Слишком живые

Мирон не спал. Не спал уже которые сутки, сидя в палате Евстигнеева. Многочисленные переломы, обширное внутреннее кровотечение от ударов, гематомы. Кома. Врачи говорят, выжил чудом. Он отдал врачу тридцать тысяч, за возможность находится в реанимации постоянно. А когда увидел Евстигнеева — упал на колени около его кровати и молча уткнулся ему в плечо, сжимая обмякшую руку. И затрясся, пуская бессмысленные слёзы. Бессмысленные, потому что ничто не спасёт ситуацию. Глеб сначала пытался успокоить Федорова, а потом просто сел на пол, привалившись к кровати и вытянув ноги, позволив Мирону уснуть на его коленях, продолжая держать Ванины пальцы. Фара поддерживал его, как мог. Съездил домой, чтобы забрать его и свои вещи, спал рядом и таскал кофе и сэндвичи из соседней кофейни. Фёдоров стал до безумия молчаливым. Молча сжимал костяшки пальцев безвольной руки, подносил к губам, легко целовал. Глеб не ревновал, это было бы абсурдно. Через два дня появился Порчи, взъерошенный, и попытался увезти Мирона домой. Ничего не вышло. Он получил в ответ истерику, начало которой Фара не видел, а конец был криками Мирона о том, что если бы он не был таким ублюдком, то с Рудбоем все было бы хорошо. Разъяренный Мирон даже ударил несколько раз по белой больничной стене, разбив в ничто костяшки и вывихнув палец. Штукатурка треснула в нескольких местах. Виера уехал ни с чем, разве что уставший и расстроенный. — Мир, поспи, — почти неслышно просит Глеб, шепча ему в самое ухо и мягко обнимая за шею. — Как ты думаешь, ему больно? — шепотом спрашивает в ответ Фёдоров, запуская пальцы в светлые пряди. — Тебе было бы больно, если бы я тебя не любил? — Чертовски больно, — выдыхает в ответ парень, прижимаясь щекой к его ладони. — Это ведь я виноват, — добавляет Фёдоров. — Но я просто не мог… А если бы я выбрал его? — Не знаю, Мир. Я бы был разбит, наверное. Как он. Или хуже. — Знаешь, а на сцене ты не такой, — тихо говорит Мирон, устало укладывая голову на колени парню и с силой потирая покрасневшие от недосыпа глаза. Они сидят на лавочке перед дверью больницы, куда Глеб впервые смог вытащить Федорова, предложив покурить. Мирон залезает с ногами, обнимая себя самого руками и плотнее кутаясь в пуховик, пряча нос в той самой синей фирменной куртке из клипа «скр-скр» Миронова. Холодный январский воздух леденит кончики пальцев Мелкого, и, пока тот дышит на них, в безуспешной попытке отогреть, Янович заботливо берет их и прячет в собственные тёплые карманы. — Пока вы с Порчи ссорились, я тут текст написал, — нелепо смущаясь, говорит Глеб. — Давай, — тихо просит Мирон. — Прочитай. Парень чуть краснеет, начитает медленно еле заметно похлопывать по свободному месту на коленке, задавая ритм, и тихо пропевать, нежели читать: — Я найду тебя там, где цветет туман. Чтоб почти, как раньше вместе засыпать. Я избавлюсь от мучений до утра. Мир не рухнет, просто меньше на торчках. — Мне нравится, — мягко улыбается Фёдоров. — Красиво. На самом деле все это, даже куплет, просто ради того, чтобы вывести Мирона из состояния глубокой апатии, и, кажется, получается, поэтому момент нельзя упускать. Фара наклоняется, мягко, нежно касаясь губ, утягивая в ненавязчивый поцелуй. Фёдоров отвечает, переходит на шею парня, оставляя на ней невесомые касания тонких губ, заставляя того тяжело задышать и просяще коснуться запястий Мирона. Мужчина реагирует быстро, утыкается носом Глебу в ямку за ухом, запускает холодные с мороза руки под куртку и футболку под ней, обводя пресс и обнимая за талию. Глеб чуть дергается от холода пальцев, но потом привыкает и послушно меняет позицию, оказываясь лёжа сверху на Мироне, продолжая глубоко целовать. Через пару минут неторопливого поцелуя Фёдоров расстёгивает узкие джинсы парня, не снимая, а лишь чуть приспуская, холодно, все-таки. Им плевать, что они на улице, на лавочке, все равно уже глубокая ночь, и никто не зайдёт. Мирон осторожно обводит ягодицы парня руками, пока тот расстёгивает на нем самом штаны. Мягко вводит два пальца, растягивая, пока Глеб чуть морщится и пытается бороться с неприятными ощущениями. И уже секунд через тридцать Миронов отводит руку Федорова, убирая её, и начинает насаживаться. — Мелкий, не торопись, ты не готов ещё, — шепчет Мирон ему в самое ухо, останавливая. — Мир, все хорошо, — нетерпеливо выдыхает парень в ответ. Он опускается неловко, периодически останавливаясь, неумело, но старательно, а когда насаживается до конца, закусывает нижнюю губу. Выглядит до ужаса красиво. Мирон даёт ему привыкнуть, притягивая к себе, заставляя лечь грудью, чувствуя тонкие кости даже сквозь ворох одежды, но не целуя, а глядя в глаза и пропуская белые пряди сквозь пальцы. Глеб начинает двигаться, продолжая кусать губу до крови, потому что все ещё немного больно, но и приятно безумно. Вокруг холод, а им тепло, не горячо, а именно тепло. Горячо, это когда искры перед глазами, багровые засосы, укусы по всему телу. Это у них уже было. А теперь тепло. И спокойно как-то. — Мелкий… Парень запрокидывает голову. Их пальцы переплетаются в замок, и Миронов тихо-тихо стонет. Они кончают практически одновременно, теряя размеренность дыхания. Глеб быстро натягивает штаны, Мирон тоже поправляется и аккуратно тянет на себя парня, обнимая того и прижимая к себе крепко-крепко. — Теперь ты наконец поспишь? — тихо просит Фара. — Я обещаю, что буду смотреть за Ваней, и, если он очнётся, первым делом разбужу тебя. — Я не могу спать, пока чувствую себя виноватым в том, что он с собой сделал, — качает головой Мирон. — Ради меня, — настойчиво повторяет парень. — И ради него. — Ради вас, — выдыхает Федоров, вновь устраиваясь на коленях у Глеба и закрывая глаза.