Только не умирай...

… Привет, — немного дрожащим от волнения голосом отвечаю я. Прошло почти две минуты, а я так и стоял, облокотившись на дверь и уставившись в пол. Конечно, иногда я поднимал глаза, но тут же опускал, потому что сразу встречался с пристальным взглядом Антона. Он же просто смотрел на меня, не выражая своим лицом ровным счетом — ничего. В его глазах не читалась ни злость, ни обида, ни радость, наконец…нет, не было НИЧЕГО. — Черт, да мужик ты или нет? Спроси хотя бы как самочувствие, начни разговор! — ругал я мысленно сам себя. Но меня опередили… — Так и будешь там стоять? — интересуется Антон, не отрывая от меня взгляда. — Эм, нет, прости, просто не знаю, как начать… Я присяду? — спрашиваю я, кивнув в сторону соседней койки. — Если хочешь, конечно. — немного недоверчиво ответил Антон. Оттого, что я сел на кровать, мало что изменилось — молчание продолжалось. Нет, пора с этим завязывать. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я, и волна вины вновь начала постепенно подниматься во мне, заставляя нервно сглотнуть. Антон улыбнулся одним уголком рта, слегка усмехаясь. Да что с ним не так? — проносится у меня в голове, — почему он продолжает улыбаться в таком состоянии? Но поразмыслив, понимаю — в этом весь Шаст — улыбается даже тогда, когда другой бы плакал. — Нууу, — Антон как-будто задумывается, направляя взгляд к окну, — если сравнивать с тем, каким я был неделю назад, то гадко, а если с тем, каким был вчера, то довольно неплохо. После этого он поворачивается ко мне лицом и, со все той же усмешкой, спрашивает: — А ты как? Как я?! Я ошарашенно смотрю на него, не понимая, то ли он прикалывается, то ли голову сильно повредил. — В смысле, как я? — спрашиваю я, не сводя с него глаз, в которых читается лишь недоумение. — В прямом, разве странно спрашивать у человека, как он себя чувствует? — вот черт — он до сих пор ухмыляется. — Да так…нормально, — медленно отвечаю я, хотя прекрасно осознаю, что мне еще далеко до этого состояния. Я вновь посмотрел на Антона, потом взгляд опустился на его ногу, загипсованную и зафиксированную в одном положении, на катетер, на ссадины и синяки, и…я понимаю, что больше не могу держать в себе то, что давно пора сказать ему — я виноват перед ним. — Послушай, — начинаю я, пододвинувшись ближе к Антону, — я понимаю, что в том, что с тобой случилось, есть моя вина. Надо было тогда остаться с тобой и просто поговорить, но нет — я сбежал, оставил тебя там одного и, черт возьми, — я позволил этому случиться. Если бы, если бы я только знал, Шаст, я бы остался, честно остался. Ты просто знай — я помогу тебе, ты выздоровеешь, и мы вместе поедем на съемки. Помнишь? Мы ведь всегда ехали рядом, обгоняя друг друга, а тот, кому не везло, должен был выйти на шокеры, ты помнишь Шаст? Я ждал, ждал реакции Антона. Я был уверен, что он думает о том, что мне ответить, потому что теперь он не смотрел на меня, теперь Антон сидел, устремив свой взгляд на загипсованную ногу. По его лицу опять невозможно было понять, о чем он думает. — Хорошо, — наконец-то ответил он. — Что хорошо? — не совсем поняв его ответа, переспросил я. — Ты поможешь мне выздороветь…а потом мы вместе поедем на съемки. Хорошо.— опять повторил это слово Антон. — То есть ты не злишься на меня? — я не понимал, почему он так спокойно себя ведет. — А есть смысл? Вернуть назад уже ничего нельзя, а тогда, убежав, ты сделал мне одолжение в каком-то плане — дал понять, что свои чувства иногда лучше держать при себе. Я не виню тебя, и ты не смей себя винить. Скользкую дорогу ты высушить не мог и вообще…а хотя неважно, — Антон закрыл глаза, откинувшись на подушку. Так он лежал минут пять. Все это время я сидел рядом, обдумывая его слова. Мои мысли прервал голос Антона: — Кстати спасибо, что маму успокоил, она приходила и рассказала, что ты с ней ночью сидел, когда меня только привезли. И еще, спасибо, что вообще пришел после того…случая, — он говорил это все также лежа на подушке, с закрытыми глазами. — Нуу, я просто увидел, что ей тяжело, вот и решил успокоить. Женщины — ранимые создания, знаешь ли, — мне было очень неловко принимать благодарность от Антона, ведь я все равно ощущал вину. Антон сначала улыбнулся, как умел делать только он, а потом, вздохнув, ответил: — Не знаю и не стремлюсь узнать. Я боялся начинать тему нашей беседы, но ситуация вынуждала. — Слушай, насчет того, что произошло…я думаю, пока что не самый лучший вариант — обсуждать это. Давай, как выйдешь из больницы, так и обсудим все. Обещаю — не сбегу, — гениально, просто гениально начать разговор, который ты много раз репетировал, и в результате резко завалить его на «потом». — Да не парься, приставать больше не буду — гея из гомофоба сделать довольно сложно. — Я не гомофоб и никогда им не был. — вырвалось у меня. Ну вот кто тебя за язык тянул? — тут же пронеслось в голове. Антон сделал удивленное лицо и уставился на меня. Так, надо выбираться из этих дебрей. — Ну то есть я не то чтобы не гомофоб, я…я, — да уж, запутал еще больше, — я просто человек, который…не хочет принимать, — какой же бред я несу…  — Ахахахахахах, — мою несвязную речь прерывает смех Антона. Сначала я постыдно опускаю глаза, но потом меня тоже начинает пробирать смех из-за глупо сложившейся ситуации. Как же хорошо вновь смеяться с ним, так беззаботно и легко становится на душе, как будто все тяготы рухнули в глубокую пропасть. На шум прибегают две медсестры, одна из которых — наша старая знакомая Ксения. Но увидев, что мы смеемся, обе, улыбаясь, выходят.  — Боже, хватит, — сквозь слезы говорю я, — у меня уже живот болит. — А у меня не только живот — все тело болит, — отвечает также, пытаясь остановить смех, Антон. Наконец, нам удается остановиться, и я решаю все же сказать хоть что-нибудь. — Давай завтра поговорим, а то трудный день выдался и у тебя, и у меня, — предлагаю я Антону. — Окей, — соглашается Антон, все еще улыбаясь, — но завтра ты выскажешься ясно и четко. Я киваю. И тут меня охватывает желание обнять Антона. Я встаю и подхожу к его кровати. Тот смотрит на меня непонимающим взглядом, явно не догадываясь о моих намерениях.  — Эй, Арс, ты… — он не успевает договорить, потому что я уже заключил его в объятья, некрепкие, конечно, он ведь только что отошел. — Я рад, что ты очнулся, — говорю я ему, и это — чистая правда. — Ну мы же договорились до завтра, — улыбаясь, говорит Антон. — А, ну до завтра, так до завтра, — ухмыляясь, я начинаю отстраняться от него, но мне что-то мешает. Его рука сжимает мой пиджак и не позволяет выпрямиться. В итоге, я вновь оказываюсь прижатым к Антону. Сейчас задаю себе только один вопрос: «Где-то отвращение, которое я испытывал, видя обнимающихся мужчин, а уж тем более, если обнимали меня?». Но, по правде говоря, этот вопрос мучает меня недолго, потому что Антон вновь заговорил: — Мне кажется, что на завтра уже нечего оставлять, — усмехается Антон. И я, кажется, думаю также, хотя нет…есть еще много вопросов, которые я хочу задать скорее сам себе, а не Антону. — Так все, хватит телячьих нежностей, тебе спать надо, я пока с тобой посижу, как заснешь — уйду, — отстраняясь, говорю я ему. *** Не ушел. На часах — час ночи, Антон заснул еще в одиннадцать вечера, а я лежу на соседней койке и пытаюсь осмыслить то, что произошло между мной и Антоном в этой палате, но…пока что не могу. Уже засыпая под равномерное дыхание Антона, я понимаю, что как раньше уже точно не будет никогда. Но об этом мы будем думать завтра…