dextromethorphan

M83 – Midnight City — Так кто вы с ним? Вернее, кто он тебе? — Мы…бывшие друзья. Ханбин устало потёр переносицу и сел на лавочку. Разговор не собирался подходить к концу, и это больше походило на пытку словами, чем на полноценный диалог. — Напомни ещё раз, по какой причине? — Ну, были проблемы. Осенний лист медленно шаркал по асфальту, скользя куда-то на запад. Ханбин провожал его пустым взглядом, тряс левой ногой и чувствовал, как быстро сокращаются мышцы икр и бедра. Длинная низкая калитка зелёного цвета поблёскивала под лучами солнца, палящего за спиной. Тени высокого общежития тяжело падали на крыльцо, растягиваясь до самых травинок, выглядывающих из-за тускло покрашенных в белый бордюров. Ханбин сидел ровно посередине лавочки, подпирая большой рюкзак локтём и разговаривая по телефону с сестрой о том, куда он собирается заселиться после изгнания из собственной комнаты. Беды не приходят одни, и если поначалу всё было более, чем нормально, то уже спустя три наказания и один выговор собрание дежурных, на деле больше напоминающее сбор крыс, ищущих новую жертву, решило вообще ничего не предпринимать и бросить всё на самотёк. Грегор должен был вернуться через час или два — у него дополнительные тренировки по футболу. Суббота мерно тянулась с девяти утра, когда в ванной в Ханбина бросили пустой бутылкой, потом перескочила на комнату, где полусонный Грегор не упустил возможности обложить плотным слоем злых и безосновательных оскорблений. — Если что, я отправлю денег на отель. — Нет, что ты. Не стоит, мы с ним договорились. На деле номер Бобби бестолково хранился в листе контактов уже около недели. Ханбин так и не решился позвонить ему, потому что никак не мог спланировать разговор. И он даже бы снова повесил сумку с вещами на плечо и вернулся в кампус, где проснётся с покрасневшей кожей из-за пролитого ночью на лицо кетчупа, но это была бы откровенная беготня от потенциально лучшей жизни. Потом жалоба на поведение Ханбина поступила Ханбёль, и было поздно оправдываться. — Точно? Я отправлю. — Да не стоит… Бобби действительно был его другом. Лет двенадцать назад. Он был любимым племянником и частым гостем в кафе, возле которого находилась школа Ханбина. Они познакомились, когда Ханбин ещё подтирал сопли во втором классе, а Бобби гордо звал себя американцем и с трудом печатал на хангыле. Воспоминания неприятным колючим ветром лезут в голову, и Ханбин ёжится, прижимая телефон ближе к щеке. У Бобби была странная причёска, закрывающая глаза и брови чёлка, скобы на зубах и руки в мелких шрамах. Плюс странная манера общения, но тогда Ханбин не придал этому значения. Чужой образ был старым, с потёртостями, да и кассета воспоминаний часто заедала, сжёвывая плёнку и спутывая дни с неделями, месяца с годами и прошлое — с будущим. У Бобби была любовь то ли к клубничному, то ли к шоколадному мороженому, и на таких мелочах Ханбин всегда ловил сам себя, в сотый раз убеждаясь, что не имеет никакого права звать этого человека своим другом, тем более, через такой промежуток времени. Они клялись на мизинцах, что будут помнить, но то лето тысячи дней назад теперь больше представляется как приятное тепло в груди с проблесками особо ярких моментов, чем полноценное воспоминание. Время беспощадно стирает как лучшее, так и худшее. Старпёрские размышления посреди важного разговора — это то, что наводит чувство взрослости и мнимой независимости. — Ладно, — сестра сбрасывает, и взгляд Ханбина упирается в рабочий стол с папками, в которых всё распределено по категориям и назначениям. Он листает до контактов, и палец задерживается на «Бобби» несколько долгих секунд, нажимая чересчур сильно, почти выдавливая имя из журнала прочь, подальше, где бы там Бобби ни находился. Трубку на том конце поднимают удивительно быстро, если не брать в расчёт, что за это время удалось искусать губы, три раза дёрнуть полы толстовки и пошуметь молнией от рюкзака. — Алло? Ханбин мнётся, открыв рот, не произнося ни слова. Низкий голос повторяет ещё раз, убеждаясь, что номером не ошиблись. Ждёт, будто знает, кто держит телефон по другую сторону, и через две секунды вновь раздражает слух своим «Кто это?». — Я…я Ханбин. — Хан…что? — Ханбин. Меня зовут Ханбин. Он не сторонник спонтанных действий. В них нет плана, стержня, за который Ханбин любит цепляться и не отпускать до последнего. Новые ситуации дезориентируют и сбивают с толку, и начинается ускоренный процесс фаршировки мозгов хаотично собранной информацией. Так он живёт — всегда должна быть опора, иначе он свалится в длинный тёмный коридор позора и нереализованных желаний, которые во время спешной сборки новостей невольно конструировались и закладывались в мысли. А потом, словно лишний кирпич от уже построенного дома, передавались в чужие руки или вовсе были обречены вечно валяться на земле без надобности. Нереализованных — потому что кроме данной ситуации нигде не будут применяться. Когда поезд проносится мимо, Ханбин думает только о том, сколько людей могло неправильно рассчитать время и опоздать, а не о том, с какой скоростью нужно бежать навстречу, чтобы ухватиться за перила. — Приятно познакомиться. Ты точно по адресу? Альбукерке и всё такое, — слышится смешок, и Ханбин смеётся следом, хотя и понятия не имеет, в чём причина веселья. На том конце выжидающе молчат. Наверно, после этой реплики что-то должно щёлкнуть и залить светом мрак непонимания, но Ханбин ничего не чувствует. И даже может поспорить, что тихий выдох из динамика выражал огорчение. — Мы общались, когда ты жил у тёти в Сеуле, — повисает молчание. Сознание Бобби рыщет в архивах и старых папках, сдувая пыль, открепляя файлы и выуживая нужные. Внезапное осознание бьёт по его мозгу, и Бобби сначала восклицает, а потом замолкает вновь. — Так это она номер продиктовала? — спустя какое-то время звучит в трубке. Ханбин кивает, лениво разлепляя губы и одобрительно мыча. Листы продолжают бегать по асфальту, истираясь до скелетиков, так и не доходя до поворота, где смогут, наконец, уткнуться в холодный кирпич и больше не двигаться. Ветер встряхивает деревья, и они откликаются множественным шумом. Мимо проходит Карла, и Ханбин подмигивает ей, получая в ответ взмах рукой. Она зачем-то присаживается рядом, прислушиваясь. Смотрит на Ханбина с интересом и кивком головы вопрошает: — А это кто? Ханбин отмахивается, что расскажет позже, и даже не подозревает, что только что задел девичье самолюбие. В какой-то момент он начал пользоваться телефоном, чтобы пообщаться с кем-то кроме родителей и сестры — это похоже на сомнительное достижение. Учитывая, что прошло меньше двух недель с его перевода в Нью-Йоркский университет, планка стремительно летит вверх, занимая пока что первое место по насыщенности впечатлений. Бобби внимательно слушает ленивую перепалку Ханбина и кого-то ещё. Он вскидывает бровь вверх, барабаня пальцами по столу. Час дня, разгар беготни по всему Манхэттену, и Бобби даже не пытается сомневаться, что скоро придется выходить. Хотя бы для того, чтобы вновь увидеть некогда знакомое лицо, которое вообще не рассчитывал встретить в этом городе. Услышать — тем более. Нужно ведь вытащить его на встречу? Делать это не хочется настолько, что Бобби этому событию предпочёл бы валяния в постели, но желание возобновить общение весит тяжелее, чем лень, и он решает. — Ты был на Таймс-Сквер? — спрашивает Бобби, когда ему надоедает слушать чужое мерное дыхание в трубку. — Нет, — ответ следует почти одновременно со шлепком, из-за которого, судя по громкому шороху, у Ханбина съехал телефон. — Я дальше университета и общежития никуда не выходил. — Тогда встретимся в 7?

***

Первое, за что цепляется глаз — большой зеленый М&Мʼs вдалеке. Билборд был чёрным, и только этот бирюзовый овал с лицом человека и ленивым взглядом привлекал внимание. Над ним рекламировали то ли пиво, то ли газировку красновато-коричневого цвета. Оглядываясь вокруг, Ханбин видел все и ничего: густой слой чернильной ночи, скрытый от внимательных глаз яркими вывесками, лампочками, сигнальными огнями, людьми. Рядом прошла темнокожая женщина в песочной толстовке, недовольная чьим-то голосом из динамика телефона. Ханбин пытался вчитаться в подсвечиваемые светодиодом рекламные щиты: кока-кола привычным белым шрифтом, NovoTel примостился слева от колы золотистым, а внизу размыто светилась эмблема Хёндай. Криштиану Роналду улыбался куда-то не в фокус камеры, повествуя что-то хвалебное о линии спортивной одежды. Таймс-сквер шумел и не хотел становиться тише: вот-вот нахлынет еще больший поток людей, заменит пустошь, оставшуюся от тех, кто ушёл, и снова погрузится в мерный гомон. Было даже, что народ перекрывал движение автобусов, которым не посчастливилось выбрать этот маршрут. Синие двухэтажные гиганты низко гудели, прогоняя людей, словно надоедливых мух. Ханбин прошел мимо забавной установки: она напоминала гриб, и под шляпкой слегка кривилось его с Бобби отражение. Он невольно вгляделся, сравнивая образ из прошлого с настоящим. Исчезла чёлка — чёрная бейсболка скрывала коротко остриженные волосы и бритые виски. Лицо Бобби с возрастом стало ещё острее, тяжелее. Челюсть непроизвольно напрягалась, стоило людям впереди замедлить шаг или вовсе затормозить. Ханбин делал быстрые, контрастные мазки на холсте памяти — в этом был весь Бобби. Ни одной ровной линии, ни одного плавного изгиба. Словно грубо высеченная фигура из камня без шлифовки, и что-то подсказывало, что с каждым наслаивающимся годом оно будет твердеть и дальше. Ханбин смотрел, как кривой кадык Бобби вздымается вверх, когда он сглатывает. И как за ним наблюдают тоже. Всюду сновали туристы с огромными походными рюкзаками, свёртками с горячей выпечкой, в парках и пальто, куртках и пиджаках. Кто-то стремился скорее покинуть шумное место, срезая всеми возможными способами. Мужчина в пятнистом красном костюме прошёл мимо. Его рот был угрюмо скошен вниз, хоть губы со скулами и были измазаны в помаде в закосе под улыбку Джокера. Волосы давно потеряли ядовито-зелёный цвет, больше похожие сейчас на взбитые водоросли, чем на причёску злодея. Косплееры лезли к фотографирующимся и клянчили у них по 5 $ за съемку. Бобби присвистнул, когда откуда-то спереди начал слышаться звук гитары, и кто-то криво, но душевно исполнял песенку кантри. Неторопливо смешавшись с толпой, Ханбин с Бобби оказались возле импровизированного человеческого кольца. Бобби схватил его за локоть и потащил за собой, собираясь распилить это кольцо своим телом. В центре восклицаний и всяческих «Давай еще!» стояли две девушки в купальниках с изображением флага Америки. Белые ковбойские сапоги на небольшом толстом каблуке, шляпы с вручную вырисованными надписями «NY one love» и голливудские улыбки. Распущенные густые кудри чёрных волос спускались по плечам и мешали исполнительницам полностью погрузиться в заводной пляс. Бобби хмыкнул, когда они качнулись в ритм музыке, и их белье было готово взорваться от резких движений полных энергии тел. Они пели бесплатно — Ханбин прошёлся взглядом по земле и не нашёл там банки для монет. Парни поправляли очки, девушки смеялись и раскрывали рты, кто-то даже снимал на камеру, но укротительницам быков не было никакого дела до окружения: они пели и пели, трясли и трясли задницами, словно сейчас не середина осени. Пальцы Бобби всё еще сжимались на локте, впиваясь сквозь ткань толстовки, но Ханбин был слишком увлечён созерцанием ковбойш. Когда старшему надоело, он сдвинулся в сторону, выводя из круга и направляя обратно в поток толпы. Ханбину этот жест сразу не понравился: было что-то властное в Бобби. Раньше он больше походил на добродушного, даже глуповатого зверёныша, для которого не существовало слов «своё» и «чужое». Он не был эгоистичен, как большинство подростков, и даже дорогую вещь мог отдать без жалости, если уметь попросить. Щедрость часто опасно граничила с глупостью, чрезмерной лёгкостью характера, которую многие не могли понять — считали небрежностью и наплевательским отношением. Бобби не знал понятий «своё» и «чужое», и поэтому обнимал до боли в костях, хвалил до боли в висках и касался слишком много. Ханбину кажется, что Бобби до сих пор, неосознанно, на инстинкте пытается стереть границу между концом своего тела и началом — Ханбина. За исключением оправданий, что можно потерять друг друга в такой толпе. Бобби нашёл Ханбина через бесконечные повороты, валун направляющих фраз с уточняющими вопросами и полную нервотрёпку. Ханбину казалось, что Бобби вот-вот плюнет на него и бросит разгребать этот поток людей собственными руками. Они появлялись из ниоткуда, словно вирус, рвущийся на ослабленные системы компьютера. Будто множились в определённом месте, в котором примерно он и находился, и с каждым шагом дойти до эпицентра становилось всё сложнее. Бобби встретил его, застыв главным персонажем вечерних дорам: с телефоном в руке, облаком пара, выдыхаемым изо рта, в развевающейся кожаной куртке и бегающим по толпе взглядом. Он оказался немного выше, но это бросалось в глаза только когда кепка прикрыла растрёпанные волосы. Его уши покраснели от встречного ветра, и без того узкие глаза щурились сильнее, когда фары машин светили навстречу. Ханбин только в этот момент понял, что незнаком с Бобби. Какие-то три месяца знойного лета под тенью длинных крыш домов не сделали его ни на сантиметр ближе, пусть так и казалось поначалу. Только одно осталось неизменным — происхождение. Сердце тяжело толкнуло кровь по сосудам — это его страна. И осознание такого простого факта заставило чему-то сжаться в груди. Регулировщики свистели и выполняли свои прямые обязанности. Рыжие джипы, хонды и внедорожники проезжали по миллиметру из-за огромного столпотворения и активной ночной жизни. — Хорошо, что пошли пешим, — Бобби расслабленно выдохнул на свою ладонь, согревая. Другая рука всё ещё крепко держала Ханбина и намеревалась оставить отпечаток на всю жизнь. Смешанный запах одеколона Бобби и других людей растворяется, глушимый резкими порывами ветра, в которых витают запахи подгоревших сосисок и кислого кетчупа. Веселый жёлтый зонтик расправляет углы, струясь, как знаменитое платье Монро, и зазывает любопытных клиентов «Weʼre on a roll!!». Металлическая переносная тележка распространяет вокруг не самый приятный аромат еды, и Ханбин морщит нос, вызывая у Бобби еле заметную улыбку. — Что значит «Weʼre on a roll»? — В этом контексте — «мы работаем», но также можно перевести как «мы на мази» и «всё круто», — Бобби наблюдает за тем, как Ханбин раскрывает было рот, чтобы задать следующий вопрос, но замолкает, решая оставить на потом. Негр возле тележки щедро мажет горчицу на хот-дог, когда они проходят мимо, и Бобби вспоминает, что ничего не жевал с того момента, как позвонили с работы. — Хочешь есть? — он поворачивается к младшему и ловит его заинтересованный взгляд. Пальцы сами стискивают чужую руку сильнее, будто бы проверяя, на месте ли Ханбин. Тот никуда уходить не собирается, отвлекаясь иногда на повороты, чтобы не мешать идущим людям. Бобби обхватывает второе запястье и тянет на себя, сталкиваясь носками ботинок с толстой белой подошвой кроссовок Ханбина. Дыхание Бобби влажным паром мажет по щеке, невидимыми каплями растворяясь на поверхности кожи. Ханбин может чувствовать запах его тела и северный ветер в складках куртки, смешанный с недавней вонью пригоревших сосисок. Вся одежда и волосы пропитались улицами, оставив шлейф одеколона где-то позади, за далёкими километрами пересечений авеню. Рука Бобби скользит по локтю выше, плотно сжимая хилый бицепс, и Ханбин вскидывает голову, борясь с желанием оттолкнуть. — Ты че делаешь? — Так быстрее доберёмся до во-о-он того киоска, — Бобби подбородком указывает влево, вообще наугад, больше увлечённый путешествием пальцев по ткани толстовки Ханбина и ощупыванием его, и только потом догадывается взглянуть сам. Две пары глаз ещё несколько секунд смотрят на продавца шапками, на голове которого красуется вязаный товар болотного цвета, и вновь встречаются друг с другом. Ещё один выдох на щёку. — И зачем тебе шапка? Ты же американец, — будто само собой разумеющееся, произносит Ханбин таким голосом, которым рассказывают ведущие о кратерах на канале Animal Planet по телевизору. — Я читал, что в Нью-Йорке не так уж и холодно. — Зато промозгло, — бросает Бобби, вдруг твёрдо решив купить что-нибудь. — Мне надо. — Нет. Только не это. — Ханбин строго смотрит на него, словно взрослый собирается отчитать непослушного сына. Словно сейчас грядёт неизбежное, но он всё ещё предпринимает попытки сменить направление, чтобы потом, в одиночестве, не предаваться самобичеванию, а думать, что хоть как-то пытался. — Не нужно. — Но мне действительно надо, — Бобби сжимает руки младшего ещё сильнее, но отвлечь не удаётся. Поэтому он медленно тащит их обоих к киоску, скользнув пальцами до кистей. Ханбин подозревает неладное только когда они вдруг оказываются в паре шагов от кучи сваленных в один небоскрёб шапок «NY», и тянет свои скованные в руках Бобби запястья назад, как тянут тележку, застрявшую колесом в трещине. Внимание Бобби привлекает нечто, большее похожее на игрушку, чем сооружение на голове, и он силится узнать, как это будет сидеть на макушке, забыв поинтересоваться чужим мнением. Ханбин чувствует, что явно проигрывает в этой битве, когда, даже уперевшись пятками в асфальт, безнадёжно движется к шапкам всё ближе. Он мстительно толкается в сторону, заставляя Бобби дёрнуться вперёд и почти упасть в кучу. Ханбину знакома привычка Бобби приносить всякую чушь и прятать по углам. Его тётя каждый раз выкидывала вещи, которые тот упорно тащил в дом. Обычно у них было чисто и уютно, но в особые моменты Бобби пробивало безумное желание завалить шкаф всяким хламом. Это не была запасливость или клептомания — больше походило на стремление заключить лучшие воспоминания в эти предметы, как Воландеморт запирал части души в крестражах. Истёртая крышка из лимитированного выпуска колы, пачка красивых стикеров, билеты в кино и длинная лента, измеряющая дюймы, — всего Ханбин не сможет даже вспомнить. Руки Бобби заняты растягиванием вязаной ткани, и Ханбин внезапно чувствует облегчение. Всё это время на него будто что-то давило, и это оказалось влияние Бобби, а не просто нахождение на загруженном Таймс-сквер. Он тянет рукав толстовки на себя и обнажает острый локоть, разглядывая. Физически невозможно оставить синяки одними только касаниями, но Ханбину хочется лишний раз в этом убедиться. Кожа отливает персиковым вперемешку с голубоватым светом, отбрасываемым на руку вывесками торговых центров неподалёку. Справа, за вершиной шапок, виднеются толстые чёрные рамки с картинами, возле которых толкаются двое мужчин в пальто. Ханбину видны только белые полосы на тёмных полотнах, ещё что-то синее, напоминающее кусок платья цыганской танцовщицы. Продавец шапок отвлекается на телефон, увлечённый игрой на своём смартфоне, в то время как Бобби продолжает тянуть головной убор за верёвки и разглядывать со всех сторон. Его лицо красноречивее слов: сосредоточенность и желание как-то описать вещь. Ханбин незаметно подходит к нему со спины и выхватывает откровенно придурковатую шапку из рук, ловя удивлённый взгляд. Перекатывает язык во рту и пальцами нащупывает задний шов, надевая. — Пойдёт? — Ханбин старается не смотреть на людей, которые, вообще-то, не обращают на него никакого внимания, но неловкости от этого не становится меньше, будто сейчас все начнут снимать его на камеру и распространят по всей сети. Краем глаза он подмечает вырвиглазно-красную неоновую вывеску «Breakfast», и продолжает ждать от Бобби ответа. Если правильно рассудить его действия, он хотел подарить этот ужас кому-то, а сам надеть на себя никак не решался; вообще-то, Ханбину нравилось только это предположение, потому что подозрения, что шапка достанется именно ему, принимать не очень-то и хотелось. Уголки рта Бобби подрагивают, будто скрывая широкую улыбку, а потом всё же беспомощно расплываются, растягивая пересохшие губы. С улыбкой глаза Бобби немного прищуриваются и даже начинают светлеть, хотя всепоглощающая темнота вечера охватывает районы с каждым их вздохом, вскоре собираясь поглотить и весь Таймс-Сквер. Осень стремительно сокращает время Солнца, наводя плотный смог и холод на весь Нью-Йорк, и даже тот факт, что Ханбин в первый раз выбрался на свет с некогда лучшим другом, её не смягчит. — Отлично, — сухие губы вытягиваются вперёд и скрывают зубы за улыбкой вновь. Ханбин кивает, ощущая, как шапка греет голову и скрывает уши от пронизывающего ветра. Бобби тут же подходит к продавцу и быстро перекидывается с ним парочкой фраз, сжав руку в кулак и оттопырив большой палец на Ханбина. Его куртка обтягивает широкие плечи, заливаясь малиновым пятном света, когда Бобби поворачивается к нему спиной. Ханбин щупает шапки в куче, оглаживает выпуклые «NY» и чувствует жёсткое трение вышитых букв о подушечки пальцев. За продавцом в углу одиноко восседает снэпбек с тем же логотипом серебряными блёстками у самых швов. Тёплые ватные наушники самых разных расцветок и размеров давят друг друга, иногда слабо покачиваясь на ветру. Бобби поворачивается обратно, закончив увлекательную беседу с бородатым мужчиной, и взмахивает рукой, когда Ханбин собирается повесить шапку на крючок. — Эй, я купил её. — Снова? — Ханбин откидывает голову назад, дёргая ногой, как капризный ребёнок. — Тащишь что попало домой. — Ты помнишь? — Бобби улыбается совсем хитро и бессовестно, и Ханбин тушуется, почему-то решив, что нужно оправдаться и подтвердить действительность своих слов. — Я помню, что половину хлама ты сбагрил нам в подвал. — Какая разница, ведь ты это всё равно выкинул. — Нет. Бобби вскидывает брови, и светодиоды вывесок окрашивает его кепку, превращая из чёрной в грязно—коричневую. Ханбин быстро моргает, мнёт шапку в руках и наблюдает, как Бобби медленно облизывается, глядя в сторону. Он о чём-то думает, перебирая все возможные варианты в голове и не находя нужного, который можно вытащить из набитой мыслями стопки и выложить перед ним, чтобы выразить чувство словами. Язык Бобби толкается в щёку, оставаясь в таком положении ещё несколько секунд, и только потом он подходит ближе, вновь хватая под локоть. Шелест перебираемых предложений всё ещё отдается в ушах. — Тут можно перекусить, — он показывает на тот «Breakfast», о котором забыл упомянуть Ханбин. — Я правда ничего не выбрасывал. — Я знаю, — Бобби бросает ему короткую улыбку, когда отпускает локоть и плавно ведёт по спине, чтобы поправить вывернутый наизнанку капюшон; ведёт медленно, успевая запомнить угловатость тела, будто жизненно важно ощупать каждую клетку кожи под тканью. Ханбин чувствует какой-то подтекст, недосказанность, но вновь пропускает значение, когда отвлекается на тепло руки между лопаток. Ощущение ускользнувшей птицы из рук раздражает, и эта незавершенность в чужих словах одновременно вместе с разгорающимся интересом вызывает злость, которую некуда деть и перенаправить. Ханбин и сам не до конца понимает, на что зол: на то, что Бобби так самодовольно ухмыльнулся, будто всё знал, или на то, что так и не озвучил свои мысли по этому поводу. В обоих случаях вышло бы что-то ужасно неловкое, и, быть может, промолчал он именно поэтому? Колокольчики пронзительным звоном оповещают о посетителях, и Ханбин принимается оценивать обстановку забегаловки. Три длинные полосы света тянутся вперёд, словно свечение лазеров из джедайских мечей. Заведение пустовало: только мужчина, медленно жующий бургер за шестым столиком, и кассир у красной потёртой стойки. Бобби тяжёлыми шагами в ботинках шагает к кассе, суёт одну руку в карман куртки, второй начав перелистывать ламинированное меню. Листы гибко гнулись под жёсткими пальцами, издавая странный звук при покачивании. Ханбин еле успевал следить за стремительно меняющимися страницами. Немного смущал тот факт, что выделили только одно меню на двоих, будто они пришли сюда, как рождественская парочка на семейный ужин. Обстановку подогревал Бобби, который, видимо, не собирался дать Ханбину выбрать блюдо, а просто сделать заказ самому. Ханбин решительно поднял голову, чтобы изучить хотя бы популярные предложения на стендах. Первая панель с предлагаемой едой подозрительно мигала, намереваясь выключиться. На остальных зависли аппетитные изображения хот-догов, щедро облитых соусами и скидками до 30%. Бобби продолжал мучить меню, и Ханбин кивнул замершему в ожидании кассиру, обращая на себя внимание. — Мне колу и среднюю фри, — выдавил он, вспоминая фразу из разговорного английского, который учил до приезда все каникулы. Вышло скомкано и нервно, но парень понял и кивнул, пробивая чек и насвистывая себе под нос знакомую мелодию. — Бургер не будешь? — Бобби перевёл на него взгляд, когда перестал трепать листы. Инстинктивно он ещё дёргал края, не зная, куда деть руки, и Ханбин с каждой новой подмеченной мелочью вспоминал Бобби 12 лет назад. То, что он действительно был гиперактивным и даже доставучим. Сейчас больше раздражал своей показной самостоятельностью и желанием выбирать за себя и него сразу. — Я не голоден, но ты возьми. — Это предложение вызывает у Бобби хмурость и складку между бровей, которую хочется разгладить пальцем. Ханбин улыбается, когда старший, не глядя на него, берёт себе большую колу и криспи. В нём проскальзывает какая-то издёвка, лёгкая, ничего не значащая насмешка. Он действует намеренно, или уже давно живёт таким образом — недомолвкой и интригующей двусмысленностью. Ханбину особенно трудно с такими людьми, потому что он читает только то, что стоит перед носом, а не то, что нужно вырвать из контекста. У Бобби нет желания принизить, но Ханбин чувствует себя ведомым, когда его так властно берут под руку, как сейчас, и тащат к белому пластмассовому столику. Ханбин одёргивает руку прежде, чем Бобби успевает её отпустить, чтобы сесть. — Не держи. — В ответ на это Бобби опирается на спинку стула, присаживаясь, и проводит раскрытыми ладонями по поверхности стола, останавливаясь в опасной близости от кончиков пальцев Ханбина, сложенных в замок. Ханбин заметно напрягается, сжимает пальцы до побеления и выжидает, когда кожа соприкоснётся с кожей, но этого не происходит. Бобби вытягивается, перегибаясь через весь стол, и с бессменной улыбкой, играющей на губах, резко возвращается в исходное положение, вызвав недоумение в глазах собеседника, но получив для себя то, что задумывалось. — Как в Сеуле? Ханбин сосредоточенно чешет бровь и касается виска, потирая. Уголок глаз ползёт вверх, когда он двигает пальцем, и снова опускается, стоит ему перестать. Руки сами тянутся к волосам и зачёсывают их назад, и Ханбин чувствует, как ногти царапают кожу головы, рассекая пробор. Бобби с лёгкостью считывает с одних только движений всю информацию: усталость, нежелание отвечать на ненужный вопрос и рефлекторное поглаживание макушки, чтобы успокоить себя и перестать нервничать по ложному поводу. Ханбин уже давно понял, что с этим человеком бесполезно спорить и пытаться выпытать у него правду — всё равно свернёт направо, и потом втиснет в такое неловкое положение, что допрашивать дальше уже не представится возможным. Он что-то отлично скрывает, или напускает вид, что делает это, заставляя Ханбина при этом считать себя ненормальным, а Бобби — подозрительным. Мужчина заканчивает высасывать из полулитровой банки пиво и громко шумит, ставя на стол. Со скрипом отодвигается на стуле и уходит, вытерев рот рукавом кофты. За всеми этими телодвижениями Ханбин следит неотрывно, намеренно игнорируя взгляд Бобби, который уже минуту как должен стоять у кассы и забирать заказ. Кассира всё нет — исчез где-то за аркой в кухню и не появляется, и Бобби использует всё свободное время, пока никого нет, рассматривая чужое лицо. Шею с напрягшейся мышцей, чётко очерченный нос и упрямо поджатые губы, которые сдерживают недовольные возгласы и протесты, давно подготовленные к потенциальной битве, которая никогда не начнётся. Ханбин готов взорваться, но знакомый парень в красном поло выплывает вперёд, начиная звенеть в звонок. — Заказ готов!

***

Когда Бобби с показушной заботой кладёт перед ним поднос с едой, Ханбин отводит взгляд в сторону и говорит: — В Сеуле тепло, — и на ощупь тянется к своей картошке, рассыпая немного на салфетки, подложенные снизу. Бобби замолкает и больше не говорит ничего, но Ханбин понимает, что из него выжали ответ — это был далеко не простой разговор, а что-то ещё, что-то, скрытое от его глаз на данный момент. И Ханбин признаётся. — После тебя горькое послевкусие. — Но хоть какое-то, — старший спокойно помешивает трубочкой газировку в бумажном стакане, отвлекаясь лишь на шмыганье. Вместе с подтягивающимся носом он кривит и рот, выглядя при этом до безумия нелепо, и Ханбин немного успокаивается. — Ты хуже, чем был тем летом. Но мне нравится. — С тех пор мало что поменялось, — Ханбин морщится, вспоминая знойное солнце над головой и пот, струящийся по лбу и вискам. Одно он помнит отлично — как они строили какую-то шаткую конструкцию из поломанных кирпичей на месте бывшей стройки. Рядом гордо возвышалась так и не достроенная многоэтажка высотой до небес, и тогда Ханбин думал, что никогда не сможет увидеть крыши. Два года назад он вновь посетил это место, и дом оказался тянущейся всего пять этажей постройкой, на которую не составило труда подняться. Обваленные внутренности подозрительно трещали при каждом движении, а лестница грозилась рассыпаться в пыль под ногами, но Ханбин шёл и шёл, ступенька за ступенькой, пока не вышел на крышу. Это и не была крыша — просто последний этаж, который был возведён перед тем, как проект бросили из-за прекратившегося финансирования. Отсюда видны только бетонные блоки, на которых когда-то сидел Бобби и рассказывал, что в Нью-Йорке лучшие бутерброды, а вид с какой-то билдинг — просто невероятный, и ряд домов на половину квартала. Пыль медленно поднималась по стенам, сыпала засохшей мёртвой землёй в лицо и стиралась только чистой водой из крана, когда Ханбин возвращался к себе домой после заката, встреченного на тех блоках. Под ногами шумели обломки, брусчатка, смешанная с осколками бутылок от пива, и жизнь десятилетней давности — крик Бобби, который пытался догнать собственное эхо, звук откручивающейся крышки газировки и шелест кустарников, когда Бобби жал его руку и говорил, что уезжает навсегда. Он не помнит, что сказал. Приободрил или вовсе пытался разорвать контакты, ведь он был всего лишь ребёнком, который, как одичалый, хвостом мчался за настоящим избранным, коих никогда не встречал и не встретит — до этих пор. До сегодняшнего дня, когда взгляд порезался о чужие скулы, а город вокруг завертелся гулкой мельницей, раздувая воспоминания по всему скверу. Ведь было так увлекательно иметь друга с другого полушария, и это делало Ханбина особенным, не таким, как остальные. Что Бобби, собрав свои вещи и исчезнув за дверцей самолёта, оставил после себя не только забитый подвал и пакет аккуратно сложенных фишек, с которых слоилась плёнка от изношенности, а ещё что-то — в душе. Ханбин поднимает взгляд на Бобби, усиленно впихивающего огромный кусок бургера в рот, и поневоле улыбается. К нему можно испытывать что угодно — подозрение, злобу или щенячью радость, но он всегда будет вызывать эмоции и прятаться между закладками старых воспоминаний. Хоть какое-то послевкусие. — Ты всё? — Ханбин вытаскивает последний ломтик и елозит им по дну маленького короба с кетчупом, пытаясь намазать как можно больше. — Сейчас уже девять, мне домой. Бобби быстро кивает и успешно поглощает остатки, заливая свободное пространство в полости рта колой. Это зрелище вызывает скрытое отвращение, и на миг кажется, что он подавится. Кусок просто встрянет в горле, они высушили стаканы, поблизости никого нет. Вены взбухнут на шее Бобби, а глаза закатятся, и он точно свалится с шаткого стула, хватаясь за горло. Ханбин внимательно следит за движением его кадыка и перестаёт сжимать кулаки, когда Бобби, наконец, проглатывает. С шумом высвистывает воздух и заглядывает в стакан, пытаясь силой воображения наполнить его жидкостью. — Так, стой. — Тяжёлая липкая рука опускается на его плечо, когда Ханбин собирается встать. Он так и замирает в полусидящем положении, чувствуя судорогу в икрах от неудобства. — В метро ты не сядешь, а отсюда на машине уехать — сам понимаешь. — Тут же круглосуточное? Бобби многозначительно кривится, вздёрнув вверх брови, и у Ханбина заканчиваются сомнения, что метро — плохой выбор на данный момент. Он садится обратно, на автомате сцепляя пальцы. — И что теперь? Пешком отсюда далеко. — Вообще, в метро можно. Но, — Бобби выдерживает паузу, от которой у Ханбина дёргается глаз, а пальцы непроизвольно выбивают рок-композицию на костяшках. Он уже успевает продумать, что вот спустится вниз, в глухой коридор без света и телефонных будок, а его схватят парни с пушками и изобьют до полусмерти, оставив корчиться от боли в рёбрах на холодном бетоне, который воняет мочой и окурками, как хрипловатый голос Бобби вновь возвращает к себе, оставляя отголоски фантомных ран чесаться на коже. — Там зашквар. В смысле, неразбериха и хаос, ты до утра там проторчишь, пока сможешь протиснуться внутрь. Так что мы можем погулять ещё немного, а потом переночуешь у меня, ладно? Ханбин пропускает момент, когда становится уместным запротестовать и пришпилить к стулу обратно однозначным «Нет». Остаётся только подняться следом и ступать за вскочившим Бобби, отставая на один шаг. Кожаная куртка сморщивается, когда Бобби заводит руку назад, открывая дверь, и расправляется на плечах, поскрипывая при движении. Они проходят мимо шапок, одна из которых теперь высовывается из огромного кармана толстовки Ханбина, собираясь упасть, мимо малиновых вывесок и синих неоновых труб, которые всего на секунду успевают обернуться слабым свечением вокруг лица и сорваться с кончиков волос, начиная облизывать следующих прохожих. Шум на улице — пустота в голове. Ветер скользит по дырам и плакатам, заставляя трястись их и извиваться, издавая при этом тот же звук, что был, когда Бобби листал меню. Голоса людей сливаются в один, меняющий тональность каждый метр, в котором можно расслышать всё — португальский, выкрики на английском, восклицания и гул, проносящийся быстрее тормозящих машин. Водители продолжают сигналить чисто на автомате, сгоняя кучку родителей с колясками и пьяных подростков по углам и дорогам для пешеходов. Бобби снова тянет руку к его кисти, но Ханбин отстраняется, построив дистанцию, и облегченно вдыхает, когда старший ничем не отвечает на выпад. Ханбин сливается с окружением моментально, почувствовав лёгкость: непримечательная серая толстовка и свободные джинсы с высоты в десять этажей перестанут выделяться и просто станут единым потоком американцев, которые следуют одному им известному маршруту, прокладывая его через светофоры, сквозь косплееров с мешочками для денег и железные ограждения, окольцовывающие здания, не предназначенные для посещений ночью. Бобби перестаёт маячить на периферии и ступает позади, продолжая следить за на расстоянии, как бы позволяя погрузиться в общую атмосферу суеты, не навязывая своё присутствие. Сам же Ханбин не пытается скрыть любопытства, мотая головой то влево, то вправо, хватая ртом воздух и исследуя своими ненасытными глазами билборды и рекламы на стенах зданий. Таймс-сквер не пытается размазать их по асфальту, давая, наоборот, ощущение невесомости и способности возвыситься до небоскрёбов. Ханбин часто испытывал дискомфорт, словно эти бесконечные этажи хотели упасть на него. В Сеуле тоже были высотки, но они казались уже неотъемлемой частью, а не чем-то отторгающим — как само собой разумеющееся, от которого никуда не денешься и не сбежишь. Тогда, в детстве, только одно здание вызывало воодушевление — дом, возле которого они и провели всё лето. Бобби ловит его перед зеброй, приостанавливая за плечо, чтобы пропустить движущиеся со скоростью улитки автомобили и одну — полицейскую. Машина сигнализацией разрывает перепонки странным, совсем не похожим на гудение сеульских полицейских машин звуком, начиная блестеть сине-красным светом за двухэтажным автобусом. Она ловко подрезает тойоту спереди и скачет мимо зевак, за пару секунд испарившись в тёмном закоулке улиц справа. Ханбин провожает взглядом последние проблески машины и смотрит на светофор, махнувший людям приветливым зелёным. Рука Бобби всё ещё сжимает плечо, но на этот раз Ханбин не предпринимает попыток смахнуть конечность хотя бы за то, что благодарен — иначе мог бы оказаться раздавленным в первый же день на Таймс-сквер. Ощущать человека за спиной, тем более прикасающегося к себе, Ханбин не привык, но это чувство быстро переходит из разряда «неприятно» в «комфортно», превращаясь в первое обозначение дружеской близости и взаимовыручки. — Вау, — он пускает очередной пар воздуха в небо, стремительно растворяющийся в холодном воздухе. — У вас крутят «Отряд самоубийц» на билбордах? Серьёзно? — Я здесь не бываю, но тут творят крутые штуки, — Бобби свешивает руку с плеча Ханбина и наклоняет голову к его уху, выхватывая взглядом меняющиеся кадры и сценки. Они досматривают до конца, даже не отвлекаясь на возмущенную ругань проходящих мимо, что они тормозят движение и мешают идти. Трейлер идёт без звука, но Бобби успевает читать субтитры, одновременно переводя слова на корейский, чтобы понял и Ханбин. Он пару раз запинается, приближаясь к чужому уху слишком близко, и много привирает, не донося смысл полностью. Бобби опускает взгляд на коротко остриженные волосы у виска, чуть выступающие скулы и пропускает слова Уилла, но Ханбин, судя по всему, не чувствует себя ущемлённым и что-то понимает сам. Раньше Бобби смотрел на него, опуская голову так, что шею тянуло, а сейчас спокойно повисает на плече и не оглядывается проверить, следуют и успевают ли за ним идти. Пальцы правой руки дотягиваются до верёвок на толстовке Ханбина и дёргают вниз просто из привычки, пока люди продолжают забивать дорогу и толкать коляски с крикливыми детьми. Улицы редеют, когда они отходят всё дальше от сквера на запад. Многие идут им напротив, желая поглазеть на ночную жизнь Манхэттена и окунуться в море алкогольных развлечений, но Бобби слишком устал, чтобы продолжать традицию, и слишком занят Ханбином. Тот еле волочет ноги, не привыкший к длительной бесцельной ходьбе, и всё чаще вжимает шею в плечи, пытаясь согреться. Шапку он упорно не надевает, предпочитая ей тонкий капюшон, который постоянно, будто в месть, сдувает встречный ветер. Гул постепенно становится тише, и Бобби сглатывает слюну, чувствуя, как ушные перепонки перестаёт глушить, будто только что они были в горах на большой высоте. Погода не вызывает у него никаких реакций, и мерзнет он скорее просто смотря на Ханбина, для которого продуваемость города оказалась неприятной неожиданностью. — В следующий раз всегда бери с собой что-нибудь тёплое, — бросает совет между концом магазина одежды и началом жилого дома Бобби, царапая большими пальцами швы своих джинс. Ханбин морщится и натягивает капюшон обратно, по пути ловя выпадающую шапку. — Никакого кайфа носиться с набитым рюкзаком. Он с сомнением смотрит на вышитые толстыми нитями глаза и сплющенный кусок жёлтой ткани, который должен напоминать клюв пингвина. Пытается поднять его, но он снова безвольно прилипает к шапке, отказываясь торчать. Ханбин думает, что было бы лучше взять попсовый снэпбек — он хотя бы держал форму и не распускался как попало, цепляясь за острые края шкафов и ручки. Ханбин даёт шапке последний шанс и, когда чуда не случается, вдруг вспоминает. — Стоп. Мы куда? — он замедляет шаг и видит, что Бобби следует примеру, потом притопывает на месте и кивает вперёд, говоря: — Ко мне домой. — Я на метро, — Ханбин поворачивается и спокойно шагает обратно. Бобби сначала не верит, позволяет Ханбину отдалиться на метр и подбегает, когда расстояние увеличивается до двух. — Ты шутишь? На часах десятый час ночи, куда ты пойдёшь? — К себе. В общежитие. Ты корейский забыл или тебе жестами подсказать? — Ханбин сдвигает брови к переносице и сжимает шапку в руке, чувствуя, как она колется в ответ. — А почему бы не переночевать у меня, к примеру? Бобби выглядит так, будто искренне не понимает причины. Он не прячет ехидную улыбку, которой попросту нет, и смотрит прямо, без барьеров из тонны одному ему понятных шуток. Ханбин сжимает губы и массирует пальцы в попытках найти нужные слова. Всё как назло застревает в горле и выглядит слишком неубедительным — недостаточно убедительным для Бобби. Он на миг плывёт по воспоминаниям, где они играли в догонялки дома у Ханбина до тех пор, пока не возвращалась сестра. Бобби с тётей теснились в однокомнатной квартире в паре шагах от кафе, и малейшая неопрятность мгновенно делала помещение неухоженным на вид. Будь то немытая кружка или брошенная на спинку стула рубашка — тут же атмосфера бедности и недостатка. Жилой дом Ханбина идеален в плане чистоты и ужасен — в уюте. В коридор, в ширину могли влезть пять человек, и бегать в одиночку было не так весело, как он себе представлял каждый раз. Родители в бесконечных командировках, забывшие путь домой, традиционно заглаживали вину, разрешая водить странных десятилетних иностранцев к себе. Тогда это была обыденность. — Встретимся позже. Мне пора. — Ханбин бросил последний взгляд на Бобби и двинулся в сторону спуска, даже не представляя, как доберётся до кампуса. Карты даже не пришлось открывать, потому что Бобби начал идти рядом, но на этот раз не смотрел на него. Шёл с таким видом, будто был оскорблён до глубины души. — И что ты делаешь? — Провожаю, — всё так же игнорируя собеседника, Бобби рассматривал выученную наизусть улицу, которую мог бы даже нарисовать, имея в наличии предрасположенность к художеству. Он почесал под челюстью и надавил ладонью себе на грудь, обхватывая пальцами жетон сквозь ткань кофты. Касание к чему-то знакомому успокаивало и сводило настроение на нет одновременно, но Бобби больше нуждался в первом, умея справляться с кислотой на кончике языка после плохого дня. — Как тебе Йорк? — Огромный, — Ханбин подтянул убор за клюв и расстегнул толстовку, суя под неё шапку. Прошёл пару шагов и вновь вытащил, уныло запихнув в карман снова. — И жутко шумный. Везде по-разному. — У тебя хреновый английский, — Бобби прищурился, вычитывая какое-то объявление на стеклянной двери продуктового магазинчика «Bellyʼs». Уголок губ вздёрнулся вверх, и он продолжил исследовать всё, что было написано более-менее крупным шрифтом: адреса, доску объявлений, столб с большой напечатанной мордой пса на приклеенном листе, предупредительные знаки на асфальте и номер велосипеда, прицепленного на замок у велосипедной стойки. Раздражение на лице Ханбина читалось особенно хорошо, — привычно выражало себя тяжёлым взглядом и поджимающимися губами. Бобби открыл рот, чтобы подбодрить, но решил подавить в себе порыв сентиментальности. Хмыкнул, почесал лоб, сгорбившись, и улыбнулся. — Если и дальше будешь всё делать по книжкам, умрёшь девственником. — А кто тебе сказал, что я девственник? — Ханбин оживился. Он знал, что его нагло водят за нос, но всё равно поддался, решив переспорить Бобби. Желание конкурировать возникало редко, разве что когда на него смотрели с презрительным сожалением, но Бобби, наверное, с самого рождения умеет выводить из себя. — «Сам себе» не считается. — У меня были девушки. — Miss Right and Miss Left? — Бобби издал странный звук, больше похожий на всхлип, чем смешок. — Кто на тебя посмотрит? — Много кто. Глаза Бобби блеснули в свете промелькнувшего мимо высокого фонаря. Свет усилил тень над его глазами и сделал резкими, буквально пронизывающими остротой в контрасте с пожелтевшей кожей. Ханбину на миг показалось, что зрачок поглотил радужку — когда он, сам этого не понимая, принял вызов. Улыбка прошлась по правому уголку губ старшего и сползла вниз, когда они вновь нырнули в темноту проезжей улицы. — Тогда что скажешь насчет встречи завтра? Проверить догадки, — легко пожал плечами Бобби, но его глаза ещё были напряжены, жадно вырывая из Ханбина каждое микро-движение. И вновь забегали по стенам домов, как ни в чём не бывало, когда прочитали ответ в глубине сомнений и неуверенности.