Мгновение ледяной вечности | ᴀ ᴍᴏᴍᴇɴᴛ ᴏꜰ ɪᴄʏ ᴇᴛᴇʀɴɪᴛʏ

      Темнеет. Солнце в последнюю минуту успевает осветить всё багровым светом и покорно уступает место королеве ночи. Это время сейчас принадлежит только ей, всегда принадлежало и будет принадлежать ещё целую вечность. Вечность — это подходящее слово для того, кому кажется, что он живёт слишком долго и слишком мучительно?       Аколла усердно размышляет об этом вот уже, кажется, целое столетие, иначе и не скажешь. Для того, кто чувствует себя брошенным в этом мире, время так и идёт: медленно, мучительно и нарочито растянуто. Изощрённо издеваясь над своей жертвой, выброшенной на самый обрыв судьбы, оно превращает всё её существование в один большой одиночный акт насилия.       Сегодня Аколла тоже одна. Молча, скрутившись в сжатый от холода клубок, лежит в углу своей мрачной камеры, расположенной в самой дальней части тюрьмы Белль Рив. Там практически нет света. Пробраться в это гиблое место может всего лишь один несчастный луч, и он отнюдь не рад своей участи — каждый день быть напарником брошенному существу в углу.       Аколлу не покидает мысль замуровать окно в стене и избавить своего нежеланного «напарника по умолчанию» от страданий. Кажется, она думает об этом с первого дня пребывания здесь. Счёт времени для неё потерян уже очень давно.       Пять последних дней рождения Аколла встретила, находясь в заключении. Можно было сказать, жизнь только начинается, но случай не тот. За годы, проведённые в четырех стенах, изменилось многое. Постепенно утратились столь значимые для неё чувства, воспоминания отодвинулись на дальние затворки памяти, а разум наполнился фантазиями о другой реальности, более спокойной и размеренной. Губительная пустота заполонила всё, и мрак вонючей гнилой камеры пропитал каждую клетку её замерзшего тела, извратив само понимание жизни.       Холод стал ей напарником далеко в ускользающем от разума прошлом. Он — непокорный спутник и единственный подлый друг, способный в любой момент нанести удар со спины. Подобный союз губителен, и Аколла балансирует прямо на грани его завершения, стараясь сохранить остатки собственного «я». Её попытки сопротивления в большинстве случаев оканчиваются поражением, безмолвной капитуляций обратно во мрак.       Ежедневное напоминание обо всех неудачах Аколлы скрыто в глубоких тенях тюремной камеры. Каждый сантиметр этой каморки покрыт толстым слоем обжигающе холодного льда, сравнимым со льдами на Энцеладе. Час в такой камере для человека смертелен, но Аколла не принадлежит к homo sapiens. Она — продукт неправильной готовки, погрешность эволюции человечества, периодически подкидывающей генетические сюрпризы. Она олицетворяет всё несовершенство природы, и, кажется, та сознательно выбросила её в совершенный с виду мир.       Аколла шагнула в жизнь, неся в себе удивительную способность превращать материю в кристально чистый и нерушимо прочный лёд. Табличку «производственный брак» родители повесили на девочку ещё в роддоме, отказавшись от неё. Проведя несчастливое детство в разных детских приютах, справляться с судьбой она решила по-своему. Взрослая жизнь не сулила приятных моментов тому, кто ступил на дорогу изломленным. Путь был извилистым, долгим и мрачным и в итоге привёл в эту камеру, где время теперь тянулось вечно. Смирение наступило не сразу. Аколле хотелось выть, царапать стены, проделать дыру и наполнить всё солнечным светом, но день методично сменял день, а пустота обступала со всех сторон. Трансформация, как язва, распространилась не только на дух, но и на плоть, превратив Аколлу в оторванное от нормальной жизни создание. Исхудавшее и болезненное на вид.       Больше всего в жизни она ненавидела быть с кем-то, но судьба разыграла свою карту, и с тех пор одиночество вселяло в неё неподдельно дикий животный страх. Оставаться одной долгое время было мучительно. Муки сменили ночные кошмары, ставшие в скором времени чем-то привычным, от чего не становилось легче. Пустота практически поработила её сознание, просочившись в самые сокровенные глубины, отбросив в беспамятство всё, что было дорого, всё, что могло хоть немного согреть её ледяную сущность.       Когда срок заключения перевалил за два года, произошёл небольшой инцидент. Запланированная раньше других в списке кормёжка случалась рано утром, когда первый луч только-только проникал в камеру Аколлы. То, что едва ли можно было назвать пищей, ей всегда приносил один и тот же рослый, упитанный чурбан. Своими потными массивными лапами он резко проталкивал поднос через специальное отверстие под дверь, браня при этом всё живое, и иногда безуспешно пытался заговорить с Аколлой.       В то раннее обходное утро он почему-то снова понёс полную чушь. Минут пять выдавливал из себя речь о необходимости убивать всех, кто прогнивает здесь оставшуюся жизнь, прислонившись мордой к наглухо запечатанному окну в двери. Отголоски его рявканья доносились до Аколлы сквозь завесу привычно пронзающего холода. Этот действующий на нервы монолог следовало поскорей прекратить.       Одним резким движением она достигла двери и медленно подула на неё, оставив россыпь ледяных узоров. Издав звук, похожий на предсмертный вопль свиньи, обожжённый холодом охранник резко распахнул окно, и яркий коридорный свет нагло озарил половину камеры. Аколла не тронулась с места, лишь инстинктивно отвернула лицо и медленно направилась к теневой части. Охранник изо всех надрывал голосовые связки, выкрикивая угрозы и оскорбления, когда она наконец приспособилась к свету и аккуратно повернулась лицом к источнику воплей. Увиденное его не обрадовало.       С тех пор Аколла прослыла жутким созданием, чьи зрачки утратили цвет и форму, а некогда смуглая кожа обрела трупный оттенок. Никто из персонала больше не открывал двери её камеры и не впускал свет без крайней необходимости. Посещения сократились до минимума, разговоры исчезли вовсе. Так прошли дни, месяцы, годы, а в разуме Аколлы медленно расползалась парализующая мгла.