Слишком живые

Фара открывает глаза ещё до того, как хлопает калитка и дрожит весь забор вокруг территории больницы. Первыми он замечает виноватые глаза Виеры, не сразу со сна понимает, что происходит, но потом видит прямо перед собой сурового мужчину, беспрецедентно сдергивающего Мирона с Глебовых колен. Мамай — это не Порчи, и не «Мир, пожалуйста», Мамай — это «ебать тебя коленом, встань!» и «поднимайся, нахуй». Настолько зло и сурово, что Миронов тоже вскакивает, когда Федорова поднимают за шкирку и тащат в сторону выхода. — Илья, сука, руки убери!!! — рявкает очнувшийся наконец Мирон. Грубый толчок в грудь, и рэпер на свободе. Только Илья не хлипкий Порчи, который, не добившись цели, уедет просто так. Илья — это ощутимая пощечина Миру по лицу, на которую тот мгновенно отвечает, заехав по лицу кулаком. Порчи забегает в калитку, Глеб немедленно выскакивает рядом с Мироном, и оба вклиниваются в центр, пытаясь разнять мужчин, мертвой хваткой вцепившихся друг в друга. Попытка оказывается удачной. Порчи держит Мамая под локти, а Фара по-детски берет Мирона за рукав, просяще качая головой. — Мир, не надо, — очень тихо просит парень. — Не переживай, Мелкий, — сплевывая кровью из разбитой губы, отвечает рэпер и, уже Мамаю, шипит: — Какого черта ты творишь? — Объясняю спокойно и по-хорошему. Ты чуть не убил этого парня, — тычок длинным пальцем в сторону Глеба, — из-за тебя чуть не убился тот парень, — тычок им же в сторону здания больницы, — не спишь, не жрешь, не контролируешь приступы. Я, как твой коллега и друг, не вижу иного выхода, кроме как отвести тебя к врачу, а потом домой, минимум на неделю, — рассудительно и сурового высказывает Илья. — Не надо, — подаёт голос Глеб. — Пока с ним я — все будет хорошо. — Ага, хорошо! Он ещё раз тебя выебет?! — резко рявкает Мамай. — Не смей, сука, с ним так разговаривать, — цедит сквозь зубы Фёдоров. Он говорит это такой интонацией, что сразу становится понятно — ещё слово, и придётся ебашить отсюда как можно быстрее. Порчи предусмотрительно тянет Илью за руку в сторону выхода, когда тот озлобленно завещает: — Я ещё вернусь. Фара привстает на мысочки, мягко вытирая кровь с чужой губы кончиками пальцев и повинуясь прижимающим его к себе рукам. — Почему ты не дал мне ему въебать как следует? — раздраженно шипит Фёдоров. — Какого хуя он вообще так с тобой разговаривает? — Все хорошо, Мирон, не злись, пожалуйста, — быстро бормочет парень, повисая у мужчины на шее и прижимаясь к чужой груди ухом. — Пошли к Ване. Евстигнеев выглядит так себе, как и был, бледный, покрытый синяками и мелкими звёздочками лопнувших сосудов, едва живой. И действует Ваня на Мирона успокаивающе. Он мгновенно опускается рядом, утыкаясь лбом лежащему в плечо. Мирона жалко. Он какой-то весь постаревший, уставший, посеревший даже. А ведь Глеб всю жизнь думал, что любить двух человек одновременно невозможно. А глядя на Мирона понимает — можно, хоть и трудно. Только любит он по-разному. Миронова — горячо и безумно, вечно готовясь прятать в объятиях, скрывать ото всех, спасать, целовать. А Ваню — тихо и незаметно, потому что Ваня всегда помогает, потому что ближе-то и не найти никого, потому что Ваня всегда рядом, и как так, что вдруг нет? Точнее он и сейчас рядом, но сейчас это только бесчувственное тело, оставляющее призрачную надежду на возвращение того, что Мирон в Ване любил больше всего. На возвращение души. Фара мягко улыбается такой простой Мироновой нежности по отношению к Рудбою. И вправду, если бы Глеб не мешал, татуированный парень мог бы стать самой надежной опорой, которая была бы у Федорова в жизни. — Мир, я за кофе в кофейню напротив, — тихо шепчет Глеб ему в самое ухо, оставляя напоследок лёгкий поцелуй куда-то в скулу. — Я тебя люблю, Мелкий. Миронов только продолжает улыбаться. Эту улыбку он выносит из палаты, чуть не врезаясь в медсестру по пути, несёт по прибольничной территории. Делает пару спокойных шагов по заснеженному асфальтовому полотну дороги. Визг шин, гудок, хлопья снега в лицо, шум, яркий свет прямо в глаза, удар, едва ощутимая боль, мимолетная улыбка Мирона, темнота.

***

Резкий укол в области сердца подрывает Мирона с места и заставляет выбежать на улицу. Он ни черта не понимает, но сердцем чувствует, что произошло. Ему плевать на разбитый о ближайший столб автомобиль, истекающего кровью водителя. Он видит хрупкую фигурку, распластавшуюся на асфальте в снегу. Мирон подбегает, не слыша ни звука, в ушах оглушающая пустота, врачи бегут из больницы к месту происшествия. А у его Мелкого застыла на губах чертовски красивая улыбка. Застыла теперь уже навсегда. Мирон даже не плачет. Застывает, не понимая, что происходит, с Глебом в руках, напряженно вглядываясь в пустоту. Слышит бешеный писк аппаратуры из окна палаты Евстигнеева, а потом начинается ад. Его оттаскивают от Фары, тащат в больницу, где он, полностью отрешенный, тащится в сторону палаты и видит открывшего глаза Ваню, слабо улыбающегося ему. И тихо, словно бы его сейчас подгоняет кто-то светловолосый, говорит: — Вань, я тебя люблю.

***

У Мирона такой вечерний ритуал — смотреть фотки Мелкого на телефоне. Просто чтобы не забывать. — Прежде чем я очнулся, я почувствовал, словно за меня кто-то душу отдал, — рассказывает Евстигнеев, укладывая голову Мирону на плечо и глядя на экран, откуда на него смотрит совсем молодой беленький парнишка. — Это был он, — горько усмехаясь отвечает Мирон. — Знаешь, мне кажется, мы до сих пор с ним, — шепчет Ваня. Федоров не отвечает долго, с минуту, а потом утирает горькие слезы и, целуя Рудбоя в макушку, говорит: — Для него мы теперь слишком живые.