Мгновение ледяной вечности | ᴀ ᴍᴏᴍᴇɴᴛ ᴏꜰ ɪᴄʏ ᴇᴛᴇʀɴɪᴛʏ

      — Руки за голову, глаза закрыть, рот зажать! — злобно воет охранник.       Сегодня он другой. Новый. Незнакомый.       — Живо, мать твою, уродливое создание!       Она знает: ещё секунда — и он пустит огонь в камеру. Они уже так делали однажды, когда Аколла оказала сопротивление при попытке взять образцы её ДНКа для вживления какого-то датчика. Она предпочитает обходить огонь стороной. Он слишком яркий и слишком непредсказуемый, но сейчас другого выбора нет, и Аколла с точностью выполняет все приказы, принимая нужное положение.       — Послушный уродец. Мне нравятся такие.       Да, извращенцу, похоже, по душе доминировать и унижать всех, кто положением ниже его. При этом визгливый кусок дерьма прекрасно понимает, что при иных обстоятельствах он уже бы превратился в груду ледяных кристаллов. Несомненно, его греет мысль о собственном превосходстве над этим жалким существом, стоящим в нелепой позе перед ним. Она так и чувствует его грязный взгляд на себе, ощущает всеми органами чувств. Мерзко.       — Семь шагов вперёд, медленно. Затем встать. Выполняй.       Аколла неохотно выполняет. Сторожила тщательно осматривает её со всех сторон, а она понятия не имеет, что будет дальше. Её выведут за пределы камеры? Куда? На смерть? В другую камеру? Там не будет света? Все вопросы внезапно прерываются резким лязгом стали и мощным толчком в лицо.       — Видело бы ты себя. — Охранник заливается диким самодовольным хохотом, а по камере вновь проносится звук металла. — Чудище.       Если бы кто-то в этот момент распахнул дверь камеры, то стал бы невольным свидетелем не самого приятного зрелища. На Аколлу только что нацепили «костюм смертника» — специально подготовленные приспособления для конвоирования заключенного на казнь. Она уже знает, что на ней надето: маска с единственным отверстием для носа, в которой рот плотно прижимает сталь, а отверстия для глаз отсутствуют. На верхних конечностях плотно застегнуты тяжеленные фиксаторы рук. В них невозможно даже пошевелить пальцем. Минута — и руки уже сводит судорогой.       — Я сам это дерьмо придумал. Нравится? Вперёд десять шагов! — воет охранник, грубо толкая пленницу в спину.       Двери камеры со скрипом открываются, и Аколла послушно шагает вперёд. Она не успевает сделать лишних движений за пределами камеры, когда на последнем шаге её резко хватают за плечи. Тут же чувствует дикую боль в руках, кажется, будто они застыли и вот-вот треснут на миллионы кусочков. Молчаливые сторожки грубо прикручивают фиксаторы кистей к передвижной деревянной стене. От такой резкой боли Аколла заморозила бы к чертям все Соединенные штаты, дай ей только свободу и волю. Бесцеремонно охранники ставят Аколлу на платформу вместе с доской, закручивают остальные болты и в завершение включают подогрев платформы. Ад.       Она чувствует, что её куда-то везут. Вокруг ощущается тепло по меньшей мере семи человек. Зачем они здесь? Кто-то сбежал, и они переводят особо опасных заключённых в другой корпус?       Проходит около десяти минут, когда платформа с конвоем покидает корпус с одиночными камерами и перекатывается в коридор, ведущий к администрации. Это закрытое помещение, доступ к которому есть только у особых людей. Чтобы здесь оказался заключенный, нужно потратить хренову тучу времени на заполнение бумаг и постановлений, но главное — нужна веская причина. Что в таком случае им надо?       — Стоп! — кричит один из охранников, и платформа с визгом тормозит, заставляя тело Аколлы по инерции дёрнуться вперёд, от чего руки, кажется, выворачивает вместе с предплечьем. Слишком больно.       Там, куда её доставили, стоят ещё люди. Трое. Аколла чувствует каждого.       — Доставляйте. — Строгий женский голос рушит напряжённую тишину, и платформа вновь приходит в движение.       Неужели это не конечная точка, и придётся и дальше терпеть боль в руках и жжение в ногах? Будьте вы прокляты.       Поворот налево. Там выход экстренной эвакуации. Дальше только посадочное поле. Аколла пытается понять, зачем её вывозят из здания. Там слишком светло в это время дня? А сколько сейчас времени? Да какой вообще год на дворе? Опять остановка. На этот раз более плавная, но руки всё так же ноют. Хватает трёх секунд, чтобы понять, что снаружи слишком жарко. Голова начинает кружиться с непривычки: она не была на свежем воздухе пять лет. Душно. Сколько здесь вокруг людей? Не меньше трёх десятков, и они приближаются всё быстрее. Раздаются голоса, а среди них и чьё-то язвительное «фрик-шоу пополнилось новым экземпляром».       Платформа наконец тормозит, заставляя тело Аколлы дёрнуться вперёд. Начинается синхронная возня, когда конвоиры ритмично и довольно ловко раскручивают всё сооружение. Кто-то отключает подогрев, и она мысленно благодарит за это. Стараясь побыстрее освободиться от фиксаторов, резко выдергивает руки из-за спины.       — Спокойно! Ты же не хочешь, чтоб я прикончил тебя в твои первые минуты на воле?       Обладатель повелительного тона вплотную подходит к Аколле. Кажется, резкий шлейф Lucky Strike можно почуять за несколько метров. Одним чётким движением незнакомец ослабляет маску и медленно снимает её. Аколле не остается ничего, кроме как побыстрее закрыть лицо руками. Свет буквально сжигает её.       — Здесь с тобой сюсюкаться никто не будет! Встань прямо!       Аколла с трудом опускает руки вниз и медленно открывает глаза.       Нужно лишь приспособиться.       — Жуть, — доносится откуда-то справа.       Аколла поворачивается чуть левее и тщательно всматривается вперёд в попытке наконец разобраться, куда и зачем её привезли. Перед ней в разнобой стоят самые разные существа, иначе их и нельзя назвать. Среди них есть и люди. Есть кто-то странный, похожий на отъевшегося ящера, а вот этот, кажется, нашёл себе неплохое занятие — покрыл всего себя татуировками. Сколько же времени он потратил на это? Остальных разглядеть удается с трудом: события развиваются слишком стремительно.       — Раз ты здесь новичок, объясняю правила раз и навсегда, — раздаётся уже знакомый мужской бас. — Не запомнишь сразу — сдохнешь. Попытаешься удрать — сдохнешь. Будешь мне докучать — сдохнешь. Ослушаешься — сдохнешь.       Этот мерзавец опять рявкает. Аколла видит его всего минут пять, а уже пожелала бы ему долгую смерть под палящим солнцем. Впервые за долгие годы её чувства обострены до предела. Какие к чёрту правила? Правила чего? Это какое-то тестирование? Ловушка? Кто-нибудь уже ответит на все вопросы?       — Что здесь происходит? — рявкает в ответ Аколла и тут же инстинктивно дёргается.       Она не слышала собственный голос несколько лет.