Только не умирай...

Очередные съемки… Очередной гость… Я уже не могу отличить один эфир от другого, ведь каждый раз: толпа людей, язвительные подколы Пашки (сколько уже можно объяснять, что не создан я для гомосексуализма) — надоело… Хочется иногда просто заорать в голос: «Сколько можно?!», но я не делаю этого, потому что понимаю — от таких реакций насмешки только усилятся. А самое интересное то, что Антону как будто наплевать. И как у него это получается? Иногда даже сам подколет меня, типа: «Ну что, любимый мой, к тебе сегодня или у меня перекантуемся?» Обычно в ответ я стараюсь подыгрывать, выбирая, в большинстве случаев, второй вариант, но я ведь понимаю, что это — шутка и не больше. Вопрос в том, понимает ли это Антон? Просто на протяжение всех съемок «Импровизации» начинает казаться, что подколы ему даже нравятся, и это очень сильно меня настораживает. Мои странные подозрения только усилились после того, как он зачем-то остался мне помочь в поиске моих ключей от квартиры. А дальше случилось то, чего я никак не мог ожидать…  — Арс, ты точно их в гримерке оставил? — услышал я голос Антона, который в это время лазил кверху задом около дивана, пытаясь всмотреться в щелку между диваном и полом. — Если бы я помнил, где я их точно оставил, то уже давно был бы дома, — ответил с насмешкой я. — Черт, надоело, я уже все коленки ободрал, — ответил двусмысленной фразой Антон. Да, если честно, и я уже порядком задолбался, ведь мы облазили всю площадку вплоть до толчка, но ключей не было нигде. Мне начало казаться, что это — очередной тупой розыгрыш нашего шипперского трио в составе Позова, Матвиенко и Воли, но даже если это было так, то в этот раз слишком жестоко. Я был сильно уставшим и злым. В итоге я позвал Антона, сказав, что продолжать поиски — бесполезно, если, конечно, не хотим здесь до утра проторчать. — А я и не против, — ответил Антон, выходя из гримёрки, улыбаясь в 32 зуба. — Зато я против, — с плохо скрываемым раздражением ответил я, — пойдем на диван, сядем и решим, что дальше делать. Сев на диван, я вспомнил, что забыл спросить у Антона главное: какого хрена он предпочёл остаться здесь и искать ключи, если мог спокойно пойти домой и уже спать, нежась в теплой кровати. — Антон, у меня к тебе очень логичный, в данной ситуации, вопрос, — начал я, — тебе делать что ли нечего? Ты че здесь торчишь? Время — ночь. — Лучше бы «спасибо» сказал, — буркнул себе под нос Антон, — может мне резко захотелось в 2 часа ночи поискать ключи, всякое бывает, знаешь ли? «Как всегда в своем репертуаре», — подумал я. «А если серьезно?» — я не собирался отставать. — А если серьезно… — было видно, как Антон сконфузился, — если серьезно, то я хотел поговорить с тобой кое о чем. —  А завтра мы не могли бы поговорить? — ответил я, почти зевая. — Нет! — резко ответил Антон, и мне почему-то внезапно расхотелось спать. Антон сидел, потупив взгляд. Я же испытывающе ждал, когда он начнет свой разговор. Проходили минуты, а он только открывал рот, но потом передумывал, словно забывал слова. Наконец, мне это надоело, и я, не вытерпев, рявкнул: «Бля, да скажи ты уже, сколько можно?!» — Ты мне нравишься, — эти слова прозвучали практически одновременно с моими, поэтому, подумав, что я плохо расслышал, переспросил: «Я тебе что…?» — Да, ты правильно услышал. Да, ты мне н-р-а-в-и-ш-ь-с-я, — последнее слово было произнесено по буквам. Наступила пауза. Очень долгая пауза, длившаяся минуты 4. Наконец Антон заговорил: — Ну скажи уже что-нибудь. Я не мог сказать ни слова, только думал, бешено думал: значит, все подозрения оказались правдой. Вскочив с дивана, я сказал, что переночую в гостинице, схватил куртку и быстро вышел из съемочного павильона, Антон за мной не пошел, чему я был очень рад. Тогда я еще не знал, что это будет только начало истории…