dextromethorphan

Бобби нервно топчется из угла в угол, пялясь в пол и стряхивая напряжение с плеч. От выкуренных сигарет сильно горчит на языке, мусорка с круглой чёрной наклейкой на пластиковом боку провоняла дымом так же сильно, как он сам. Бобби ерошит волосы и внимательно смотрит на свои растопыренные, дубоватые пальцы со шрамами на костяшках, круглыми широкими дугами отросших ногтей и сухой, желтоватой кожей. Руки дрожат, особенно правая, но с ней у него всегда были проблемы. Он молча суёт их в карманы, по привычке вытянув шею, чтобы найти в редеющей толпе людей черноволосую голову, а когда находит, кивает подбородком и приветственно вскидывает руку. От вида знакомого жёлтого избитого чемодана, катящегося следом на одном колесике, от черт лица, бледных бровей, которые прятала отвратительная ровная челка, и лучей морщин у глаз, собравшихся от улыбки, искренней и спокойной, Бобби, наконец, расслабляется. Не дойдя до стульев, Джиун внезапно бросает свой чемодан и какое-то звонкое барахло в пакете, и радостно орёт на полвокзала, раскинув руки: — Кимбаб!! Бобби не успевает увернуться, когда Джиун делает резкий рывок и набрасывается на него с объятиями. Жуткий скрежет кроссовок об скользкие полированные плитки растворяется в общем гомоне, пока Джиун что-то смазанно орёт Дживону прямо в ухо, смеясь и неожиданно для себя, но с львиной долей гордости и трепета обнаруживая, как потяжелели братские ладони и огрубел взгляд, когда-то глядевший на него с ребяческой завистью, сейчас уже внимательный и совсем немного насмешливый. Зелёные «Welcome to LaGuardia» и красное «Airport» на приветственном табло с потолка, в который Джиун пялился, пока ожидал свой багаж на медленно ползущей дорожке, отпечатались у него в сетчатке ядовитыми бликами, и он подслеповато смаргивает. В большой зеркальной колонне он видит их вытянутые силуэты, слепившиеся в один разноцветный и двухголовый, и счастливо улыбается. — Как дела, братишка? — Джиун тянет его за ворот и картинно морщится. — Воняешь, как табачная фабрика. — Может, потому что я курю? — Я серьёзно. Не переходи к другой зависимости, — Джиун наклоняется и бросает ему валяющийся у ноги пакет. — На, понесёшь. — А у тебя рука отвалится? — усмехается Бобби, но пакет берёт, засовывая в него любопытный нос и ничего необычного не обнаруживая: жёлтая пластиковая коробка с крошками и мелочи вроде бутылки воды и шарфа крупной вязки с фирменной эмблемой синего льва. — Прошло полчаса с высадки. Я хотел взять такси, но так и знал, что ты будешь долго наводить марафет. — Он оглядывается на табло с красным циферблатом у охранного поста и стягивает капюшон, чтобы почесать у себя за ухом. В аэропорте не особо тесно, но гул из-за плохой звукоизоляции и высоких потолков стоит почти оглушительный. Люди свободно перемещаются по основному крылу, волоча ноги по кафелю и создавая иллюзию одной большой дезориентированной кучи, тащат свой груз, сворачивая за углы, спускаясь и поднимаясь по эскалатору и лестницам, читая газеты на скрипящих железных сидениях, ожидая банку газировки из долго соображающего автомата, разглядывая елозящие по нагретому асфальту белые самолёты с широкими пыльными лопастями и снимая их на телефон. Кто-то валяется на сидениях, подложив сумку под голову, за панорамным стеклом взлетает самолёт маршрута Нью-Йорк — Торонто. Взобравшись по лестнице на пятачок входного крыла, Бобби понимает, что слышит только свои шаги, и оборачивается. — Ну? — Не наседай, — Джиун хлопает ручкой чемодана, пытаясь затащить его на резкий склон, и печально вздыхает, — опять сломалась. Дживон лениво разглядывает отвалившееся колесико, посаженное на соскользнувший скотч: — Когда ты купишь новый вместо этой древности? — Это не древность, а раритетный комплект с ограниченным цветом и дизайном, — автоматически поправляет его Джиун, взяв чемодан за боковые ручки. — Я выкупил его за серию комиксов про Людей Икс, когда ты ещё учил «Знамя, усыпанное звёздами». Кимбаб, знаешь, сколько тогда стоили комиксы с Людьми Икс? А знаешь, почему именно жёлтый цвет?.. — Нуна не засыпает от тебя в постели? — склабится Бобби. — Очень смешно, — Джиун кривит губы, втаскивая чемодан, и катит его к дверям. Он задумывается, глядя в широкую спину своего брата, и нагоняет его только у крыльца. Аэропорт Ла-Гвардия, белый и с гибкими плавными крышами, подсвечен холодными лучами солнца, проглядывающими сквозь высокие стёкла, и совсем скучный в обед. Джиун смотрит на время, точно такое же, как на Вирджиния-Бич, и поворачивается, сосредоточенно нахмурив брови. Бобби сразу узнает эту мимику и натужно вдыхает через нос. — Дживон-а. Ты звонил маме? Рука Бобби крепко стискивает шуршащую ручку пакета. — Конечно. — Помедлив, отвечает он, чуть качнув головой и не оторвав взгляда от белых разметок на асфальте. Звучание собственного имени дребезжит в его голове, как скрежет ножа по керамике. Он выдыхает сквозь зубы, считая про себя до десяти и контролируя усилившийся тремор, сжимает и разжимает кулак и вглядывается в даль затененного горизонта. Он здесь. С ним всё в порядке. — Не притворяйся, что тебе ничего не рассказывают. Вы живёте с ними через стенку. — Дживон. — Строго произносит Джиун. — Родители переживают за тебя. Индийцы и турки в жёлтых коробках-такси снуют вокруг аэропорта, встряхивая ключами и зазывая туристов дешёво проехаться по Манхэттену. Безликие самолёты следуют друг за другом одной дугообразной цепочкой, разбросанные по периметру работники в синей форме ни на кого не смотрят, занимаясь своими делами. Они вслушиваются в громыхающее эхо, гуляющее по простору открытой площадки, шаги друг друга, узнаваемые ещё с детства, дыхание и тихие щелчки сгибаемых пальцев. Дживон поводит носом, Джиун по привычке проходится языком по идеальным зубам, будто ища давно снятые скобы, но никто из них не уходит вперёд, не отступает назад, не отворачивается, потому что любое движение вбок значит проиграть молчаливый спор. — Завязывай с сентиментальным дрочевом. — Дживон поднимает на него глаза. Радужки, окунутые в свет, светло-карие, прямо как у отца, только в них почему-то совсем нет тепла, только жгучая необъятная темень. Но он всё равно маменькин сынок. Такие же точёные, фактурные очертания узких глаз, выпирающая верхняя губа и вечное необъяснимое упрямство. Джиун откатывает чемодан к дороге и складывает руки за головой, щурясь на пасмурное небо: — Кимбаб, как думаешь, сегодня будет ливень? *** — Уродец, — улыбается Джиун идеальными зубами, опуская голову и растягивая кислотную футболку у себя на груди, — и это подарок твой? Дживон вальяжно поднимает брови и кивает подбородком: — Уродец здесь сейчас явно не я. — Да-а? — спрашивает Джиун и снимает свою посеревшую в вечернем освещении футболку через голову, пока Дживон с Ханбином молча пялятся на его голый живот, пытаясь разглядеть что-то в слабом свете с прихожей. — Ты мне чё за размер подогнал? Младенческий? — неожиданно странно заговаривает он. — Такому, как ты, нельзя жаловаться, — слышит Ханбин не менее странный ответ. При нём Дживон никогда не использовал этот говор. Наверное, там, откуда он принёс его с собой, его семья, продавцы в бакалейной лавке и даже встречные в химчистке разговаривают так же — толком не двигая челюстями, сокращая и беспощадно проглатывая сложные стычки согласных. Ханбин слышал, как непонятно шепчутся между собой индийцы в метро, прислонившись к желтоватым поручням и забавно вытягивая губы, слышал хасидов, скупых и недружелюбно глядящих на каждого, кто забрёл на их территорию, воркования одних шотландцев, ждавших свой кофе у баристы, и сам на уроках английского пытался имитировать нудный постановочный голос диктора из колонок. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что он услышал прямо сейчас. Дживон откровенно издевался, но голос его при этом оставался тёплым, затапливая гладкий линолеум и просветы между рамами, просачиваясь и размножаясь в эхо сквозь мелкие пылинки на потревоженной случайным ударом Джиуна об телевизор плоской поверхности. Это был Дживон, которого Ханбин совсем плохо знал. — Ханбин-а! — нормальным голосом окликает его Джиун, и он поворачивает голову. — Как тебе эта мерзость? Футболка обтянула его тело, как вторая кожа. Взъерошенный Джиун вылезает из узкой горловины, как длинный червь из неоново-жёлтой банки с эмблемой Флэша, и сверлит прыснувшего Дживона мстительным пучеглазым взглядом. Брови Ханбина медленно ползут вверх, когда при повороте Джиуна к ним спиной слышится характерный трескающий звук, а потом и вовсе застревают в высшей позиции, когда тот безуспешно тянет прилипшую к телу ткань вверх и сипит, медленно сгибаясь к полу: — Ханбин-а, слушай...подсоби хёну... — А меня спросить не хочешь? — запоздало отзывается с дивана Дживон, уныло щёлкнув по кнопкам приставки и пытаясь смотреть в телевизор с весёлыми розовыми диалоговыми окнами, а не на то, как руки Ханбина касаются чужой спины. В голову к нему за время переговоров «не снимается», «а ты потяни сверху», «может, разрезать?», «можно и порвать» лезет ни к чему не обязывающий, но довольно основательный факт, что в средней школе Джиун отбил у него всех тех, за кем он бегал, даже не пошевелив пальцем, а просто вовремя возникнув на пороге прихожей, когда он как раз собирался подкатить с коллекцией своих альбомов, или заявившись в его комнате, когда его губы были в сантиметре пути к чужим. Он почти успевает вернуться к своим двояким ощущениям от нахождения рядом с совершенным братом в худший период своей половой зрелости, как вдруг слышит знакомый треск наэлектризованных волос и получает футболкой прицельно в лицо. — У вас одинаковые татуировки? — слышит он в кромешной темноте и скидывает футболку с головы. — Отец себе тоже набил, — довольно делится Джиун, показывая спину и наматывая свою кофту на руки. — Когда я заканчивал вышку. Кстати, Дживон-а! — он суёт руку в рукав и на одной ноге допрыгивает до брата, чтобы пихнуть его пяткой в колено. — Чего? — Где мы забивались, не помнишь? — он пихает его ещё раз. Дживон даже не делает вид, что задумался, и смотрит сквозь чужой живот на экран: — Нет. — Всё он помнит, просто ленится, — Джиун поворачивает к Ханбину голову, судя по всему, подмигивая ему в темноте. — У него память, как срубы на дереве. — Даже свой первый год рождения? — спрашивает Ханбин, и Дживон сразу же реагирует на его голос: — Даже отращивание в утробе своей Miss Left. — Что за Miss Left? — Джиун усаживается на диван рядом с братом и хлопает себя по коленям. Дживон лениво улыбается. — Тебе не понять. Ханбин, до этого пытавшийся протянуть провод от своей приставки к дивану, на миг замирает. Это всего лишь туповатая шутка, которой они перекидывались ровно на этом же месте, но то, что она понятна теперь только им двоим, что между ними теперь есть вещи только для них, вроде вороватых взглядов и прикосновений, делает всё многосложным. То, почему все мысли в голове зацепились именно за слово «вдвоём», он предпочел не обдумывать. — Нет, серьёзно, Ханбин-а, — говорит Джиун, хлопая по пустому месту между собой и Дживоном, — давай сюда. Ханбин проскальзывает по полированному полу до дивана и мешкает секунду, ковыряя кнопки приставки. — Точно сюда? — с сомнением спрашивает он, зачем-то оборачиваясь за плечо, как будто кто-то за ними наблюдает. А потом чуть не роняет приставку под ноги, когда две одинаково сильные пары рук хватают его за запястья и валят вниз, плечами к плечам, коленями к коленям, в тепло, весёлые шепотки и туда, где руки слева клацают по клавишам под весёлую восьмибитную заставку, а рука справа, смуглая и знакомая Ханбину до рези в глазах, на миг сжимает его под локтем и в кромешной темноте, растворяемой только светом плазмы и коридорной тусклой лампой, воровато тянет поближе к себе, пока Джиун отвлекается на выбор маски персонажа. — Скажи же, Ханбин-а, хён симпатичнее? — Джиун весело уворачивается от оплеухи Дживона и за спиной Ханбина пытается ухватить брата за шкирку. — Ты проиграл, а теперь не выпендривайся! — Не говори, Ханбин-а, — в тон ему повторяет Дживон, хватая руку Ханбина и зажимая ему все пальцы, кроме среднего, чтобы помахать ей перед Джиуном. — Скажи, я лучше. Ханбин хитро улыбается, почёсывая свободным пальцем висок: — Я лучше. — Нет, нужно сказать… — начинает было Дживон, а потом, когда Джиун прыскает, до него доходит смысл. — Ах ты мудак! — он тут же хватает Ханбина за шею и валит на скрипучую спинку дивана, чувствуя, как кадык под его ладонью судорожно вздымается от смеха, и сам от этого тоже начинает смеяться, шмыгая носом. — Ты должен был сказать, что я лучше! — Я и сказал, что ещё надо? — спрашивает Ханбин, скривившись от смеха и медленно съезжая с дивана. — Отвали! — он путает вдох с выдохом и издаёт странный звук, похожий на рёв, когда беспомощно проскальзывает босыми ступнями по полу, и почти падает, пока Джиун не хватает его за ногу, помогая удержаться. — А он вообще-то прав, — смеётся Джиун, — красавчикам на уродливом диване не место! — Стой! Едва Ханбин успевает интуитивно вцепиться в футболку Дживона, как Джиун дёргает его за щиколотку вниз, слишком слабо, чтобы действительно хотеть уронить, но чертовски резко, одним свистом. По инерции Дживон тоже дёргается, но чудом успевает взяться за спинку дивана и не упасть, не дав упасть и Ханбину, от страха чуть не вырвавшему кусок футболки у него на груди, и секунду они замирают в исходных позах, пока Дживон не заглядывает Ханбину в глаза. — Бля, — выдыхает тот, падая головой на сидение, и пытается отдышаться с открытым ртом, чувствуя, как на спине проступает холодный пот. — Я чуть не умер. — Это, — Дживон с Джиуном ловят его под локти и поднимают обратно, — типа семейная традиция. — Ронять людей? — с сомнением косится Ханбин почему-то на Дживона, наверное, вспомнив, как тот разбудил его похожим образом. — Это «сокол», — объясняет Джиун, с милой улыбкой поправляя на Ханбине футболку и отряхивая плечи, — во дворе у нас не было даже мяча, и мы играли в не очень приличные игры. «Сокол» самый безопасный из них, просто для адреналина. Ты сильно не обижайся, хён бы тебя ни за что не уронил. А вот этот мудак бы точно смог, — он кивает на Дживона. — Он не чувствует меры. — Я всего один раз не успел схватить одного пацана в детстве, и он лечит эту историю всем знакомым, — Дживон, бросив неодобрительный взгляд на руки Джиуна, кладёт локоть на колено. — Я же говорил, он всё помнит, просто валяет дурака из интереса, — Джиун шутливо тянется потрепать Дживона по щеке, но тот быстро ставит блок. — Ханбин-а, знаешь, как его вся родня в детстве называла? — Как? — трепетно уложенный головой на спинку дивана, Ханбин, наконец, освобождается от опеки, но только чтобы мстительно заехать локтем Дживону прямо в рёбра и вновь ввязаться в короткую борьбу руками. Продолжается это до тех пор, пока Дживон не суёт их переплетенные руки себе в карман, до боли стискивая пальцы, стоит Ханбину попытаться ими пошевелить, и это каким-то образом срабатывает. — Сиди тихо, — шепчет он ему почти в ухо, задев губами мочку, и, подняв голову, уже громче: — только попробуй это припомнить. — Я хочу послушать, — говорит Ханбин и сглатывает, когда Дживон сжимает его руку. — Ничего не могу поделать с желаниями зрителей, — покладисто пожимает плечами Джиун, скинув в себя ответственность, — Ханбин-а, знаешь же нашу тётю? — Ну да. — В детстве она часто к нам приезжала, пока не открыла своё кафе, и однажды позвала в зоопарк, сейчас, погоди, — Джиун выходит из игры в меню, — где-то тут был тетрис…а, вот он. Ну так вот, — когда появляются первые разноцветные блоки, Джиун в ожидании кладёт пальцы на кнопки, — позвала короче в зоопарк на открытие. В том году его перестраивали и закрыли на два года, и все ринулись на открытие, потому что у нас в городе почти ни фига интересного, а на животных поглазеть мелким всегда интересно, — он усмехается и толкает горизонтальную фигуру в левый край. — Мне тогда вроде 9 было, братишке, значит, 6. Вот как раз за год до того, как кафе открылось. Попёрлись мы втроём туда, обезьяны в обезьянниках, медведи в вольерах, — всё как обычно. И видим, что толпа где-то выстроилась. Ну нам стало любопытно, я рванул вперёд, потом, конечно, за это получил. — Джиун с улыбкой разбивает нижний забитый слой, — в толпе же потеряться легче лёгкого. Дошли до решёток, за которыми после ещё одних решёток была огромная клетка, смотрим, а там ничего нет. А потом как в фильме: наш мелкий упёрся лицом в прутья, и тут над ним буквально в полуметре пикирует птица. Как ракета. Мы все так орали, как сумасшедшие, я чуть не обделался, — Джиун шмыгает носом, — не туда поставил! Ну да ладно. Короче, это сокол и был, только больно не такой для Америки. Я только потом узнал, что сапсан. Самая быстрая птица на Земле. — С придыханием говорит Джиун, и его глаза вдохновлённо поблёскивают. — Это только потом у нас в штате начали делать для них искусственные гнёзда и прочее, а в то время это была настоящая редкость. Мы тогда игру и придумали, — принцип в том, чтобы неожиданно сбросить вниз, как при пикировании. Дружкам мелкого понравилось, они так доигрались, что его через забор к соседям перебросили, прямо к Стелле, тогдашней жительнице, — Джиун скалится и ставит игру на паузу. — И после этого все дома начали называть его летучей обезьяной. Ханбин нервно кусает губы, поглядывает на телевизор и не решается посмотреть Джиуну в глаза, ведь, хоть тому и не видно их рук, он уверен, что его красноречиво бледное лицо всё выдаст в один миг. И ему остаётся только сжимать руку Дживона в ответ, медленно теряя нить повествования оттого, что во время рассказа чужой палец уверенно, почти собственнически поглаживает его по костяшке большого пальца, а потом щекотно скользит по тонкой коже запястья выше и ниже, как по выверенной дуге. Дживон прочищает горло, приподнимаясь на диване, и Ханбин как-то сразу понимает, что если тот сейчас двинется к нему, он не найдёт перед самим собой причин не прильнуть в ответ. И ожидание волнительной необратимости, от которой потеют ладони и свербит в носу, заставляет его окончательно потеряться в пространстве. — Стелла Мур, — вдруг ударяет ему сквозь вату отчуждённости в голову, и Джиун выпучивает на них глаза. — Ты тоже посмотрел полуночного «Волшебника страны Оз»?! — по непроницаемо-ошалевшему лицу Ханбина он понимает, что нет. — А-а, — довольно тянет он, расплываясь в ехидной улыбке, — братишка же сходил по ней с ума. — Отвали, — отзывается Дживон, отрешённо улыбаясь и поглаживая затылок. — Она была офигенная, без вопросов. — Первым идолом мелкого стала порно-звезда, — Джиун картинно вздыхает. — Теперь понятно, почему ты такой извращенец. — Кто-то ведь оплачивал взрослый канал, — ухмыляется Дживон, постепенно обвивая запястье Ханбина, — я ночами не спал, чтобы не пропустить полуночные серии. — В детстве ты уже смотрел сериал для взрослых? — Ханбин подтягивает колено к груди и откидывает голову на спинку, смыкая ресницы и улыбаясь потолку, когда у него приятно немеют средний и безымянный пальцы от крепкой хватки, отзываясь слабой тяжестью в макушке. — По сути было интересно, там не особо пошло, — Дживон смотрит на его открытое горло, на белый острый кадык, проглядывающий на гладкой шее, и тонкие, еле заметные складки под загривком, не отрываясь. — Я тебе хотел показать у тётки, но канал работал чисто в штатах. И ты, — он кивает брату, — тоже один эпизод смотрел. Про Боевые Деревья. А потом отец поменял сеть, я так и не увидел финал. — Ничем хорошим он для твоего нездорового сознания бы не закончился, — подмигивает Джиун. — Ты там уснул, Ханбин-а? — Да нет, — отзывается тот, и его грудная клетка в подтверждение вздымается на глубокий вдох. — Диван давай расстелем, — говорит брату Джиун и со стоном опускается за приставками, свалявшимися на полу, а потом тащит их к телевизору. — Я пока с вами языком чесал, забыл, что у меня собеседование запланировано на восемь утра, — он потягивается, раскинув руки и зажмурившись, и недовольно чешет грудь, — ещё и костюм не погладил! — Собеседование на работу? — Ханбин привстаёт с дивана, бросая единственную подушку Джиуну и помогая Дживону разложить диван. Джиун разминает шею, сунув подушку между ног: — На мастера пойти хочу, — закончив с шеей, начинает крутить рукой, — пойти всякую мелочь, вроде вас, учить, — он широко улыбается идеальными зубами, — и после степени книгу написать, какой я классный хён. Так что сюда я не просто так вернулся. — Ты будешь здесь жить? — Сейчас пока нет, а потом — да, — Джиун кивает, и Ханбин почему-то не особо этому радуется. Он автоматически поправляет покрывало, ловит подушку в руку и кладёт её у изголовья, думая, что, наверное, теперь он не сможет так просто отсиживаться у Дживона, потому что с этого момента эта квартира перестанет быть только в его пользовании, и теперь он будет до самой зимы валяться в комнате общежития, в которой даже его одиночное существование растворяется в одну общую переменную с Грегором. — Дживон-а, вытащи тот раскладной матрас. — Зачем он нужен? — Дживон склоняет голову, явно не желая подчиняться. — Сам сходи. — Думаешь, трое влезут на этом диване? На это Дживон ничего не отвечает, но с заминкой выходит в прихожую. Ханбин шагает вперёд пойти следом, но Джиун с улыбкой обнимает его за плечо, ненавязчиво поворачивая обратно. — А мы с тобой ещё комплект постельного вытащим, ладно? Ханбин плетётся к шкафу со странным чувством. Джиун болтает о вещах, которые должен перевезти, жалуется, что придётся гладить пиджак на полу из-за того, что стол забит коробками, перекладывает ему в руки сложенные простыни и выуживает из верхней полки с вешалками плотный наэлектризованный плед с прямоугольниками, хотя мог бы сделать это и в одиночку. Стоит Ханбину задуматься об этом, как Джиун закрывает шкаф, прислоняется к нему плечом, тяжело вздыхает и поворачивает к нему голову. И по тому, как его вечно узкие хитрые глаза вмиг теряют улыбчивость и становятся по-настоящему серьёзными, Ханбин понимает, что за странное чувство испытал. Джиун оставил его с собой не таскать лёгкие простыни. — Ханбин, — от тона голоса, которым тот произносит его имя, у него проскальзывают мелкие мурашки по плечам. — Дживон нормально себя ведёт? Ханбина сразу настораживает постановка вопроса, но он держит лицо. Нормально? Разве Бобби может вести себя как-то ненормально? А что он вообще знает о том, как Бобби себя ведёт, за исключением пары-тройки привычек, вроде вечно простуженного носа, поглаживания затылка, накидывания капюшона на голову и вечному ленивому «оукей»? Каждая мысль порождает за собой всё новые и новые вопросы, и он не знает, к кому они обращены больше — к Бобби или к нему самому. Джиун, по всей видимости, думает, что Ханбин знает о его брате достаточно, чтобы понять всё, начиная от нормальности поведения и заканчивая тем, почему нужно спросить именно его, а не самого Бобби лично. Но Ханбин не знает. — В смысле? — не скрывая озадаченности в интонации, спрашивает он. Джиун, многозначительно глядя на него, сначала чего-то ждёт, не шевелясь, прекрасно контролируя каждое своё микродвижение. Ханбин замечает, что в этом братья отличаются сильнее всего: если Дживон делает всё бесконтрольно, на грани безалаберности, то Джиун, наверное, потому что старший в семье, выверяет каждый процент затрачиваемой энергии и не разбрасывается ею попусту. В его сухопаром, вытянутом теле он чувствует очень жёсткий стержень и задней мыслью думает, что даже пребывание его, Ханбина, который в обед пришёл к Бобби и наткнулся на распаковывающего чемодан старшего брата, не было случайным обстоятельством. Всего на миг Джиун вызывает у Ханбина какое-то бессознательное, очень сильное отторжение. Обычно такие сильные эмоции спят глубоко внутри него, но в нужный момент захлёстывают так резко и пронзительно, пронизывая каждую клетку его тела и вызывая мурашки по рукам, что Ханбин сразу понимает, что должен быть осторожнее. Тётя Ким называла это животными инстинктами, как при встрече с чужаком. И каждый раз предупреждала, что в таком случае Ханбину в последнюю очередь нужно терять голову и никогда — опускать глаза. Джиун выжидает ещё секунду, но потом, поняв по изменившемуся на лице Ханбина выражению, что ничего не получит, отталкивается от шкафа. — Через забор никого не перекидывает? — странно отшучивается он и тычет пальцем Ханбину в грудь: — Ханбин-а, смотри, что, — и когда Ханбин наклоняет голову, больно щипает за нос. Заставляя отвести глаза и рассеять внимание. — Сходи проверь, там мелкий, кажется, по дороге умер, — он хлопает его по плечу, кивая в сторону коридора, — я сам расстелю, давай сюда. — Ладно… — Ханбин хмурится и, не выдержав, у арки всё же оборачивается, и увиденное заставляет его стушеваться: Джиун с улыбкой распрямляет простыню, давно как не глядя в его сторону. А он чего ждал? Пристального взгляда, как в хорроре? Но что-то не даёт ему так просто отпустить ситуацию. Он идёт по коридору, шаркая и с трудом поднимая ноги, чувствует, что что-то не так, и потирает грудь, под которой ворошится неспокойное ощущение. Как тогда, когда в глубоком детстве отец минутами стоял прямо у него за дверью, и тень его длинных ног от освещенного коридора длинной паутиной простиралась Ханбину до кровати, в которой тот даже не решался дышать, чтобы ненароком не вызвать криков. Тогда Ханбину не было страшно. Вторичный страх он выел в себе, уже наглотавшись слёз и соплей. Ему было попросту не по себе. Сейчас чувство было совсем слабым, похожим лишь на далёкое эхо, но само его наличие Ханбину уже не нравилось. Он вслепую свернул влево, проследив пальцами угловую стену, и шагнул в густую лужу ночи, решительно окунаясь в неё с головой. Больше ночь его не пугала. *** — Вы в Вирджинии все так разговариваете? — Как? — Дживон выпускает дым в сторону и греет руки в карманах чужой куртки, едва не упираясь лбом Ханбину в живот. Тот стоит напротив него, широко расставив ноги, как ковбой перед перестрелкой, и считает количество горящих окон, пока Дживон неохотно раскачивается на скрипучей качели для троих и методично толкается коленями в его колени. Когда Ханбин выиграл в камень-ножницы-бумагу, по его воле было решено пойти прогуляться на улицу, а не покурить в кухне, как хотел Дживон. Джиун уснул сразу же, как коснулся щекой горизонтальной поверхности, и никто не решился доставать его перед собеседованием, особенно Ханбин. Выйдя, они для приличия прогнали пару кругов по спортивной площадке с низкими жёлтыми бордюрами, прошвырнулись вокруг следующего дома в секторе и вернулись во двор, который к их приходу уже полностью опустел. Ни подростков в беседке, ни стариков в трениках за свежепокрашенными тренажёрами не обнаружилось, и они медленно поднялись к коробу знакомых домов, окруживших круглосуточный магазин под навесом, узкую расщелину к проезжей части и парочку скамеек, пристроенных поближе к подъездам, и оба одновременно скосили в сторону качелей, а теперь, плотно насидев место, не шевелились уже почти десять минут. — Да вот так, — Ханбин прикладывает пальцы к горлу и раздувает ноздри, с машинной точностью воспроизводя услышанное днём в гостиной: — Тут такой расклад, я, типа, заценил, — он хмыкает и смущенно потирает щеку, — что-то вроде этого. Я от тебя это услышал впервые, когда ты с Джиун-хёном говорил. — Когда я днём в кухне с ним перекидывался? — спрашивает Дживон. — Протяни. — Недавно тоже, — Ханбин опускает руку с тлеющей сигаретой и даёт сделать затяжку, дёргая ногой, когда Дживон щекотно шевелит пальцами в карманах его куртки. Дживон глубоко вдыхает, выпуская слабый дым, смешанный с паром, и откидывается понаблюдать за тем, как Ханбин стряхивает пепел в сторону и суёт сигарету в рот, чтобы зачесать непослушную чёлку назад. Отросшие до середины уха волосы с пробором посередине делают его похожим на школьника, а с ракурса, с которого на него смотрит Дживон, и вовсе кажется, что он разговаривает с одной только длинной шеей. — Ха-амбин-а, — на пробу бормочет он. Как ему кажется, вышло не очень, но реакцию он получает моментальную: Ханбин вмиг опускает голову, разомкнув губы, чтобы что-то ответить, но ничего дельного не придумывает и обхватывает сигарету пальцами, чтобы заторможенно, слегка напряжённо выдохнуть остатки дыма. Дживону не требуется особо долго всё обдумывать, — никого, кроме них, во дворе нет, он всё оглядел, а с многоэтажек всё равно непонятно, кто сидит на качелях. Над ним — глубокая, беззвёздная ночь со слабым проблеском луны и чужое открытое горло, выглядывающее из-под высокого тканевого ворота. И он использует этот момент, чтобы потянуть Ханбина за футболку вниз и утробно выдохнуть ему прямо в верхнюю губу: — Нравится, когда я так разговариваю? — он чувствует, как она подрагивает, и касается её кончиком языка, медленно поддевая тонкую розовую уздечку, куда более чувствительную и гладкую, чем уголки губ, присасываясь к побелевшей от давления коже. Внутри Ханбина всё тяжелеет, скапливаясь под животом глубокой и тянущей неудовлетворённостью. Он хватается за поручень слева и оглушительно громко сглатывает, с трудом проталкивая вязкую слюну и даже не дыша, пока Дживон самозабвенно держит его над собой, не давая двинуться. То, как его язык легко проскальзывает по подрагивающей губе, смазывая мелкие трещинки и ранки, вверх, к плавно очерченной носогубной складке, чтобы рассосать впадинку до густого красного цвета, слабо оттягивая её зубами, и что его никто не останавливает, позволяя делать то, что он делает, сводит его с ума. — Нет, — врёт Ханбин, коротко и с надрывом выдохнув перед тем, как боднуть Дживона в лоб и заглянуть в его отчего-то довольное лицо. — Да ну? — ухмыляется тот. — Да ну, — Ханбин в шутку вытягивает губы и вновь выпрямляется, раскрывая пачку за новой сигаретой и с запозданием замечая, что его пальцы бесконтрольно дрожат. Он облизывает мокрую верхнюю губу и вытирает рот ладонью. — Ты используешь диалект дома? — Не понял, — Дживон раскачивается посильнее, чтобы подтолкнуть отошедшего Ханбина в колени, но тот предусмотрительно скользит на носках вправо и тоже садится, вызвав ржавый скрип, одиночный в гуще ночи и оттого хорошо слышимый. — Я имею в виду, — Ханбин закидывает ногу, обтянутую в чужие домашние штаны, на ногу Дживона, кутается в куртку плотнее, — твоя семья тоже так разговаривает? — Мама нет, отец — иногда, — Дживон пожимает плечом и загребает руку под худосочное бедро, подтягивая ближе к себе. Ханбин покачивает посеревшим от грязи кроссовком в воздухе и почти дотягивается до основного крепления, без которого корыто-качели давно бы свалились, и замечает нарисованные на голубой облупленной краске цветы, кого-то по имени Джо, обведённого в сердце с Молли, и улыбается, когда внутренней стороной бедра чувствует тепло, исходящее от прижатой ладони Дживона. — Только мы с Джиуном можем имитировать акцент, чтобы было понятно, откуда мы родом. А родители полжизни прожили в Корее, они на Юг потому и поехали, что наслышались про кореатаун, якобы там одна из крупнейших диаспор. В общем, ничего особенного, люди что здесь, что в Сеуле одни и те же. Есть, конечно, конченные на всю голову, но такие попадаются всюду. Только придурок может считать, что в США не существует неравенства, особенно после новостей о массовом убийстве. — Массовое убийство? — Ханбин щёлкает окурок в темень, и Дживон криво скалится, глядя перед собой. — Кореец застрелил 32 человека в Вирджинском политехе, а потом спустил контрольный себе прямо в голову. — Желваки проступают на челюсти Дживона одной резкой линией до щеки, и выражение его лица становится нечитаемым. — Из-за сумасшедшего уёбка у нас начались проблемы. Соседи вызывали копов каждый раз, когда слышали в нашей квартире шум. Брат зашёл в магазин купить газировку, и его вышвырнули, потому что он, по их мнению, выглядел как тот рэмбо. — Дживон берёт у него пачку и молча двигает сигареты, а потом всё же вытаскивает одну и суёт за ухо. — Если в стране шевельнётся кто-то другой расы, они сразу разворачивают охоту. Но здесь из-за кучи мигрантов относительно терпимо, — он залезает Ханбину в карман куртки за зажигалкой и зажимает сигарету губами, подкуривая, — только скармливают иногда настоящее дерьмо. Будешь? — он делает глубокую затяжку. — В Сеуле не лучше, — Ханбин тянется к сигарете, но Дживон отводит руку. — Ты чего? — Открой рот, — спустив весь дым на слова, Дживон снова затягивается и берёт его за челюсть. Пальцы у него оказываются на удивление холодными, только кожа на своде большого и указательного пальца, упёршаяся ему в подбородок, тёплая и слегка влажная. Дживон нажимает ему на челюсть, заставляя разомкнуть губы, и в следующую секунду, ровно тогда, когда Ханбин делает вдох, пускает дым ему прямо в рот. Сизый дым вмиг наползает на его язык, скребясь и перша в горле, как мятная жвачка. Не так уж и горько, как от прямой затяжки. Но, проглотив его, Ханбин почему-то неожиданно заходится в судорожном кашле и с трудом отходит от пьяного марева, ударившего в голову. — Да не бойся, это не смертельно. — Усмехнувшись, Дживон позволяет себя отпихнуть, а спустя секунду навязаться обратно и накинуть на Ханбина капюшон. — Ха-амбин-а. Хан-Бин-а. Ким Ханбин-а, — повернувшись боком, Дживон вглядывается в тусклую далёкую луну, — твоё имя вообще что-то значит? Ханбин поворачивается к нему следом и складывает руки на груди, прильнув щекой к плечу. Дживон не удерживается и почти ласково зачёсывает ему чёлку, почему-то подумав, что она ему мешает, и оказывается прав, когда взгляд тёмных глаз, направленных на него, чуть раскрывается. — «Барьер» и «благовоспитанный», — задумчиво бормочет Ханбин, беззвучно шевеля губами и перебирая что-то в своей голове, — если так подумать, то я чистокровный забор. — Благовоспитанное бревно, — с едким прищуром бросает Дживон и заливается смехом, когда Ханбин сгибает ногу и заезжает грязным кроссовком ему в колено. — Я не виноват, что тебя назвали бревном! — Пошёл ты, — с улыбкой гундосит Ханбин и возвращает ногу спокойно лежать на чужом бедре. — Твоё имя вообще женское. — Дживон? — он отряхивает ничуть не грязную штанину и кладёт ладонь Ханбину на костлявое колено. — Если читать не через задницу, как ты, то имя для обоих полов. — Ну и что оно означает? — «Чувство» и «корни», — Дживон гордо выпячивает грудь. — Там несколько вариантов. Есть ещё «мудрость, начало» и «цель, прекрасная женщина», я так и не понял, как пишется моё имя на сино-корейском. У тёти надо спрашивать, она таким интересуется. — Мне нравится вариант с прекрасной женщиной, — Ханбин снимает капюшон, зачёсывая вечно падающую чёлку, и прикладывает палец к верхней губе, чтобы скрыть улыбку, — остальное слишком пафосное. — К мужскому имени нельзя приписать этот иероглиф, — говорит Дживон, подворачивая на его ноге штанину и замечая фенечку, повязанную на лодыжке. — Это что за фигня? — он с любопытством тянет за чёрный ниточный узелок вверх. Ханбин смущённо дёргается, но Дживон успевает поймать лодыжку и удержать. — Просто повязал, — скупо отвечает он. — М-м, — деловито мычит Дживон и улыбается шире, ощерив клыки, — а ты знаешь, что браслеты на правой ноге носят люди нетрадиционной сексуальной ориентации? Ханбин застывает. — Да не знал я, — бормочет он, рассеянно трогая бурое ухо и вспоминая, как Джин, ослепительно улыбаясь в их вторую встречу, как раз после мокбана, протянул ему узкую вельветовую коробку и сказал, что это подарок в знак их дружбы, и в знак подтверждения даже показал такую же, только на левой ноге. — Это был подарок. Откуда я мог знать, что он значит? — Тебя круто подстебнули, — Дживон трогает маленькое стальное кольцо, опоясывающее плотные чёрные нити, и поворачивает браслет, перед этим погладив лодыжку по кости, — похоже на ручную работу. — Похоже на то, что меня в лоб назвали геем. — Ханбин, недовольный таким тонким приёмом, отталкивается от земли, чтобы раскачать скрипучие качели, и думает вплотную поговорить об этом с Джином. Дживон всё это время наблюдает за всеми его нехитрыми движениями, хмурится, что-то обдумывая, рассматривает наклейки на спинке качели, замызганные и отслоившиеся от потёртого дерева, беседку с тёмно-красной крышей, слабые огоньки подъездных плафонов издалека. А потом крепко сжимает худое бедро потеплевшей ладонью, пустив по рукам Ханбина волнительную дрожь, и пристально заглядывает ему в лицо. — А ты не гей? Ханбин чувствует, как сердце на миг взрывается горячей пульсацией, и ладони вновь становятся влажными. Он вытирает их об карманы куртки, чувствуя, как внутри него перестраивается что-то фундаментальное, как блоки в тетрисе, но он пока не знает, что именно. И когда он поднимает на Дживона глаза, нижняя линия выстраивается в ровную полоску и с хлопком исчезает, совершенно ничего не озарив, но подсознательно вызвав торможение. — Я не буду отвечать на этот вопрос. — Ханбин убирает ногу, садясь нормально и глядя на свои колени. А потом разводит ноги шире и суёт руки в карманы, нащупывая помятую пачку сигарет и принимаясь ковырять ногтем вмятый бок. Он что, выглядит как-то особенно по-гейски? А как вообще выглядит гейское поведение? Ханбин оглядывает свою одежду и вспоминает собственное размазанное отражение, но ничего толкового не находит. Он одевается как все, ведёт себя как все, имеет несколько обычных привычек и пытается не предаваться предрассудкам, но мысль о том, что его окрестили геем из-за внешности, его по какой-то необъяснимой причине не на шутку уязвляет. Дживон тоже продолжил общаться с ним только потому, что он удался лицом? Ханбин срывает кожицу на губе и собирает языком кровь. — В смысле? — спрашивает Дживон нарочито безразличным голосом. Когда Ханбин высовывает руки и начинает теребить пуговицы на рукавах, внутри него появляется очень неприятное предчувствие. — А это тебе что-то даст? — Ханбин пригибает голову, неуютно поводя плечами, когда по двору проносится промозглый сквозняк. Вся его поза выражает огромное нежелание продолжать мусолить тему, но что-то мешает просто взять и уйти. Терзаемый сомнениями, он теряет глубину ощущения и не может заметить, насколько долгой стала пауза между их репликами. Он реагирует только на то, как плафон у подъезда сбоку со специфичным электрическим звуком перегорает, издав последний щелчок, и сразу же подбирается, стоит качелям предупредительно шевельнуться. — Ты можешь ответить хоть на один грёбаный вопрос? — Дживон глубоко вдыхает носом, пытаясь согнать кровь, прилившую к вискам от вспышки злости, и натягивает капюшон джинсовки на затылок, не закрывая лица. — Ты дал бы мне очень многое, если бы вёл себя определённей. — Он чувствует, что заводится. Что его уже утомляет носиться за Ханбином, как ошалелый, не понимая, куда он бежит и что с этого получит, делать вид, что его всё устраивает, и каждую встречу добровольно пытаться стереть себе память, чтобы протянуть это ещё на день. Но он не может носиться так вечно. Он хочет большего. Больше доступа к телу, к чувствам, уже просто не знает, как доходчивее объяснить и что для этого сделать, когда всё итак понятно по одному только его взгляду на чужой загривок, прямым намёкам и словам, но Ханбин это всё будто попросту игнорирует. Но он не знает об одной незаметной и слабой, но очень важной вещи. Дживон готов простить что угодно, но только не пренебрежение собой. — Я не левый хуй с горы, чтобы меня устраивало твоё «не буду отвечать». Ханбин недобро хмурится, теряя терпение, и поднимает мрачные глаза: — А «не знаю» тебя устроит? — Бля… — Дживон нервозно посмеивается и трёт лоб. — Очень определённо. Он встаёт, не веря, что ещё не упал и твёрдо стоит на ногах, и чувствует, как клокочет в горле от смятения и раздражения, но делает шаг вперёд, не в сторону подъезда или выхода из сектора, а просто отшагивает к заржавевшему поручню, даже не слыша скрипа качелей за собой, и одним рывком оттаскивает Ханбина за шею, когда тот дёргает его за тканевый рукав. Он не хотел, но тело на резкое касание среагировало за него автоматически, даже не подключая голову, и на миг Дживон нешуточно настораживается, судорожно вспоминая, не ударил ли он его слишком сильно. Но не успевает он расслабить руку, как Ханбин быстро, в одно биение сердца проворачивается у него в руках и валит его прямо на холодную землю, навалившись сверху, и почти заносит грязный кулак над головой, но потом останавливается и с секунду мешкает, глядя на его лицо своими большими чёрными глазами, полными злобы, обиды, но ещё больше чего-то такого, от которого Дживону всегда срывало крышу. — Доволен? — неожиданно холодно спрашивает он, взяв его за грудки, и Дживон парадоксально быстро остывает. — Нет. — Я тоже. — Почувствовав, как ноги Дживона, на которых он сидит, расслабляются, он успокаивается следом, но взгляда не отводит. — Круто. — Дживон безвольно валится затылком на землю и раскидывает руки в стороны, глядя в пустое, как его голова, непроглядно чёрное небо, и даже не может отвлечься подсчитыванием бесконечных звёзд. Ханбин, подождав ещё немного и сто раз прогнав внутри себя ощущения, разжимает кулак, стиснувший футболку на груди, медленно вздымающуюся под его ладонью, и счищает с костяшек грязь, пока Дживон молча дышит и пялится в никуда. А потом облизывает губы, по привычке оглянувшись непонятно на что, взволнованно встряхивает плечами и неровным голосом говорит: — Ты мне нравишься. Дживон напрягается, с огромным трудом заставив взгляд удержаться в небе, и только по его неровному сопению Ханбин понимает, что тот всё услышал, просто деланно его игнорирует. И не догадывается, как внутри Дживона с каждой секундой всё быстрее и сильнее, до невыносимого жара разгораются жажда и нетерпение, мешая ему нормально дышать. Блять, он на сто процентов уверен, что должен услышать что-то ещё. И Ханбин, тоже ощутив нужду озвучить вслух, мнёт свои затасканные рукава и проталкивает смущение по горлу в желудок. — Когда определюсь, скажу тебе. — Скомканно заканчивает он и почти срывается с места, как Дживон крепко перехватывает его за локоть и подозрительно рассматривает с ног до головы, сверяя, с кем именно разговаривает. — Ты гонишь? — ошалело спрашивает он и приподнимается на локте. — Ты как определяться собрался, на практике? Ханбин не выдерживает и заходится смехом, таким резким и закладывающим уши, что от собственной дрожи в груди теряет равновесие и падает на землю, подтягивая колени к занывшему от смеха прессу. Дживон смотрит на его шею со вздувшимися венами, дожидается, пока его смех перейдет в скулёж, и всерьёз, абсолютно без шуток хочет оскорбиться, но почему-то не может, сам с неверием расплываясь в улыбке, когда Ханбин прижимается к его плечу лбом и стыдливо лыбится. — Я серьёзно, — Дживон зарывается пятерней ему в жёсткие волосы, слабо оттягивая назад, — что ты собрался делать? Ведь для девственника ты слишком хорошо ведёшь голландский штурвал. — Я не девственник. — Школьные интриги не считаются. — Всё равно нет. Дживон заинтересованно приподнимает ему чёлку: — Ну-ка? — Летом, после выпуска, — говорит Ханбин и пихает коленом Дживона в бедро, — пошли обратно, — он приподнимается, отряхивая помятую грязную куртку, и щёлкает пальцами, — кстати, куда поступает Джиун? — В Колумбийском и продолжит, — Дживон шоркает пяткой кроссовка по бордюру, убирая забившийся в протекторе мелкий камень, и лениво плетётся к подъезду. — Мы вдвоём сюда переехали, когда он туда поступил, а мне как раз подыскали старшую школу неподалёку. Долго искали квартиру по нормальной цене. — Дживон встряхивает пыльный капюшон Ханбина и шарит по карманам в поисках ключей. — Тут в принципе не очень дорого, сам видишь, что наш сектор — единственный с высотками, все остальные максимум в пять этажей. Ну мы не растерялись и сняли у старой бабки, вон той, про которую я говорил, — дверь с писком отслаивается от рамы, и они суются внутрь, окунаясь в кромешную тьму. — Да блядь, — Дживон щёлкает выключателем и на ощупь хватает Ханбина, кажется, за плечо. — Лампочка опять перегорела. Помнишь, как идти? — Вроде да, — отзывается темнота голосом Ханбина, и подъезд наполняется громким шуршанием кроссовок по плитам. Ханбин осоловело моргает, не различая в черноте ни одного очертания, и случайно пинает перила. — Лестница, — переходит он на шёпот, нерешительно занося ногу и аккуратно опуская на ступень, которая вдруг оказывается слишком низкой, не как в общежитии, и чертовски кривой. — Привыкай к Нижнему Ист-Сайду, — слышит он над ухом, — у нас за домом в коробке жил бомж Сид, я один раз видел, как он жарил на костре кошачьи консервы. Запах стоял адский. Он прошлой зимой только переехал в Гарлем, когда весь сектор завалил копов жалобами. — Дживон предупредительно нащупывает чужой бок, когда лестница обрывается. — Аккуратней. Если хочешь, потом к нему смотаемся. Ханбин смело шагает вперёд и с грохотом врезается носом в кабинку лифта, усилием воли удерживая жалкий вой. — Блять... — гундосит он, шмыгая и вытирая нос тыльной стороной ладони. — Я же говорил аккуратней. Что-то слева с шорохом двигается, и вскоре жёлтая кабинка открывается, а чем-то оказывается рука Дживона. Они заходят внутрь, на этот раз тесно прилипая друг к другу плечами, и жмут на кнопку нужного этажа. Все девятнадцать этажей пронумерованы чёрным маркером, кроме последней, двадцатой, которая подписана толстым знаком вопроса. Сохранившиеся, как в винрарной плёнке, чьи-то забытые разговоры, затёртые рисунки на стенах кабинки, которые Ханбин в тот раз от волнения даже не заметил, забили всё пространство от подошвы до потолка. Кто-то особо высокий нарисовал кривую красную гитару прямо в углу лампы, а на самой дверце кто-то выскреб фирменный знак NY, встречавшийся в кепках нулевых годов. — Только не заговаривай с ним о жёлтых такси, — с показательно-серьёзным лицом говорит Дживон, будто выдаёт государственную тайну, и Ханбин заинтересованно вытягивает шею. — Он один раз рассказывал, как какой-то водила зарулил прямо к его коробкам, выкинул с салона чёрную сумку и умотал вдаль. Тот подошёл, огляделся, открыл сумку и обнаружил какое-то дохлое мохнатое животное. Сказал, что до смерти перепугался, и теперь всех таксистов считает живодёрами, долго убеждал меня, что негатив в моей голове, и просил купить за предупреждение батарею пива. — И ты купил? — Ханбин суёт руки в карманы. — Нет, конечно. Я тогда был сам на мели, он потом обиделся. — Больше меня удивляет, зачем ты общался с бомжом, — кабинка раскрывается, и они выходят в освещённый коридор. Дживон задумчиво потирает затылок, подкидывая ключи: — В первый день школы я увидел его в своём подъезде, и он назвался здешним ключником. Сказал, что его зовут Саймон, но я могу звать его Сид, если дам ему доллар. Я и поверил, пока через неделю не нашёл его в коробках. Он крепкий мужик, протянул здесь дольше всех бомжей. Но я шучу, в Гарлем мы не сунемся. Нас мигом хлопнут, как только сделаем шаг. Туда даже Шон опасается ходить, нам тем более закрыта дорога. Давай тихо, — Дживон отворяет входную дверь квартиры и пригибается стянуть кроссовки. — Двинься, — пихает его Ханбин, аккуратно прикрывая за спиной дверь и стягивая куртку с плеч. — Чё такой широкий? — весело шепчет Дживон, стряхивая свою джинсовку и пуляя её на чёрный матовый комод. — Давай куртку, всё равно замарал. Потолкавшись в ванной и кухне, они как можно тише проскальзывают в гостиную. Дживон включает настольную лампу, слабо очерчивающую белым светом углы разложенного дивана, спину крепко сопящего Джиуна в наушниках и брошенный на пол матрас-полуторку, поверх которого смялся плед. Ханбин с сомнением берётся за резинку штанов и спрашивает, опустив голову: — А шорт нет? — Ты в миллионе слоёв спишь? — спрашивает Дживон полушёпотом, подходя к шкафу и вытягивая из него что-то, похожее на чёрные и серые хлопковые шорты. Он оставляет чёрные себе и кидает вторые Ханбину. Тот топчет грязные штаны пятками, пытаясь просунуть одну ногу, а потом вторую, и вовремя хватается за шнурки, когда шорты чуть не спадают флагом вниз. — Привычка из детства, — объясняет Ханбин и устало стягивает футболку через спину. Дживон, подбирая свою футболку, заглядывается на его освещённые белым широкие плечи, плавную рельефную грудь, стекающую одной гибкой волной к втянутому животу и венам над выглядывающей резинкой белья, и сглатывает, хлопнув себя по щеке, прежде чем решает шагнуть к матрасу и оттянуть угол пледа. — Ты куда пошёл? — удивляется он, когда Ханбин подходит к дивану. — Подушку забрать, — многозначительно улыбается он и не обманывает. Неслышно прошагав до матраса, он останавливается над Дживоном и шепчет: — Отойди. Я тут буду спать. — Занято, — Дживон хватает его за пятку, занесённую над его боком, и почти валит на себя, — не рыпайся! — Нет! — шепчет Ханбин, прыгая на одной ноге, — нет-нет-нет! — отчаянно сипит он и в последний раз взмахивает руками, беспомощно пытаясь уловить опору в воздухе, когда Дживон всё-таки заставляет его склониться и с шумом на него навалиться, запутавшись в пледе. Его локоть больно проезжается Дживону прямо по животу, холодные пятки обжигают горячую кожу бедра, чуть не задевая лицо, пока Ханбин с шумным сопением пытается выбраться из-под загребающих рук, но быстро сдаётся, стоит Дживону лечь на нём и лениво, но основательно толкнуться бёдрами, заводя его руки за голову. Ханбин послушно затихает, быстро глянув в сторону дивана, и слышит над виском: — Он всё равно ничего не услышит. Дживон зажимает ему предплечья, утопающие в мягком матрасе, и чувствует взволнованное влажное дыхание на своей щеке, постепенно сбивающееся с выверенного ритма. Приятный холод пальцев Дживона, сжимающих Ханбину руки, и родное тепло красного от трения плеча, в которое он упирается подбородком, вызывает в нём острое, бесконечное желание быть ещё ближе, до распирающей грудную клетку тесноты. Пятки Ханбина елозят по комкам пледа, сталкивая его на пол и ища какой-либо опоры, но находят лишь угол матраса и останавливаются у самого края, больше никуда не двигаясь. Ханбин открывает рот и беззвучно хрипит, пока Дживон раздвигает ему колени, прижимаясь твердеющим членом к его бедру, а потом растерянно загребает его за шею одной рукой и полностью прячет лицо на смуглом плече, когда чувствует грубые пальцы на своём животе, надавливающие на мягкие венки и недвусмысленно забредающие под кромку шорт. — Ты мне тоже нравишься. — Горячо бормочет Дживон, медленно опуская голову и втягивая носом запах улицы на своде его шеи, подталкивает носом подбородок, чтобы видеть лицо, и просовывает пальцы под тугую резинку. — Очень нравишься... — Отвали... — шепчет Ханбин ему в ключицы, бесконтрольно льнёт к руке и с высоким рваным выдохом выгибается в спине, толкнувшись бёдрами навстречу горячему кулаку и держась на весу до тех пор, пока поясницу не сводит немым спазмом. Дживон ловит головку члена в ладонь, смазывая пальцы, и для удобства стягивает с Ханбина шорты с бельём до бёдер, мельком наблюдая, как вены на животе набухают, явственно проступая сквозь тонкую кожу. Худое, на удивление жилистое тело реагирует на каждое его прикосновение почему-то особенно восприимчиво, как если бы у Ханбина совсем не было опыта в постели, и каждая, даже простая ласка вызывает в нём неконтролируемую дрожь. Дживон животом чувствует напряжённые мышцы бедра, прилипшего к его боку, и плотнее стискивает кулак, приникая лбом к груди. Ханбин получает какое-то извращенное удовлетворение от ощущения необратимой тяжести чужого тела, и десять, сто, миллион раз жалеет, что вообще хоть как-то надеялся, что Дживон не припомнит ему его признания. Перед глазами у него всплывает улыбающееся лицо Джиуна, но слабо, с едва различимыми специфичными очертаниями, которое говорит ему: «я же говорил, всё помнит, просто валяет дурака», и кусает губы, думая, что брата расстроит новость, что он тоже такой же, пока липкая рука Дживона надавливает ему на впалый живот, прося повернуться. Ханбин облизывает свою солёную ладонь, но всё равно какое-то время молча растирает смазку по члену, прежде чем начать двигать рукой. Дживон приподнимается, опустив голову, и почти не стонет, только хрипло дышит Ханбину в мокрые от слюны губы и тяжело смотрит на него, практически не отвлекаясь. Ханбин теряется во влажных звуках поцелуев, чувствуя, как немеют ноги, а потом всё вокруг растворяется, сразу вместе с искажающейся реальностью, где непонятно, где потолок переходит в стены и где обрывается щель между полками, как держатся водруженные на них непыльные книги, сдвинутые как попало, и кто первым издаёт слишком громкий стон, от которого спина Джиуна начинает шевелиться. От скрипа дивана кровь мигом отливает с члена в ноги. Ханбин замирает, вдруг обнаруживая себя на Дживоне держащим его за цепочку на шее, а потом — где-то между нагревшимся матрасом и серым потолком, когда Дживон сталкивает его вбок, но делает это слишком медленно, и Джиун к тому времени успевает заметить мельтешение. Они оба осторожно подтягивают шорты, пока Джиун с протяжным зевком вырубает настольную лампу, подсвечивает телефоном себе дорогу до коридора и с сомнением оборачивается, светя в их запыхавшиеся и невменяемые лица. — Вы подрались, что ли? — сонно тянет Джиун, кивая на кого-то из них. Ханбин и Дживон одновременно смотрят на свои руки, и Джиун терпеливо подсказывает: — Ханбин-а, у тебя синяк на боку. — Я… — с трудом выравнивает дыхание Ханбин и дрожащей рукой зачёсывает волосы. — Я упал ещё днём, видимо, потемнело только сейчас. — А-а…ну понятно, — качнув головой, Джиун опускает телефон. —  Если мелкий тебя тронет, говори сразу мне, ладно? — Да… — слабо отзывается Ханбин и без сил валится на матрас, когда Джиун шлёпает к ванной. Он поворачивает голову к застывшему в сидячем положении Дживону и толкает его ещё липким кулаком в щеку. — Как думаешь, мне стоит пойти к нему прямо сейчас? — Весело тебе? — хмыкает Дживон и ловит его кулак в ладонь, лизнув в костяшку среднего пальца. — Я чуть не отъехал. — А в прошлый раз знаешь, как страшно было, когда ты высунулся и начал болтать с Грегором вместо меня? — Ханбин вытягивает губы, имитируя манеру говора Дживона, и давит себе на горло: — «Эй, Капитан. Я слегка занят, если ты понимаешь». Я из-за этого весь следующий день придумывал ему девушку и рассказывал, как с ней познакомился. — Блин, — Дживон недовольно потирает глаз и ложится рядом, сгибая ногу в колене, чтобы незаметно поправить натянувший ткань член. Из-за шума в ушах он, обычно внимательный к посторонним звукам, с трудом различил шорохи, ещё секунда — и точно бы не успел. Адреналин, холодом плещущийся по всему телу, вытряхивает из него не совсем нормальный смешок. — Но скажи, это увлекательно. — Однажды попадёшься, — Ханбин облизывает пересохшие губы, чувствуя, как с члена стекает вязкая смазка, и бессильно поджимает пальцы ног, заставляя себя дотерпеть и не касаться. — Я везучий, — самоуверенно заявляет Дживон, подложив локоть под щеку и ухмыляясь. — Ни разу не палился. — А я нет, — Ханбин прислушивается к тихому журчанию воды, а потом замечает полоску жёлтого света с кухни и зевает в кулак. — Будешь ждать, когда он уснёт обратно? — Мне не влом, — Дживон тычется носом в его вечно припухлую верхнюю губу, пахнущую зубной пастой и слабым отголоском геля для бритья, и шумно вдыхает, желая близости. — Он быстро вырубается, только не шуми. Ханбин раскрывает было рот сказать, что простонал точно не он, но слышит щелчок выключателя и замолкает, свернувшись у подушки и грязно выругавшись щипнувшему его в бок Дживону. Джиун заходит, с подозрительным прищуром выхватывая из полуночной темени две сопящие фигуры, а потом пожимает плечом, подумав, что чьи-то пыхтения перед пробуждением ему попросту приснились, и с мученическим стоном опускается на диван. И, сунув телефон под подушку, вдруг что-то вспоминает. — А ты чё не на диване, Ханбин-а?