок. Мирон бледнеет, становясь в цвет белому совдеповскому потолку. — Ваня…