dextromethorphan

— Бро, как жизнь? — высокий чернокожий парень взмахивает своей огромной ладонью и дружественно улыбается, словно снимается в бюджетном ролике утренних завтраков для всей семьи. Бобби ничуть не смущается и вжимает его в крепкие объятия, похлопывания по спине и трение лбов. На весь этот ритуал уходит практически вечность, и Ханбин даже успевает зевнуть, прежде чем они отлипнут друг от друга и вспомнят об окружающей действительности. Бобби хватает Ханбина за плечо и подтаскивает к себе. — Это мой друг, — тыкает ему в грудь пальцем и кивает чёрному, отражая широкую улыбку. — Ханбин—Уилсон, Уилсон—Ханбин. Ханбин медлит, но выносит руку вперёд, обойдясь церемонным рукопожатием. У Уилсона длинные пальцы, шершавые подушечки и крепкая хватка, после которой наверняка останутся следы. — Да вы прям одно лицо, с ума сойти! — Уилсон поправляет кепку и дёргает козырек, присвистывая. Если бы музыка играла на всю мощность, они бы даже крик не расслышали, не то, что свист. В клубе удивительно тихо. В скудной фантазии Ханбина такие места представлялись как сборище потных людей, вереница алкогольных коктейлей и вызывающие внутреннее кровотечение оглушительные летние треки месячной давности, замиксованные новичками-битмейкерами. Особенно часто любят крутить хиты, взорвавшие чарты, и песни, под которые можно тупо попрыгать на месте. Здесь всё так же, но с львиной долей приглушённости и спокойствия: брошенный Уилсоном одинокий пульт ди-джея, столики с меховыми креслами, кучи набитой ватой ткани поблизости, в которых можно утонуть, если сесть, и горстка молодых людей, особо не спешащих быстро напиться и облевать пол. Это было бы даже дико, если бы он пришёл сюда один. Во второй раз они встретились уже на следующий день, и Бобби сразу же словил жёлтое такси, задав незнакомое пересечение авеню и улицы. Водитель ехал неохотно, всячески пытался уломать довезти до половины пути. Жёлтое такси ездит только по Манхэттену и редко вырывается за его пределы — условность, сохраняющаяся проверенные десятилетия. Бобби вздыхал и тёр переносицу, напрягал челюсть, чесал шею и барабанил пальцами по обивке сидения впереди, выслушивая долгие нотации, но оставался непоколебимым в своём решении. Мимо проносилась длинная панорама города: магазины, люди, ждущие зелёного света, кофейни и широкие дороги, забитые белобокими машинами. Вечером быстро холодало, и Ханбин запомнил это, натянув перед выходом толстовку поверх футболки. Он кутал руки в рукава, покрывшиеся катышками от долгой носки, и переключался с вида улиц на переднее стекло, читая номера стоящих впереди автомобилей. Бобби было явно неудобно в кожаных штанах. Он скользил по сидению и постоянно съезжал на тормозах, и Ханбин был уверен, что его губы прожёвывали матерные слова, когда они попадали в очередную мини-пробку. Бобби кратко информировал о заведении, привычно схватив Ханбина под локоть. Со стороны он казался сопровождающим какую-то знаменитость: оглядывался вокруг, словно искал шпионов, и вёл сквозь мерцающий танцпол и барную стойку к скучным столикам. Ханбину туда отчего-то жутко не хотелось. Желание выбило начисто, когда Уилсон их покинул и вернулся к пульту, объединяя две пластинки. Звук получался жуткий, со скрежетом подшипников и ещё какой-то кучей сваленных в одно месиво сэмплов, через которые лишь отрывками вырывались человеческие звуки. Девушки смеялись, прикрывая рты руками, на их пальцах красовались квадратные искусственные ногти, покрытые неоновым лаком. Всё в целом выглядело приятно, на плечи медленно ложилось умиротворение, сравниваемое разве что с постелью после утомительного дня в университете. Ханбин позабыл обо всём: кем является, где учится и во сколько ему нужно пересечь порог кампуса, пока Бобби заказывал весёлые коктейли с ровным куском лимона на каёмке и толстыми зелёными трубочками, расспрашивал о самочувствии родителей и сцеплял пальцы в замок перед собой, покачивая головой в дикий ритм. — Как сестра? Нормально? — мелкий глоток смочил горло, слегка развязав язык. Глаза Бобби казались уже из-за тусклого света и красновато-синих пятен света от диско-шара, мажущих по напряжённым скулам и прямым бровям. Ханбин завис со стаканом в руке, чувствуя скольжение из-за конденсата на поверхности стекла, и помог себе второй рукой, обхватив уже плотнее. Последнее, на что хотелось бы тратить деньги — счёт за бой посуды. — Отлично. — Ханбин скривился, вспоминая, как много сообщений пришло на телефон и как много пропущенных звонков забило журнал входящих. «Ханбёль» мелькала повсюду, рядом с красными изображениями трубок и писем, кружила голову и подсыпала остроты в и без того резко свернувшую жизнь Ханбина, к которой он даже не успел приспособиться. Бобби, Таймс-Сквер, снова Грегор, долбящийся ему в виски своими придирками, распаковка сумки. Было рано выдвигать Бобби предложение поделить квартиру пополам, — их давно перестало что-то связывать. Дружба закончилась 12 лет назад, а сейчас обратилась в мягкий пепел, сыплющийся меж пальцев, и у Ханбина достаточно чувства такта и совести, чтобы не кидаться им в Бобби, просясь пожить у него, прикрываясь призрачным «Мы коротали вместе время тем летом». Это невежливо и вызовет только смущение, поэтому Ханбин заделался скорым планом узнать недо-друга поближе. Просто чтобы удостовериться — не убьют ли они друг друга, запертые в тридцати квадратных метрах. Уилсон крутился у пульта и выглядел как позер с натянутым на одно ухо наушником и попытками мелодично скрипеть пластинками. На странные скрежеты никто внимания не обращал, — девушки даже подтанцовывали, опасно двигая доверху залитыми коктейлями стаканами. Бобби откинулся на мех, пытаясь слиться с ним воедино, а Ханбин, наоборот, выпрямил спину, ставя свою выпивку ровно посередине низкого столика. Края упирались ему в колени, да и столик больше был предназначен для закидываний на него ног, что некоторые и делали, вальяжно расплывшись на креслах. Свет не врезался в глаза, собираясь выжечь сетчатку, и это расслабляло, дав возможность разглядеть сидящих неподалёку людей. Взгляд остановился на красивой мулатке с широкими плечами. Она упиралась спиной в спинку кресла и улыбалась самой себе, куря тонкую дамскую сигарету. Ханбин ещё не привык видеть курящих девушек: никто в Сеуле публично не закуривал, особенно такой колоритной внешности. Мулатка выпустила дым носом, походя на трубящий поезд, и втянула сигарету губами вновь. Дым расплывался вокруг её лица, прикрывая резкий профиль сизой шторкой, и каждые две секунды переливался в розовый, жёлтый и синий. Её тело плотно облегали джинсы на высокой посадке и чёрная майка, обнажающая живот. Ханбин не заметил, как Бобби вновь присел и начал щёлкать перед ним пальцами, и дёрнулся только тогда, когда щеку прожгло ледяным боком стакана. — Такое шаблонное поведение, я даже разочаровался в тебе, — Бобби картинно вздохнул, покачал коктейлем в руке и шумно сделал глоток, поставив на столик. — Ты там что-то вчера говорил про не девственника, помнишь? — И что с того? — Ханбин помедлил со встречным вопросом, обдумывая слова. Память метнулась ко вчерашнему дню, яркому билборду, снэпбекам и вонючим сосискам. Прокрутила до подъема по авеню, внезапно резким глазам Бобби в свете фонаря и спрятанную тенью ухмылку. Разговору, к которому не было никакого желания возвращаться. Ханбин почесал щёку, стирая остатки холода на поверхности, и выпил тоже. Бобби улыбнулся ему и проследил взглядом за его, остановившись на предплечье мулатки. — Спорим, ты её не склеишь. — Склею. — Не-а. Многозначительная тишина, неловкая игра в "камень-ножницы" и чужие руки сжались в кулак, а пальцы Ханбина грустно повисли неумелой пародией на ножницы; очень скучные, печальные и короткие. Бобби пафосно откинулся назад, раздвинув ноги, и от этого движения Ханбин непроизвольно закатил глаза. Ещё одна подначка, которая намерена смешать все карты, и Ханбин снова принял чужие правила, как только открыл рот. Желание победить помогло подскочить с насиженного и облюбованного места, а дальше ноги сами по себе задеревенели, словно кто-то подрубил их в голенях. Бобби намеренно громко кашлянул, привлекая внимание к своей персоне, и приподнялся на кресле, зачёсывая волосы назад. Ханбин шикнул на него и заставил сесть обратно одним только красноречивым взглядом. — И без тебя справлюсь, — съязвил он напоследок, думая о том, остался ли услышанным. Она всё курила, лениво рассеивала дым и поправляла причёску, устремив полупустой взгляд в барную стойку напротив. Ханбин одёрнул толстовку, разгладил ткань на боках и прочистил горло, исподлобья наблюдая за мулаткой. Она казалась крутой героиней подростковых сериалов, — эпизодический персонаж, ярко отпечатавшийся в подсознании и навсегда запечатлённый плёнкой в душном клубе. Независимая, курящая ментоловую сигарету и думающая о неизвестном. — Привет, — выстрелило ей в ухо, стоило Ханбину слишком близко подкрасться к ней. Мулатка повернула голову к нему, и Ханбин увидел серебряный пирсинг на правой ямочке, когда девушка улыбнулась. — Привет. Её голос грудной песней прошёлся по слуху, разнясь с резким «Привет» Ханбина. Хотелось свернуть назад и вернуться за столик обратно: с ней он чувствовал себя даже страннее, чем рядом с Бобби. Несмотря на большие отличия, от неё веяло чем-то сильным, словно от ауры Бобби отщепили небольшой кусок и вплели в её тело, движения и даже мимические морщинки, мелко собирающиеся у глаз во время обворожительной улыбки. Ханбин замер на месте, чувствуя мятный дым у себя в ноздрях и совсем немного — запах недавно выпитого мулаткой коктейля. Было опять же не с чем сравнивать, и Ханбин сравнил запах с запахом Бобби. Очевидные различия. — Ты кого-то ждёшь? Мулатка молчала. Пустила дым — на этот раз через рот, — и пробежалась взглядом по его лицу, застыв на губах. Ханбин изучил этот жест. Жест — поцелуй меня. — И нет и да, — она опустила руку с сигаретой, перемещая в другую. Загадочно улыбнулась куда-то Ханбину в изгиб губ и присела на спинку кресла, вытянув длинные ноги вперёд. Ткань плотных джинс впилась ей в живот, сдавливая, но она, по всей видимости, не чувствовала дискомфорта, и даже бровью не повела, когда сцепила ноги за поясницей Ханбина и притянула к себе. — Классная кожа. Не поделишься секретом? — мулатка хитро прищурилась, впитывая смущение и замешательство Ханбина. Он почти тыкался носом ей в висок, а чужие голени требовательно сжимались поперёк торса в зубастую ловушку, заставляя вплавиться в её тело, отсвечивающее лимонными бликами, льющимися с танцпола. Ханбин мог поспорить, что Бобби сейчас внимательно следит за ними, позабыв о выпивке. Что он опирается локтями о столик и временами ерошит себе короткие волосы. Ханбин вдруг вспомнил, зачем вообще здесь оказался, и обнял мулатку за талию, нагло всовывая пальцы в шлёвки джинс. — Мне нужен твой номер, — он попытался вложить как можно меньше шаблонности во фразу, но вышло в точности наоборот. Мулатка вскинула брови, но продолжала улыбаться, и в её чёрных глазах читалось согласие, прикрытое непринуждёнными отказами — просто для вида. Её близость пускала по телу Ханбина стаю приятных мурашек, юрко лезущих под ворот плотной толстовки и спускающихся по спине от первого позвонка до поясницы. Он даже не слышал музыки: лишь голос мулатки, своё дыхание и лёгкий шумок разговаривающих людей издали. Лицо удивлённой чем-то девушки стремительно удалялось, и Ханбин поначалу не понял, почему вдруг оказалось так холодно и далеко от чужого тела. Его дёрнули за капюшон толстовки, как дёргают провинившихся животных за шкирку, вмазывая их мордами в загаженный диван, и повернули так лихо, что на миг закружилась голова. Мулатка сменилась резкими афроамериканскими чертами, и Ханбин моментально вскинулся в ответ. — Какого хрена ты лезешь не туда, куда положено?! — незнакомец вдувал широкими ноздрями весь воздух в клубе и яростно вдавливал палец Ханбину в лоб, звуча невероятно встревоженно и злостно. — Решил проблем на задницу поискать? — Эй, — Ханбин отскочил назад, потянул толстовку на себя и коснулся головы, чувствуя тупую боль после тычков. Незнакомец останавливаться не собирался, подойдя следом. Ханбин вспомнил, как это бывает: кто-то подкатывает к чужой девушке, а потом получает в рыло. Так и произошло: тяжёлая рука смачно врезала ему прямо в скулу, задев нос, и Ханбин свалился назад под пару испуганных криков и топот бегущих ног. Задница болезненно столкнулась с жёстким полом, и он схватился за лицо, чувствуя, как саднит покрасневшую щёку. Сквозь оглохшее на пару секунд ухо, тоже задетое кулаком, он смог расслышать голос, похожий на Бобби, и шумиху слева. Ханбин дрожащими руками прочистил ухо, скривил лицо от подступившей после удара боли и попытался встать, сумев лишь сесть на корточки. Сплевывать на пол было бы бестактно, и он проглотил кровь, попавшую в глотку. Недавний коктейль смешался с железным привкусом, взорвав во рту противную смесь. Ханбин сглотнул кровь снова, осторожно помял щёку, чтобы определить степень повреждения, и медленно поднялся с колен. Бобби уже бил того чёрного по макушке, шутливо отбивая по вихрастой голове, и повернулся к вставшему Ханбину. — Чёрт, прости, — он закусил губу и шмыгнул. — Надо было предупредить. Ох, твою мать! Бобби тут же схватил Ханбина за подбородок и заставил откинуть голову. Быстро толкнул в спину, потащил куда-то за собой, и только потом Ханбин почувствовал кровь, которая стекала с носа в горло. По дороге он пялился на потолок, украшенный диско-шарами и гирляндами, разбросанными по всему пространству клуба. Бобби вырывал салфетки с корнём, скопив в руке целую кучу, которой можно было подтираться месяц, и складывал их в лягушек, пока Ханбин прочищал нос водой, прилипнув к раковине туалета как к мулатке минуту назад. Вода журчала и смешивалась с кровью, смывая винную жидкость в сток. Ханбин потрогал нос и убедился, что внешне больше похож на только что плакавшего человека, чем на того, кому врезал незнакомый негр. Бобби подал салфетки, и Ханбин утёр лицо, держа до тех пор, пока кровь не перестала течь. Чёрный кафель стен, на одну из которых Бобби опирался плечом, выглядел особенно устрашающе. Помещение хорошо пошло бы как комната пыток, если убрать дверцы, унитазы и раковины с устройствами для сушки рук. Лампы светили прямо, не крутились вокруг диска с игривым блеском, и атмосфера резко контрастировала с весёлой беззаботностью основного сектора клуба — танцпола и стойки. Бобби тоже выглядёл серьёзным, как будто всю ночь готовил речь для выступления президента и сейчас слушал трансляцию. — Честно, прости, — наконец выдавил он из себя, убедившись, что Ханбину хватило его кучи салфеток. Сложенные оригами мокли у раковин, распластавшись по кафелю. — Я даже предположить не мог, что Шон окажется здесь. — Так она его девушка? Бобби задумался и опустил взгляд, коснувшись виска. Он всегда так делал, когда пытался подогнать слова и выразить мысль как можно более однозначно. Ханбин стряхнул капли с серой толстовки, но всё равно успел намочить её. В клубе было достаточно тепло, и можно было бы снять, когда они вернутся за столик обратно. Ханбин подсознательно чувствовал, что заслужил удара в нос. Это не его территория, и посягать в открытую точно не стоило. Он даже обдумывал слова извинения, когда Бобби вновь заговорил: — Нет, не его. Они лучшие друзья. Как бы сказать… — Бобби вцепился в висок и пощёлкал пальцами, ловя нужную мысль. Видимо, ситуация была труднее, чем казалось на первый взгляд. Давно не новость, что здесь у парней довольно резкий характер. Всё зависит от места рождения, округа и статуса в обществе. Попадались настоящие ублюдки, как Грегор, которые готовы были вцепиться в глотку за каждый неправильный шаг. Ханбин и дрался с ним только потому, что ещё в сентябре косо посмотрел. Грегор разжигался каждый раз, когда он пересекал порог университета и общежития, разрываясь от заготовленных оскорблений и вечно чешущихся кулаков. Он не был таким уж и сильным; Ханбин, немного попотев, сумел уложить его на лопатки в их первую драчливую встречу, тем самым вызвав настоящий всполох недовольства. Тогда он вытер спиной Грегора всё крыльцо общежития. Из открытых окон доносились крики, кто-то хлопал в ладони, а кто-то высовывал опущенные вниз большие пальцы, неодобрительно гудя. С тех пор прошёл практически месяц, и каждый день календаря сопровождался поднадоевшими потасовками и попытками утвердить себя в таком шатком положении. Ханбин чувствовал себя качающимся на стоящем на одной ножке стуле, в любой момент готовый свалиться. — …Ванесса лесби. Ножка треснула, и Ханбина окатило ведром воды. Он распахнул глаза и уставился на Бобби, ожидая разъяснений. Тот не понял и ничего не стал пояснять, уставившись в ответ. Ему казалось интересным смотреть на Ханбина, особенно сейчас. Со свёрнутым куском салфетки в носу, влажной от воды чёлкой и удивлённым взглядом, в котором криво отражалось помещение туалета и еле заметный силуэт Бобби. — В смысле? — Ханбин вытащил затычку и шмыгнул следом за Бобби, в нерешительности сминая салфетку. — В прямом, — Бобби нахмурился, до сих пор не понимающий, что от него ждут. — Ванесса по девочкам, её парни не интересуют. — Ты их знал? Тогда какого чёрта ты сказал подкатить именно к ней? — Было весело посмотреть, как ты провалишься. - Ответ с трудом и плохо скрытой, мигнувшей напоследок сигнальными огнями, виной. — А то, что мне чуть не размазали в фарш лицо, тебя не волнует? Бобби замолчал и беспомощно улыбнулся, пожимая плечами. Его брови жалостливо изломились, а глаза скрылись за тяжёлыми веками, спрятавшись от злых глаз Ханбина. Хриплый смех ударился о пластиковые дверцы туалета и вернулся к Ханбину, пощекотав в шею. Он инстинктивно дёрнул головой, прогоняя проявляющееся добродушие к Бобби. На него было невероятно сложно злиться. — Сраный манипулятор, — Ханбин устало кинул скомканную салфетку в корзину; не попал и сгорбился над ней, чтобы положить. Бобби приобнял его за плечи и помассировал, заглаживая вину и провожая к выходу. Успевал извиняться, хотя в голосе не было ни намёка на раскаяние, и шептал на ухо о том, что Шон на самом деле хороший парень и ни разу не злой. Ханбин в это слабо верил, но позволил себе кротко улыбнуться, подойдя к столику с ним и Ванессой. Бобби стоял слева, не отпуская от себя ни на шаг, и подмигнул мулатке. — Давайте сначала. Это Шон, а это — Ханбин. Это Ванесса, это всё тот же Ханбин, — Бобби вытянул его руку вперёд и отстранился, чтобы Шон вжал Ханбина лицом себе в грудь и начал бить по спине, кидаясь в его макушку «Извини, братан» и «Честно, не хотел, братан». Ханбину пришлось встать на цыпочки, чтобы сравняться по росту, и его поглаживания не шли ни в какое сравнение с кулаками Шона, переламывающие ему лопатки. Медвежьи объятия закончились, и Ханбин с довольной улыбкой прислонился к Ванессе, оплетённый ароматом мяты и сладких духов. Она озабоченно потрогала его лицо и погладила по щеке, несильно хлопнув напоследок. Он случайно поймал взгляд Бобби. Просто встретился с чужими глазами, и что-то толкнуло назад, заставило сделать шаг в сторону. Ханбин не смог бы объяснить своё поведение даже спустя сто лет, — тело отшатнулось по инерции, само. — Выпьем за новых друзей! — Шон метнулся к бару, чтобы сделать заказ, и Ханбин проводил его удаляющуюся спину ничего не значащим выдохом. Он поёжился, — вдруг стало холодно и неуютно. Взгляд Бобби всё ещё блуждал по его лицу, оставаясь незамеченным от Ванессы, но это не значило, что Ханбин его не чувствовал, и он поднял глаза в ответ. Не было ни улыбки, ни озорства: резкий прищур, тяжело сведённые брови и сомкнутые губы. Ханбин коснулся пальцами носа и начал тереть, поддевая себя каждый раз, когда взгляд падал к чужим скулам. Было сложно смотреть ему в глаза, по большей части потому, что Ханбин так никогда не делал. Можно быть бесконечно прямым и жёстким в словах, но опущенный вниз взгляд всегда портит первое впечатление, оставляя ошибочное мнение после. Ханбин был именно таким. Шон лавировал между пустыми столиками и поставил поднос с четырьмя кружками пива у пепельницы Ванессы, в которой дымились две сигареты. Она выпила с Ханбином на брудершафт, скрестив руки, и плавно качнулась после большого глотка, отставив выпивку в сторону. — Ну так вот, план такой, — Шон хлопнул по столу и размял шею, смотрясь особенно темно в белом меховом кресле. Искусственная шерсть застревала между пальцев, и Ханбин вернул руки на колени, выпрямив спину. Они уже заказали по два раза и обсуждали схему будущего крупного мероприятия, которое Шон с каким-то Трэвисом собираются провести здесь на следующей неделе. — Подваливайте, и если я хоть одну задницу не увижу в следующий уикенд — вам не поздоровится, — Шон угрожающе покачал указательным пальцем перед остальными и допил пиво, причмокивая. — Может, хватить уже бухать? Когда у вас соревнования вообще? Ванесса толкала Шона в бок, впиваясь острыми ногтями ему под кофту. Шон изображал великомученика и спешил поменяться с Бобби местами, чтобы уйти от боли. Бобби ухмылялся и продолжал пить, всячески игнорируя мольбы отсесть. Ханбин смотрел на битву, больше похожую на лобызания влюблённых, и чувствовал себя на редкость в своей тарелке. Общее знакомство затянулось почти на два часа и, ударяясь кулаками с Шоном на прощание, Ханбин мог смело сказать, что узнал отличных людей. Ванесса никуда не спешила, согласившись прогнать ещё кружку, и рассказывала пьяные истории времён её пребывания в колледже. — Запомни это трио. Я, Мэри, Шон — Комптон! Родом из Комптона, святая земля N.W.A! — Ванесса сложила пальцы в гангстерский знак и качнула головой. Каскад её чёрных волос закрыл половину лица, спутываясь у щеки, и она откинула их назад, чтобы говорить дальше. — Так что какие проблемы — дуй к нам, Хэнбин. — Ханбин, — он улыбнулся, когда Ванесса тут же извинилась и опёрлась локтями о столик. — Ханбин? — Ханбин. — Какие сложные у вас имена. Вон моё — можно даже Вана, или просто Си, и всё! А ваши жуткие буквы? Ты меня извини, я иногда болтаю многовато, но мой маникюр слетит быстрее, чем я успею что-то напечатать на ваших телефонах. — Ванесса драматично взмахнула руками, чуть не пролив пиво, и стёрла с губ пенку. Смуглые щёки покрылись забавным румянцем, а взгляд стал совсем плавленым, разморённый выпивкой и непринуждённой болтовнёй. Ей даже шла нетрезвость — она тут же теряла томность и дикую ауру, становясь совсем молодой и ребячливой. Много улыбалась и смешно взмахивала руками, как настоящие темнокожие женщины в сериалах, путалась в собственных словах и пила, стирала пенку, пила снова и стирала — снова.

***

Бобби накинул свою куртку ей на плечи, когда они оказались на холодной улице. Ванесса не сопротивлялась и осознавала, что должна оказаться дома в скором времени. Ханбин шёл по другую сторону от неё и подхватывал под руку, когда она неуклюже сгибалась по дороге. Бобби поддерживал с Ванессой разговор, чтобы она не заснула, и из бормотаний Ханбин мог различить только половину. Американская речь давалась ему с трудом, и с таким же трудом выходила из него, часто звуча с сильным акцентом. Когда Бобби сказал, что у него хреновый английский, в его словах не было и доли шутки — если продолжать так ползти в разговорной речи, вскоре он может заклеймить себя как «Вечного туриста». Так Шон называл людей, которые годами говорят с акцентом и даже не пытаются прижиться в Нью-Йорке. Он говорил о том, как невежливо игнорировать правила города и пытаться установить свои, что ему надоели иностранцы, коверкающие язык, и что лето — самое ужасное время для прогулок, потому что именно летом подваливают жители других материков. Блики ещё кружили над головами, словно они никуда не выходили. Бобби передалось веселье Ванессы и расслабленность Ханбина, и никакой завтрашний день уже не имел значения. Только шарканье ослабевших ног по мытому утром асфальту, свет из окон многоэтажек и ветер, карабкающийся от пят до бёдер. Тяжесть тела Ванессы, смех Ханбина и отдаляющаяся музыка из динамиков проезжающих мимо редких машин. Кучка шуршащих мусорных пакетов в углу, тёмный подъезд и ключи от квартиры, ради которых Ханбину пришлось залезть рукой в карман штанов Ванессы. Нью-Йорк поглотил первый час ночи, когда Бобби смог закутаться в куртку и прошагать с Ханбином десять метров от дома Ванессы, пытаясь согреть заледеневшие пальцы. Ханбин смотрел на него с долей участия и молчал, напоминая о себе скрипом гальки под ногами и редкими вздохами во влажный воздух ночи. — Они крутые. — Ханбин затрубил паром изо рта и попробовал поймать тёплый воздух, стремительно развевающийся холодом. Бобби оглядел свои ботинки, отряхнул брюки у голени и возобновил ход. — Шон и Ванесса? — Уилсон ещё. Правда, я его ещё не очень узнал. — Пообщаетесь позже. Он дружбан Шона, так что рано или поздно найдёте общие темы, — Бобби бросает улыбку в звёздный небосвод и дышит на сложенные руки, согревая выдыхаемым паром. — Нью-Йорк меньше, чем казалось. — Чертовски большая деревня. Ханбин отходит к бордюрам, пропуская машину. Она светит фарами на половину района и проезжает мимо. Слышен приглушённый бит рэпа старой школы, и размытые стеклянной преградой из окна голоса исполнителей исчезают за поворотом. Несмотря на широту авеню, здесь мало кто проходит мимо. Чувство заброшенности города — внезапная опустошенность в противовес дневной переполненности. Тела утренних работников, планктонов и прислуживающих отдыхают на кроватях, готовясь к следующим прыжкам, пока Ханбин с Бобби огибают дома-близнецы, в которых уложены представители среднего класса в своих личных пещерах, куда тащат все скопленные вещи и наворованное с работы: ручки, листы для печати и бейджики. Одежда подсыхает на сушилках, аккуратно складывается на стуле или вешается на разноцветные вешалки для каждого дня недели. Где-то на крыльце, у ступенек, валяются старые пачки газет, беспокойные только встречным ветром. Свет от фонарей и окон вылизывает сухой асфальт, крапинками белого контрастируя с мрачным чёрным. Падает на кожаные штаны Бобби, открытую шею, и окунается в глубину радужки, плавая на поверхности. Молчание затягивается до смущающего, — хочется чем-то согнать тишину, чтобы не казаться скучным. Бобби трёт висок и предлагает поймать попутку, чтобы добраться до дома, говорит это таким тоном, будто они живут с Ханбином уже целую вечность. — Опять будешь ломаться? — Бобби ступает на проезжую дорогу и вскидывает руку, когда на горизонте появляются очертания минивэнов. Здесь в несколько раз меньше билбордов, но они всё равно светят, целый день и ночь, затмевая звёзды. Ханбин пожимает плечами, отвечая крайне неоднозначно, и читает яркие красные буквы, рекламирующие вкуснейшие бургеры. Поджарые хлебные бока сменяются адресом и телефоном для заказов, прекращая интересовать любопытных прохожих. Бобби всего продувает, но он даже не думает застегнуть куртку или хотя бы сдвинуться с места: только меняет руки и трёт шею, будто у него аллергия на ночной воздух. — Соглашайся. Вопрос, скорее, просто для вида. И Ханбин озвучивает ожидаемый ответ. — Ладно. Внедорожник останавливается возле них, и водитель нажимает на кнопку, спуская окно. Бобби быстро тараторит адрес, с головой оказавшись в салоне машины, и машет рукой Ханбину. Сам он садится рядом с водителем, чтобы погреть руки о кондиционер с прогревом. Прозрачный, слегка копчёный воздух Нью-Йорка сменяется запахом одеколона хозяина и нотами бензина в середине пути. Внутри машины тепло, мотор мерно гудит под ногами, шины тормозят на светофоре без единого скрипа. Водитель что-то бурно объясняет Бобби, делает круговое движение свободной рукой и вечно щёлкает языком, оглаживающим белые зубы. На вид ему 30 лет: типичное лицо и нос картошкой, депозит в каком-нибудь большом банке и работа на полную ставку, из которой он не намерен уходить ближайшие полвека. Ханбин даёт ему имя Джон, просто потому, что оно первым приходит на ум. Из речи Джона можно расслышать говор о политике, смене властей и ещё кучу экономических терминов, которые в этой машине понимает только он сам. Бобби задаёт односложные вопросы, чтобы не казаться бестактным, и смотрит вперёд, не оглядываясь. Ханбин может видеть за спинкой лишь его оттопыренное ухо, резкую линию челюсти и бритые виски. Цвет кожи постоянно меняет свет, — на белый, когда они останавливаются на крупном пересечении, синеватый, стоит машине проехать мимо громадного плаката про охрану природы, и тёмно-фиолетовый — во время туннеля. Темнота поглощает их, и на десять секунд глаза лишаются способности посылать сигнал в мозг, резко уязвлённые тем, что ничего не видят. Ханбину на момент кажется, что Бобби обернулся, но, снова выехав на освещаемую дорогу, он снова видит часть профиля.

***

— Надо купить газировку! — Бобби резко веселеет, стоит ветру растрепать его короткие волосы на голове. Охотно распрощавшись с водителем, они отвалили крупную сумму, поделив на двоих. Ханбин долго отпирался, не желая быть тем, за кого платят, и потребовал перевести ему на корейский нужную сумму. Бобби сдвинул брови, но сдался, и в итоге Ханбин даже пожалел, потому что лишился большей части взятых на сегодня купюр. Сейчас они трусят к магазину, внезапно свернув с нужного маршрута до дома. На лице Бобби всплывает улыбка, которая сопровождает их до конца пути. Усложнив своё положение увесистым пакетом, он успокоился. Если в машине Ханбину казалось, что Бобби еле держится, чтобы не заснуть, то сейчас он возвращает свои слова обратно: объект его раздумий рэперской походкой истирает подошву ботинок об асфальт и выглядит нездорово бодрым. — Люблю ночную жизнь, — словно это действительно интересует кого-то, говорит Бобби и кивает самому себе. Бобби живёт в спальном районе, но на деле спальный он лишь условно: на детской площадке курит стайка подростков, 70% дома ещё освещено жёлтым светом люстр, мигая перед ними шахматной доской в двадцать пунктов. Его подъезд некстати оказывается прямо напротив сидящих подростков, и пара синих глаз изучает Ханбина, пока он держит пакеты, чтобы хозяин дома смог отыскать ключи в бездонных карманах. С Бобби никто, как ни странно, не здоровается: судя по всему, эти дети живут не здесь. Время неумолимо движется к трём. Звёзды давно померкли, оставив луну сиротливо держать небосвод на себе. Лифт самый обычный, несмотря на то, что район расположен в Манхэттене. Ханбин рассчитывал на зеркальные стены и отражение Бобби в четырёх измерениях, но этого не случилось. Встав плечом к плечу, он оказался ниже. Еле заметно, но вблизи это ощущалось явственней. Рост был его единственной гордостью, если исключить худобу, и сейчас Ханбин чувствовал абсурдную злобу, когда чувствовал, как Бобби забирает себе это преимущество. Они вылезли из лифта и долго шумели, пока открывали входную дверь и перевешивали пакеты с одной руки на другую. Бобби застыл, когда услышал щелчок двери соседей, приставил палец к губам, пропустил гостя и тихо закрыл за собой. — Опасная бабка, может выскочить в любой момент и позвонить в полицию, — Бобби развязал шнурки на обуви и подхватил пакет, пройдя через коридор в какую-то комнату. Его голос с трудом преодолевал препятствия в виде стен, с каждым поворотом теряя силу и внятность. Ханбин поддел пальцем толстовку и вынырнул из неё, повесив на крючок. — Так ты преступник? — усмехнулся Ханбин и проследовал по следам Бобби, оказавшись в узкой кухне. Планировка многих домов была идентична: много квадратов на гостиные и как можно меньше кухне. По всей видимости, американцы питались в гостиной, не нуждаясь в широких апартаментах. Бобби пил прямо из горла, пролив на челюсть пару капель, и двинул бровями, опустив бутылку. Вытер рот и продолжил похрипевшим голосом: — Да нет, я иногда шумлю, а она без повода начинает стучать в дверь и требовать тишины. Ванная рядом с туалетом, если что, — палец Бобби указывал куда-то за спину Ханбина, и он подёргал им влево, как двигают пистолетом ковбои в вестернах, приказывая врагу отступить. — Может, ты реально громко шумишь? — Ханбин обернулся и на ощупь нашёл выключатель. Кнопка задействовала освещение в прямоугольной ванне, и он включил воду, мельком разглядев себя в зеркале. Ободки ванны были завалены разноцветными шампунями и гелями для душа, с краю висела тряпка для пола. В ноги приятно врезался мягкий ворс, и Ханбин пару раз помял его, как кошка, подставляя руки под прохладную струю. — Вот увидишь, всё это — сплошной абсурд, — Ханбин улыбнулся в ладони, промывая лицо, и ничего не ответил. Бобби возился на кухне, открывал холодильник и закрывал снова, подогревая что-то в микроволновке. Ханбин осторожно прочистил ноздрю и ощупал щёку. Завтра мог всплыть синяк, и потом пришлось бы долго придумывать отмазки, чтобы не попасть к ректору за плохое поведение. Грегор и его шайка знали, как бить, не попадая в лицо, и зачастую раны оставались под тканью одежды, заметные лишь при переодевании. Ханбин в спортивной деятельности не участвовал, и лишался возможности лицезреть чужие потные тела в душной раздевалке и показывать своё. Может быть, он недостаточно проникся духом Америки. Бобби неожиданно вырастает из-за спины, вырывая все мысли с корнём. — Блять! — Ханбин подпрыгивает на месте и мстительно бьёт смеющегося Бобби в живот. Вода стекает по лицу, капая на футболку, и он снова матерится, хватая полотенце. — Какого ты вообще тут оказался? — Долго пудришь нос, а мне тоже нужно помыть руки, — в подтверждение своих слов Бобби сдвигает Ханбина плечом, с блудливой улыбкой хватая мыло, будто сейчас кадрит невидимых девчонок из клуба. Ханбин скрещивает руки на груди и закидывает полотенце на плечо, хмуро глядя вниз, на Бобби, который горбится над раковиной и специально поглядывает в ответ. Бросает один насмешливый взгляд, второй, до тех пор, пока Ханбин не выдавливает улыбку, показывать которую вообще не собирался. Бобби протягивает ему руки, и Ханбин обматывает его шею полотенцем, выходя из ванной. Оголодавшие после долгой прогулки, они без лишних слов впихивают в себя остатки нажитого в холодильнике Бобби, запивая купленной газировкой. Жидкость шипит в горле, царапая глотку на пути к желудку, но это волнует в последнюю очередь. Ханбина слегка тошнит после сладкой колы, и он сразу же валится на чужую кровать, не особо расстроенный осознанием факта, что придётся спать вместе. Бобби ложится рядом, вырубившись спустя пять минут, пока Ханбин ворочается на месте и пытается найти удобное положение. — Ночи, — Ханбин протянул руку и щёлкнул Бобби по носу. Усмехнулся, когда он зажмурился во сне, и закрыл глаза следом.

***

Бобби спал крепко, но мог легко проснуться от гомона. Что он и сделал, недовольно приподнявшись на локте и почесав глаз. Ханбин сгорбился и сидел к нему спиной, скривившись над телефоном, который зажимал плечом. Он что-то медленно говорил по-английски, проглатывая окончания, и сжимал руку у груди, опершись об неё локтём другой руки, в которой и был телефон. Бобби как можно тише скользнул ближе и вонзил пальцы Ханбину под рёбра, вырвав из горла сдавленный, полный непередаваемой боли стон. — Что случилось? — вопросили по ту сторону телефона, и Бобби подавил смешок, стерев его ладонью. — Я это. Заболел, в общем. Не записываешь меня, хорошо? Заспанный Ханбин с припухшими глазами недовольно цокнул и продолжал ворковать с собеседником, умудряясь со стиснутыми зубами говорить, что он болен и не сможет сегодня прийти на занятия. В Бобби отчего-то вместе с бодростью проснулось и желание выдать лжеца, и он с остервенением зачесал Ханбину спину, пытаясь найти точки на теле, где будет щекотно. Ханбин дёрнулся, извился как уж на плоской тарелке и привстал, спотыкаясь о собственные сваленные вчера в кучу вещи. На нём висела его мятая футболка и спадали джинсы, ранее поддерживаемые ремнём, который сейчас скрутился под толстовкой. Он прикладывал руку к динамику и шипел на неугомонного Бобби, но сам ломал весь свой грозный вид улыбкой, непозволительно растянувшейся на бледных губах. Бобби свалил его на кровать обратно и, прислушиваясь к верещанию старосты по телефону, щекотал ноги и руки, туда, куда дотянутся пальцы. Ханбин заткнул рот; уши покраснели от напряжения, но вскоре он сдался, — протараторил что-то про то, что перезвонит позже, когда самочувствие улучшится, сбросил вызов и громко засмеялся на всю квартиру, откинув голову назад. Попытки убежать от щекотки привели к тому, что он крепко прижал колени к груди и намертво залёг в позу эмбриона, пока Бобби его так и не спихнул, словно столкнул с подножья горы тяжёлый неподвижный камень. Падение не было болезненным, и Ханбин быстро встал на ноги, чтобы в следующий момент вырвать из-под Бобби подушку и начать ею душить. — Мне могут выписать предупреждение, если я хоть одно занятие пропущу без повода, — Ханбин злился в шутку, понимая, что с Бобби любая серьёзность превратится в повод для смеха, и лупил его лицо подушкой с гусиными перьями, которые парили над ними в воздухе, оседая на постели. — Это тебе больше двадцати или мне? — Мне двадцать! — выдавил из себя Бобби, когда поймал подушку и откинул в сторону. Он тёр лицо, словно оно чесалось, и присел на кровати напротив Ханбина. — Я старше тебя всего на год. Ханбин не нашёл, что ответить. Раньше ему казалось, что Бобби как минимум на три года старше. Он был хорошо развит и стремительно рос, крепчал и возвышался над ним как неотёсанная скала, шлифованная гормонами и горячим воздухом Нью-Йорка. Ханбин скрестил ноги в позе лотоса и качнул головой, прикидывая в уме, нужно ли называть его хёном. Он посмотрел на Бобби и уверился — не нужно. Бобби же свалился на постель обратно и обхватил сильными руками подушку, подложив под голову. Его голая смугловатая спина грязным пятном марала белоснежные простыни и выглядела ещё темнее. Бобби невозмутимо заснул, пресекая дальнейший потенциальный разговор, где они бы обсуждали знаки зодиака и сплетение звёзд под датами их рождения. Часы на телефоне показали 9 утра, и Ханбин решил прогуляться по квартире. Самой просторной был зал, в котором они и спали. Большой раскладной диван он ночью принял за кровать, потому что он был развёрнут ещё до их прихода. На плоском прямоугольнике мирно сопел Бобби, подтянув под себя покрывало. Он был единственной интересной деталью в помещении, — жилой площадью эту квартиру было трудно назвать. Безликие стены, облепленные белыми прямыми обоями без рисунка, дубовый паркет цвета горького шоколада, пара прибитых к боковой стене полок с книгами, широкий плазменный телевизор и кровать-диван в царской середине обиталища. Ханбин провёл рукой по животу, задрав футболку, и коснулся книг, сложенных в каком-то странном порядке. Выудил одну и, чтобы не мешать Бобби, по памяти проследовал по коридору к кухне, усевшись на стул. «Community Informatics» пафосно рассекала книгу пополам толстыми буквами, и Ханбин понял, что это точно плохая литература для ознакомления с английским языком, когда уткнулся в третью страницу. Коды, шифровка и профессиональный язык грузили толком не проснувшийся мозг, и Ханбин с тупым взглядом пролистал учебник, слыша шорох быстро сменяющих друг друга страниц. Матовая обложка, загибы на некоторых листах и даже одна закладка, сделанная из клейкой бумажки для записок, — всё, что ему приглянулось. Если Бобби программист, то Ханбин — выпускник балетной школы. Он не представлял Бобби в очках, стискивающего между зубами зубочистку и горбящегося над маленьким ноутбуком, чтобы настроить программу по запуску. Возможно, он многого о нём не знал. Его друг на блёклых кадрах воспоминаний никогда не забил бы себе голову такой профессией, потому что мечтал о чём-то жутко подвижном. Самолёты, езда на машинах, доставка еды — те дороги, которые были закрыты Ханбину, но простирались перед старшим, разве что флажков для разгона не хватало. Может, и они были. Может, Ханбину пора отбросить Бобби 12 лет назад и начать жить настоящим. Электрочайник зашипел, булькая вскипячённой водой. Ханбин порылся в шкафах и отыскал только кофе, засыпав его в кружку. Кружка была большой и тяжёлой даже без воды, — керамическая, жёлтого цвета, с замысловатой эмблемкой. Ханбин взял книгу, поставил на неё кружку и поплёлся в гостиную обратно, чувствуя странное неудобство в тесной кухне. Свет поднимался по большим окнам, но грел холодно, даже неприветливо. Ханбин втиснул книгу между другими, тоже не очень интересными, и взглянул на мерно вздымающуюся спину Бобби. С кружкой он прошагал по всей квартире, изучая расположение комнат и повороты. Кофе был горький и жёг горло, но за неимением других вариантов Ханбин упрямо пил, каждый раз недовольно морщась перед глотком. В ванной он вымыл её от остатков кофе и смочил лицо, рассматривая себя. Следов вчерашней односторонней драки не было, и Ханбин облегчённо вздохнул, ощущая прилив сил после горячего пойла. В животе потеплело, разлившись приятной волной по всему телу, — редко когда приходилось не спешить. Утро густой сметаной лилось по Нью-Йорку, разжигая все участки земли кроме дома Бобби. Ханбина морило вновь, и он улёгся на кровать, чувствуя себя умирающим, возле которого суматошатся дети с незнакомыми взрослыми и пытаются тащить его вверх. Беспорядок под ногами не давал покоя. Ханбин свесился с постели и собрал вещи, ударяясь локтём о мягкую коробку. Он вытащил её, бросил вороватый взгляд на спящего Бобби и, не найдя признаков бодрствования на лице, повернулся. Глаза сами расширились, брови вскинулись вверх: целый короб презервативов. Ханбин смущённо потёр нос и взял одну глянцевую упаковку, покрутил в руках и положил обратно, тряхнув коробку. Все резинки были одного цвета и размера, купленные скорее оптом, чем по отдельности. Их было штук двадцать, если не больше, — Ханбин так и не решился посчитать. Владелец всего этого добра даже не дёрнулся, погружённый в крепкий сон без сновидений. Постель вдруг показалась изношенной и запачканной фантомными следами тел двадцати будущих девушек, которым свезёт оказаться под Бобби. Ханбин провёл по постели рукой и остановился у чужого бока. Лицо Бобби было повёрнуто к нему, и Ханбин попытался представить, в какое выражение оно искажается перед наступлением оргазма. Бобби давно вырос и потерял все детские черты, стоптанные по дороге во взрослую жизнь. Кривоватые зубы больше не казались милыми, скорее, являлись лёгким штрихом несовершенства, скрытым под пухлыми губами. С короткой стрижкой он бы гармонично смотрелся в военной форме или костюме пожарника: руки в мазуте, потный лоб и литые мышцы под тканью нелепого комбинезона. Сзади бы горел какой-нибудь коттедж, в котором жили бы такие, как мистер Джон, а Бобби бы пафосно натянул перчатки и принялся за своё грязное, но благородное дело. Пока Ханбин боролся с подступающим сном, он успел прокрутить вокруг Бобби три профессии, а потом просто сдался затухающему организму, прикрывая глаза. Во сне он прыгал с обрыва и почему-то не утонул.

***

Кто-то тянул за ноги вперёд, и Ханбин недовольно вцепился в подушку, чувствуя, как сдирается на животе футболка от скольжения. В следующий момент он издал страшный вопль, повиснув на грани падения. Бобби возвышался над ним, схватив за колени, и ухмылялся. — Уже полдень, пора завтракать, — Бобби позволил себе усмехнуться, когда Ханбин, никак не выдавая нервозность, предусмотрительно вцепился в край постели, готовясь свалиться. — Отпусти и пойду. — Не-а. Бобби сжимал его худые ноги и качал как на волнах, выглядя при этом совсем ещё мальчишкой, которому приспичило поиздеваться над стариком. Звон телефона отвлёк от мини-акта по трепанию нервов, и крепкая хватка ослабла. — Какое совпадение! — Бобби аккуратно повернул Ханбина и отстранился, убедившись, что тот не упадёт. — Над тобой танцует Мисс Удача. Мстить Бобби за утро ответной щекоткой не хотелось, и Ханбин просто встал с кровати-дивана, поправил футболку и скользнул по полу к окнам, прилипнув пальцами к стеклу. С 15 этажа можно было увидеть стопку идентичных домов мертвенного цвета, скучноватый вид на тонкие полоски дорог и улиц, скрытых облаком смога, в уменьшенном виде кружившем вчера вокруг Ванессы. Серость скрывала солнце и наводила пасмурное настроение; казалось, даже машины ездили медленней. Рядом соблазнительно блестела пластиковая ручка балкона, уговаривая открыть дверь и впустить дневной шум Манхэттена, но Ханбин решил, что пока не будет туда лезть без толстовки. Балкон, украшенный резными прутьями, вмещал от силы пятерых. Снаружи валялись пляжные сланцы, голубая резинка для большого пальца временами подёргивалась от дующего во все щели ветра. Голос Бобби усилился после того, как он начал возвращаться из ванной в гостиную. Он был низким и без капли озорства, — по-настоящему деловой, без акцента. Бобби много говорил на профессиональном слэнге и подсчитывал что-то на пальцах, произнося ничего не значащие для Ханбина цифры в трубку, но, по всей видимости, чертовски важные собеседнику. Его глаза живо метались от смятой постели до полок, цеплялись за ступни Ханбина и продолжали бессмысленный путь по помещению, не находя нужной точки, на которой могли бы остановиться. Телефон резко полетел на кровать, со свистом рассекая воздух, и упал аккурат на подушку. Бобби пожевал нижнюю губу и размял пальцы. Он злился; это легко можно было определить по напрягшейся челюсти и выступившим желвакам. — Пойдём, — Бобби махнул рукой, и за секунду его лицо вернуло утреннюю расслабленность, как ни в чём не бывало.

***

Ханбин мял пятками свои кроссовки, впившись пальцами в жёсткие металлические перила. Бобби сунул сигарету в рот и прикрыл ладонью зажигалку, поднося к сигарете. Втянул первый клуб дыма и выпустил во встречный ветер, который с удовольствием подхватил его, рассеяв по всей площади Манхэттена за считанные секунды. Ханбин вынул из пачки сигарету и обхватил губами, склоняясь к огоньку, трясущемуся в чужих руках. Сигарета держалась на честном слове, и Ханбин плотнее сжал её покрасневшими от холода губами, чтобы не выронить. Он раскурил, быстро подымив три раза, и поймал взгляд Бобби. Секунду назад узкий зрачок вдруг плотной чёрной гуашью всплыл до краёв радужки, подавляя карий обод, и Бобби задышал чаще, втянув воздух через нос. Ханбин не уловил перемены, — опустил глаза и отстранился, чувствуя царапающие сухую глотку когти дыма, сам не осознавая, от чего только что сбежал. Серый горизонт скучно смотрел на них в ответ, обволакивая колючими порывами ветра. В носу защекотало, и Ханбин приглушённо чихнул, стряхнув пепел под головы прохожих снизу. Из дома редко кто выходил, и им оставалось только следить за детьми, прыгающими на качелях. Бобби хмурился и пытался в общей кляксе ярких курток и штанов различить своих соседей, тёр шею, когда не мог вспомнить семью, и склонялся пополам, когда нужно было растереть бычок в пепельнице. Ханбин впервые закурил две подряд, но голова парадоксально стала чище, сметая плохой настрой на будущее подальше, за очередную точную копию их дома, за дубликаты дворов и за телебашни города. Далеко, как можно дальше, и желательно — на голову Грегору в качестве послеобеденной мигрени. — Давно ты в том клубе? — бросает вопрос Ханбин, крутя сигарету большим пальцем. Смесь под тонкой бумагой зашелестела при движении, и вдруг стало любопытно, как производят пачки сигарет. Длинный конвейер, куча ссыпанного табака и фасовщики, подозрительно похожие на дилеров. — Два-три года, точную дату не помню. Была зима, а я как раз весь промок от снега и случайно забрёл. Был на первом курсе…значит, два года. — Бобби сложил указательный и средний пальцы, зажав большим. Посмотрел на них, будто собрался прочитать на ладони ответ, и кивнул. — Да-да, два. Была метель, на голову хлопьями сбрасывался снег, и я забежал за кем-то в клуб. Только потом понял, где оказался. Это как привыкать к бухлу, — вначале гадковато, потом пробуешь из любопытства и подсаживаешься. Там круто, просто нужно привыкнуть. — Хочешь, чтобы я слил там всю стипендию? — Ты на гранте? Смотрите-ка, я курю с задротом! — его губы расплылись в улыбке и выдохнули дым. Ханбин пихнул Бобби в плечо и дотронулся до уха, поворачивая голову в сторону. Жёлтое такси весело прошмыгнуло по дороге и свернуло за небоскрёб, погудев напоследок остальным машинам. Зажёгся красный, и горка пешеходов пересекла белоснежную зебру, стаптывая свежую краску подошвами и каблуками. Ветер завыл вновь, собираясь прогнать их с балкона, и стих на какое-то время, предупредительно взъерошив Ханбину волосы. — Всё было оплачено, — Ханбин с неохотой разлепил губы, чувствуя себя как школьник, признающийся в возмутительной шалости. Или дарящий коробку конфет красивой девчонке. Нежелание раскрывать собственную ущербность сдавило плечи, вцепившись в горло, но рано или поздно стоило признаться хотя бы самому себе — он бы не был здесь, если бы не внушительная сумма, вложенная родственниками для обмена. На его место претендовал безупречный отличник, собирающий медали как гнилые листья на набережной — даже не напрягаясь. Ему ничего не стоило заполучить шанс побывать вдалеке от родной Кореи, но этого не случилось. Приехав сюда, Ханбин, бывало, жалел, что не отступил назад. Может быть, Грегор бы подружился с отличником, и он даже бы присоединился к команде по американскому футболу. Смешно бы выглядел в обтягивающих брюках со шнурками в области паха, с каппой и огромным блестящим шлемом с кучей сплетённых железных прутьев для защиты. Но здесь был не он. Бобби молчал, колупая лопнувшую краску на перилах. Сигарета медленно тлела меж пальцев, умирая вместе с солнцем, которое успело скрыться за полотном унылых облаков и туч перед мини-смертью. — Скоро дождь, — пальцы Бобби вынули сигарету из рук Ханбина и бросили окурок в пепельницу. Почесали за загривком и оставили горячий след на задней стороне шеи, хлопнув позже по спине. Бобби вышел, а Ханбин приложился лбом к холодным перилам, изучая и тут же забывая ржавое железо, прутья и плотный слой пыли на горизонтальных поверхностях. Он выдохнул в прорезь между сплавом прутьев и ступил в гостиную, потянув кроссовки за шнурки. Приподнял смятый задник, поставил у коврика входной двери и произнёс в пустоту коридора, что ему нужно полотенце.

***

— Да я тебя одной левой сделаю. — Miss Left? — передразнил Ханбин, получив тычок в бок. Бобби угрожающе свёл брови, будто хотел кого-нибудь убить, но выглядел слишком нелепо с приставкой в руках и чипсой во рту, заочно провалив план по запугиванию. — Кто первый выбирает? — Камень-ножницы, — Бобби тут же вытянул руку, с готовностью сложив её в кулак. Они шумно затрясли конечностями, и Ханбин едко засмеялся под нос, когда сложенные ножницами пальцы срезали плоскую ладонь Бобби. Он выбирал героя долго и со вкусом, заставляя Бобби нервничать и беситься, но сорвать злость он мог только на упаковке чипсов, которую хлопал каждый раз, когда Ханбин затягивал со стартом. — Я просто вырву провод и мы будем сидеть в темноте до следующего дня. — Вырывай. — Ханбин вернулся к настройкам, листая до выхода из создания персонажа. — Ночь, мы вдвоём, не находишь романтичным? - Бобби весело подёргал бровями. — Нет. Твоя очередь. — Это жестоко — отказывать парню. — Ты шутишь? Мы оба парни, — усмехнулся Ханбин и нажал на последнюю кнопку, упираясь лопатками в край кровати-дивана, сейчас уже более-менее похожего на второе. Неожиданно Бобби склонился к нему и заглянул в глаза, проворачивая это уже в сотый раз. Он посмотрел в левый, потом в правый, неосознанно облизал губы. От него пахло жареным мясом и сигаретами — чисто мужской запах, который всё больше отдалялся от сравнения с ароматом Ванессы. Ханбин бы солгал, если бы сказал, что ему она не понравилась. Сила и смелость, немного мужественности на сгибе острых плеч, и голос, малиновым киселем оседающий в голове, — Ханбина привлекали люди сильнее духом. И что-то, случайно отразившееся в глазах Ханбина, заставило Бобби поменяться в лице. Напряжение застыло между ними, бетонной преградой встав между телами. Бобби сокрушил его первым, улыбнувшись до щёлок вместо глаз, и отстранился, но Ханбину ситуация не показалась смешной. Он с трудом протолкнул вязкую слюну в горло и почувствовал, как шумно толкнулась кровь в сердце. — Конечно, парни. Но это свободная страна. Все извращения вылезают здесь наружу, — легко парировал Бобби, клацая липкими пальцами по приставке. В словах ничего не было скрыто, но Ханбин всё равно нахмурился, ища глазами часы. 18:35 на жидком кристалле переносных часов в форме слитка чёрного золота. Бобби сцепил образ с заготовки и нажал «Старт». 5 сменилось шестёркой.