dextromethorphan

— Ты достал? — Ханбин нервно переминается с ноги на ногу и прислоняется поясницей к спинке кресла. В руках у Бобби неоново-розовый тюбик с кричащим названием, а сам он взъерошенный, волосы на загривке торчат, глаза бегают от одного пустого сидения к другому. Бобби пожимает плечом и как всегда слегка воровато улыбается. В этот миг Ханбин отчётливо понимает, что Бобби подойдёт к нему вот прямо сейчас, и непонятное жжение в пальцах усиливается. Его предмет наблюдения выглядит слегка ошалелым со смазкой в руке, на которую время от времени смотрит, будто проверяет, на месте ли она и не делся ли никуда собственный кулак. Ханбин мнёт в руках пачку салфеток, любезно одолженной у поседевшего от его визита мужчины с первого ряда, и суёт её в карман, чувствуя, как она едва не прожигает ему бедро и не пропалывает длинную горящую полосу до ступней. — Ты украл её, что ли? — тупо спрашивает Ханбин, хотя всё прекрасно знает. У него резко отшибает из памяти всё, что было последние полчаса, и сил хватает только на то, чтобы пытаться свести внутри себя детали. — И не только…эта, по ходу, с клубникой, — сдавленным голосом говорит Бобби. Сердце у него бьётся громко, почти в глотке. Он не знает, оттого ли, что он за рекордное время обежал половину зала, выпрашивая у всех смазку, как подросток с недотрахом, или оттого, что взгляд Ханбина впивается ему прямо в лицо, очень пристально и с немым ожиданием. Бобби сглатывает тяжёлый ком в горле и взъерошивает волосы на затылке. Смазка поворачивается колпачком вперёд Ханбину в живот, и он берёт её в руки, колупая этикетку за отклеившийся край. Пока Ханбин молчит, Бобби тупо смотрит на него, на его губы и на то, как он их бессознательно кусает, зализывая языком мелкие раны. Бобби задумчиво толкает язык в щёку. Ноги Стеллы Мур, которые он ещё подростком представлял на своих плечах, тонут куда-то глубоко вниз и безвозвратно, как бумажный кораблик в чане воды, и их место занимают очертания шероховатых губ Ханбина. Он представляет, на чём эти губы он хотел бы увидеть, но не озвучивает эту мысль, потому что Ханбин всё ещё пацан, и он едва ли слабее и ничуть не робче. — Блин, — отзывается Ханбин, облизывая пухлую верхнюю губу, и Бобби облизывается следом. — А? — глаза Ханбина медленно поднимаются по его телу вверх и замирают на грудной клетке, и Бобби вспоминает, что надо отреагировать. — Что не так? — Ханбин замолкает, как-то слишком неожиданно для себя обнаруживая, что они слишком близко, и вздыхает, тычась голыми коленями в такие же голые колени Бобби. — Ненавижу клубнику, — говорит он, щёлкая крышкой, — ничего другого не было? — он подносит открытый тюбик к лицу и водит им возле носа, морща губы. — Как представлю, что такой же дрочат на первых рядах, образовывается душевная травма. — Знаешь, как-то не было времени рассмотреть ассортимент, когда я её пиздил, — Бобби с предвкушением дожидается, пока Ханбин снова с сомнением поднесёт смазку к лицу, и когда тот делает в точности, как он и думал, голосит: — Бу! — и сильно зажимает конец тюбика, с заторможенным упоением и восхищением наблюдая за тем, как прозрачная смазка выстреливает на полметра, а потом смачно рассыпается у Ханбина по его застывшему от удивления лицу, падая толстой прозрачной змейкой на лоб, щёки, на носогубную впадинку, к которой он хотел прижать палец, и на поджавшийся подбородок. — Вот чёрт, посмотри, как брызнуло, ха-… Сидящий на самом первом месте охранник Фрэд, ещё не отошедший от наглого парнишки в кофте с дурацкими буквами, который что-то выпрашивал у него, быстро тараторил что-то на южном диалекте и взмахивал руками, как полоумный, а потом куда-то убежал, вздрагивает, чуть не пропуская сквозь ноздри колу, когда слышит дикий вой с последнего ряда, от которого все в зале чуть не приседают. Фрэд приспускает фуражку на глаза и неуклюже поворачивается на месте, успев разглядеть только чью-то растрёпанную макушку, мелькнувшую под кресла, и вторую, спустившуюся за ней. Ряд трясётся, слышатся звуки борьбы, шипения и беглая невнятная речь, а потом всё резко становится мирным, как степь посреди ночи. Фрэд устало качает головой, чувствуя, что смена сегодня будет невероятно тяжёлой, и возвращается к кино. Какое-то время он ещё с опаской поглядывает на замершие кресла, но они больше не двигаются. Ханбин пялится в мягкий серый потолок. Ему немного тяжело, он втягивает воздух носом, и ноздри закупоривает липким гелем. Что-то шевелится на нём, большое, теплое и дрожащее, и Ханбин опускает глаза, слизывая безвкусную смазку и втягивая нижнюю губу. Чем-то большим оказывается Бобби. Бобби захлёбывается от смеха и одновременно пытается вытереть ему лицо своим рукавом, но у него не получается, и он снова заходится икающим смехом, морща короткий подвижный нос. — А-а, блядь, — Бобби хлюпает не проглоченной слюной и зажимает пальцами переносицу, медленно и сосредоточенно выдыхая, представляя корзину котят и улыбку Иисуса в свете облаков, а потом и улыбающегося Иисуса с корзиной котят, лишь бы успокоиться. Ханбин чувствует его сокращающиеся мышцы живота своим животом, и не успевает собрать на лице недовольное выражение, как видит на щеке Бобби лёгкое покраснение от его кулака, неудачно прилетевшего прямо в скулу, и быстро остывает. — Я сейчас просто сдохну. — Эй… — Ханбин пытается двинуть ногой, но Бобби прижал своим бедром к полу и не собирается отпускать. Он не успевает поднять голову, как Бобби нависает над ним, тяжело дыша в шею, кладёт свою влажную ладонь ему на лоб, возвращая на пол обратно, и продолжает оттирать смазку. — Да успокойся, — шепчет он, когда Ханбин под ним упрямо шевелится. — Не двигайся, я тебя сейчас вытру, только не кричи, — Бобби наглядно подворачивает замызганный рукав и слабо хватает Ханбина за нос, стирая остатки, и улыбается так безмятежно и с нулевым раскаянием, что Ханбин вмиг прощает предательство и с интересом глядит в его узкие увлечённые глаза, как пациент на приёме у доктора. — Я чуть не обделался, когда ты заорал на весь зал, — Бобби пытается не смеяться, но его подрагивающие плечи выдают его с головой. — Больше так не делай, окей? На первом ряду за нами палит охранник и точно выкрутит яйца, если будем шуметь. — А кто в этом всём виноват? — бровь Ханбина многозначительно вскидывается вверх, и Бобби прячет её рукавом. — Конечно, ты, — отвечает он и заботливо утирает большую каплю, — теперь ты пахнешь, как хреновый ароматизатор из машины, — Бобби тычется носом в его ямочку на щеке, принюхиваясь, и сквозь гущу клубники улавливает совсем слабый морской запах. Так пах Ханбин ещё утром, пришлёпав из ванной с озадаченным выбритым лицом и голый по пояс. Бобби сразу заметил, как румянец болезненно рассыпался у него по взмокшей шее и угловатым плечам, когда он с улыбкой вытянул из чемодана знакомую жуткую шапку. Ханбин потом полдороги отказывался признаваться, что не выкинул её, даже когда ему попытались выкрутить пальцы, а остальные полдороги ныл, что у него болят руки и он больше никогда в жизни не сможет есть дешёвый рамён прямо из-под упаковки палочками. — И что будем делать? — неопределённо спрашивает Ханбин, — нам же как-то надо сваливать теперь, — заключает он и чему-то глупо улыбается, глядя в потолок. Бобби раскрывает губы, собравшись что-то сказать, но мешкает на секунду. Он мгновенно забывает свою речь, которую готовил всё то время, что они падали на пол, когда чувствует, как у него прямо под подушечками пальцев слабо двигаются крылья носа. Ханбин дышит, его сердцебиение предательски ускоряется, синхронно отдавая приятной пульсацией в грудь. Бобби всё это чувствует настолько отчётливо, словно пропускает звук мягкой волной сквозь себя. Как тепло кружки в руках. Он вздыхает одновременно с Ханбином и, замерев, отпускает его нос, обводит линию нижней, горячей на ощупь губы, и сглатывает. Лицо Ханбина так близко, что можно увидеть, как соединяются в одну чёрную полосу длинные ресницы, когда он моргает. Бобби снова облизывает губы. А потом, пригладив Ханбину густую чёлку рукой, вдруг тянется вниз и коротко лижет его в кончик носа. Ханбин под ним вздрагивает, распахивая стремительно чернеющие глаза, и весь сжимается, судорожно выдыхая и жмурясь до белого шума под веками, когда чувствует влажный горячий язык на своей щеке. — Ты чё делаешь?.. — растерянно спрашивает он, стискивая горловину Бобби в кулаке. Он пока не определился, хочется ему ударить его головой об сидение кресла слева или пихнуть ногой в спинку справа. Бобби смотрит на его щёку очень долгим и опустошённым взглядом, а потом раздражённо дёргает уголком губ и цыкает. — Облизываю тебя. — Ханбин смотрит в его мутные глаза, и кулак, держащий горловину, начинает трястись. Бобби приподнимает руку и чешет вспотевший затылок, подвигаясь назад, но натянутая горловина тянет его обратно. — Нафига? — вытягивает шею Ханбин, упираясь лбом ему в лоб, и неровно дышит, глядя на него совсем странно, и Бобби давит в себе желание принципиально вылизать ему губы. В блестящих глазах Ханбина отражается маленькое и кривое отражение его сузившихся глаз, носа, глубокие зрачки мелко двигаются, как от нистагма, и кроме своего искажённого лица Бобби вдруг замечает там что-то совершенно животное, что-то, что подталкивает его на полную тупость. — Это инстинкт, — он серьёзно заглядывает Ханбину в глаза. Тот перестаёт шевелиться, даже не моргает, и Бобби хрипло продолжает, чувствуя себя так, будто он сам в кино. — Ну смотри, думаешь, зачем самки вылизывают своих детёнышей, когда они склизкие вылезают у них прямо из… Фрэд нервно прижимает сэндвич с ветчиной к груди и оборачивается. Из-за шумных кресел заднего ряда, с которого только что доносились новые звуки борьбы, высовывается чей-то рельефный кроссовок с огненными полосками, а вскоре и помятое красное лицо того самого пацана с южным акцентом. Он застёгивает неприлично расстёгнутый ворот и подтягивает сползшие шорты, быстро приглаживает себе волосы. Лицо у него хищное, как у диких кошек, и какое-то ненормально счастливое. Фрэд присвистывает: — Эй, пацан!.. — и не успевает поднять руку сказать пару ласковых, как следом вылезает второй такой же. Он каким-то образом безошибочно находит взглядом Фрэда, заглядывает в его лицо, скрытое фуражкой, а потом улыбается. Двое смирно садятся на место и большими искренними глазами наблюдают за фильмом, больше не шевелясь, как восковые фигуры. Фрэд шокировано опускает руку. — Он всё ещё смотрит? — спрашивает Ханбин, ёрзая на месте и толкая Бобби в колено. — Откуда я знаю, — доносится до него голос, из-за сдерживаемого смеха дрожащий, как звук из-под расстроенной гитары. Ханбин не выдерживает и поворачивает к нему голову, и рука Бобби впечатывается ему в лицо. — Смотри фильм, если не хочешь сваливать, — он быстро чешет родинку на шее, — а вообще, то, что происходило на том ряду, где я забрал смазку, было пиздец каким диким. Перед глазами блестит сливочный экран, к Клэр присоединяется Синди. Бобби в жизни не видел такой ебли, и ему впервые за сеанс так сильно хочется свалить, завернувшись в свою толстовку, подтянув высокое горло до лба и спрятавшись где-нибудь под автоматом, выстреливающим сладким попкорном. Но он только двигает крышкой смазки, как заведённый, и дёргает ногой. Это, наверное, единственное, что помогает ему не рассредоточиться на молекулы от сумасшедшего предвкушения. Он ужасно хочет залезть Ханбину под свитшот, снова пригреться к его груди и рыться у него под одеждой до изнеможения, но только сидит с ним рядом под пристальным взглядом охранника и ничего не делает, как будто ему пятнадцать, и от этого чувствует себя настоящим придурком. — И что там было? — спрашивает Ханбин у экрана, уголки его губ подрагивают. Рука Бобби ненавязчиво ложится ему на колено, большой палец принимается лениво поглаживать выступающую косточку. Ханбин пробует раздвинуть ноги шире, и краем глаза видит, как Бобби сглатывает. — Да я подхожу к тому мужику, — Бобби неопределённо кивает головой в сторону и гладит бедро у самой кромки шорт, на боку которых красуется кровавая надпись «BUFFALO». — Говорю, есть ли у него чего-нибудь лишнего смазать руки, киваю на его рюкзак, забитый каким-то барахлом, а он мне: «шёл бы ты на хуй, парень» — и специально открывает целый отсек с лубрикантами… — внутри Бобби перегорают последние частички самообладания, когда он обхватывает бедро, мягкое и тёплое, и прижимается своей ногой к ноге Ханбина. Ханбин не двигается и молчит. От всей его внешней безжизненности только неразмеренно вздымается грудная клетка, и за это Бобби хочется его одновременно поблагодарить и ударить. — Как в волшебной шкатулке. Ну, я и украл один, пока он не видел. Рядом ещё сидели парни, но они были слишком заняты своими руками. — Бобби шмыгает носом и нервозно потряхивает коленом. — Один из них натянул на руку куклу и дрочил себе её ручками. Типа как в театре кукол. — Твою мать, — профиль Ханбина корчится от смеха, — серьёзно прям? — Сто пудов, — заверяет Бобби и, не выдержав, искоса поглядывает на него. — А у тебя чё? — Просто салфетки, — Ханбин выуживает пачку, и в его руке салфетки начинают светиться, как божественный дар. — Смотри сюда, — он шлёпает пачкой Бобби по щеке и дёргает ногой, и рука отлипает прочь. — Мулан на пачке. — У нас закрытая тусовочка азиатов? — ухмыляется Бобби. — Похожа на меня? — он прикладывает пачку к своей щеке и пытается скопировать воинственное лицо на упаковке, раздув ноздри. — А теперь? — Ханбин смотрит на его жалкие попытки, потом на лениво вскинутые брови Бобби, на такую же ленивую улыбку, которая совсем не вяжется с серьёзным голосом, и ему кажется, что развязный Бобби выглядит в сто раз круче, чем адекватный. — Вообще нет, — с едкой улыбкой заключает Ханбин и шевелит пальцами ног под кроссовками. — Говно какое-то. — Тогда ты точно должен быть похож, — Бобби двигается вперёд, вмиг оказываясь у него прямо перед лицом, и вытягивает руку с салфетками, сверяя. Лицо Ханбина не такое круглое, как у Мулан. В нём есть что-то неуловимо плавное и отстранённое, как в клипах, но всё равно не то. Ханбин ощутимо тыкается ему носком кроссовка в лодыжку, а потом что-то говорит, и его губы двигаются, но вместо голоса Бобби только слышит шум крови в висках и стоны. Шлепки взмокших тел окружают его со всех сторон, не давая продохнуть, и внезапно он очень отчётливо воспроизводит в голове глубокую ночь, рокот чьего-то проехавшего близко к кампусу мотоцикла, клочки листьев, прошелестевшие по стенам, и задушенный всхлип Ханбина ему, Бобби, прямо в губы, за миг до того, как по его ладони, давившей на член, растеклось что-то горячее и вязкое. Эти мысли лишают Бобби последней опоры. — Ты слышал? — говорит Ханбин, и глаза Бобби становятся подозрительно узкими. — Не-а, — он легкомысленно пожимает плечами и чешет себя за ухом, а потом хватается за серьгу и гладит бритый затылок. — Тут слишком громко. — Я спрашивал, похож ли, — Ханбин задевает его ещё раз, просто из вредности, и крутит пустую банку в подстаканнике. — Но ты затупил. — Я не туплю. — А что я тогда сказал? — Что ты ублажал клоуна из Макдональдса, — бросает Бобби, и его узкие глаза превращаются в полоски. — А меня не позвал. Ха, ха, ха, — посмеивается он идиотским низким голосом, а потом не выдерживает и запрокидывает голову. — Фу! — Ханбин смеётся за ним, прищурив один глаз, и чуть не вываливается из кресла. Бобби встряхивает взъерошенной головой и переводит на него взгляд, вдруг забыв, почему смеялся. — Ха-ха… — заторможенно бормочет он напоследок, пялясь на засос у Ханбина на шее, который сам вчера и поставил. Он привстаёт с места, уже не улыбаясь, и лёгкие прилипают к позвоночнику от волнительного ожидания, пока он садится перед Ханбином на корточки и неспешно разводит его ноги в стороны, едва слыша шорохи вокруг из-за громко бьющегося сердца. Голоса затихают, Бобби чувствует, что Ханбин замер и больше не смеётся, и поднимает голову. — Не похож, — надсадно говорит Бобби и притягивает его за шею к себе, дыша в разомкнутые губы, пахнущие мятной жвачкой, и в следующую секунду прижимается к его губам своими губами. Рот у Ханбина тёплый, и Бобби раздвигает влажные губы языком, мельком коснувшись верхнего ряда зубов. В голове лениво переворачиваются одна за другой мысли: про улыбку Ханбина, про фрукты и клубнику, скрипящие кресла, про песочницу, и перед глазами всё начинает плыть, как после убойной дозы «Кровавой Мэри». Бобби не думает ни о чём конкретном. Он поглаживает Ханбина по бедру и влажно целует его губы, с упоением прижимаясь к верхней губе и рассасывая её до бордового цвета. — Слышишь… — тихо произносит Бобби, суя брелок себе в карман, чтобы не мешался, — я сяду. Губа Ханбина с причмокиванием освобождается, и он трогает её, чувствуя, какая она горячая и опухшая. Воздух вокруг холодеет, как будто открыли холодильник. Ханбин испытывает чувство дежавю, когда на него опять забирается что-то тёплое, тяжёлое, но на этот раз не дрожащее, и разлепляет поплывшие глаза, встречаясь с чёрными глазами Бобби. Он не успевает подумать, что у Бобби не такие уж и узкие глаза, как вдруг ему по щеке со скрипом заезжает другой мыслью, куда более важной и нервной. Сознание медленно сводит один кадр с другим, пока тело безотчётно принимает тяжесть на ногах и подаётся назад. Бобби сидит у него на коленях. Ханбин с ошеломлением сжимает его бёдра руками и понимает, что ему не мерещится. — Быстрее, быстрее! — воет Клэр в подушку, хватаясь за неё руками. Ханбин вздрагивает, пытаясь сообразить, что происходит, а потом вспоминает, что он на фильме. На каком, додумать он не успевает. Бобби целует его в рассосанные губы, скользя языком во рту так, что кончики пальцев начинают неметь от судороги, и на сомнительные вздохи с первых рядов становится уже всё равно. Ханбин не знает, сколько времени проходит, пока они целуются, но чувствует только то, что смазка с щеки до конца так и не стёрлась и он иногда прилипает ею к щеке Бобби, когда поворачивает голову. И что у него сильно стоит. Бобби стонет ему в рот, случайно трётся задницей об вставший член, и Ханбин судорожно сглатывает, сжимая подлокотники до хруста. Он считает свой угасающий пульс себе под нос, устало жмурится. Вот блядь. Блядь, блядь, блядь… — Я больше не могу, — он отпихивает Бобби от себя, чувствуя, как мало силы в руках, и комкает ткань у него на груди, пытаясь отдышаться через рот. Бобби не отстраняется ни на миллиметр. От этого Ханбину становится одновременно плохо и неуловимо приятно. — Слезь. Слезь, пожалуйста, — от возбуждения его голос звенит, как стекло под ударами ложки, ему слабо верится, что хватит сил не спустить за три толчка. Бобби у него на коленях. Ханбину хочется застрелиться. Он смотрит в потолок, нудно толкает затылком мягкую спинку кресла, как игрушка на пружине, и пробует отключиться. Бобби кладёт ладонь ему на затылок: — Не неси херни, — напряжённо говорит он, бесконтрольно толкаясь навстречу, чтобы придвинуться, и видит, как у Ханбина закатываются глаза, а лицо принимает мученическое выражение, как у людей на грани обморока. — Ты хочешь, чтобы я тебе подрочил, или нет? — с сомнением заканчивает Бобби, не понимая. — Тогда слезь, — бормочет Ханбин и, закрыв глаза, плавно толкается бёдрами, думая, что после этого точно получит кулаком по лицу. Твёрдый член недвусмысленно упирается Бобби в задницу, и до него стремительно доходит, на что это похоже. Больше он не двигается. Ханбин облегчённо выдыхает, что всё-таки не получил, но на всякий случай приоткрывает один глаз, когда тишина затягивается. Бобби перед ним шмыгает и складывает руки на груди. Он странно поглядывает на него, Ханбина, хмурясь и трогая серьгу в ухе. А потом напрямую спрашивает: — Так ты хочешь меня нагнуть? Ханбин чуть не выхаркивает своё сердце, на миг замершее от волнения, и отводит глаза. Переводит взгляд на руки перед собой, и капля пота стекает у него с виска, пугливо исчезая где-то на щеке. Бобби сильнее. Они практически одного роста, Ханбин совсем чуть-чуть выше, может, на сантиметр, но Бобби сильнее. Наверное, он даже на равных с Грегором. Ханбин реально долго об этом думает. — Наверное, — заключает он, прикладываясь красным ухом к плечу. Секс после неудачного копошения в кладовке не казался ему чем-то привлекательным, и мысли затащить кого-то в постель у него не возникало. Он видел тело Бобби, но не представлял его под собой, а теперь ему кажется, что раньше он только об этом и думал, будто всё так и было. Ханбин знает, что тело у Бобби совсем не мягкое и податливое, наоборот, оно грубое и твёрдое, очень тёплое, почти горячее, как будто он весь день ходил под солнцем. Ни у одной девчонки Ханбин не видел выпирающих вен на руках и такой смуглой кожи, которая всегда пахла одеколоном и еле уловимо им самим. Ханбин мучительно долго пялится на мелкую белую нашивку у Бобби на груди, думая, что под толстовкой на нём совсем ничего нет, и тяжело сглатывает, а горячая кровь приливает к вискам, когда он допускает мысль, что это тело может ему принадлежать, если он этого захочет. — Серьезно? — насмешливо, но незлобиво хмыкает Бобби и потирает нос. Ханбин медленно кивает, не убирая руки с его бёдер, будто держит то, что ему принадлежит, и Бобби становится как-то не по себе. Он чувствует, что его гордость этого не выдержит, но протягивает руку. — Окей. Только сначала я — тебя. — Окей, — легкомысленно соглашается Ханбин и не глядя хлопает его по ладони, всё ещё пребывая в своих мыслях. Дождь стремительно льётся на экранный город. Той-терьера сбивает машина, как и сказал Бобби. Воспроизводится вторая часть фильма, с Лидией в главной роли. Она ищет свою любовь и пишет отвратительные стихи, надеясь пихнуть их в издательство, но находит себе только старого пердуна и скрывается с ним от детей в своей спальне, задвинутой полупрозрачными шторами и замурованной коробками после переезда. В лучах солнца Лидия снимает цветастое платье и мнёт его ногами, стягивает бретельки с плеч. Ханбин закрывает глаза. Бобби ведёт носом по его челюсти и принюхивается к шее, чувствуя слабый запах тёплой кожи и клубники. Трёт ладонью головку, собирая большим пальцем смазку, и Ханбин под ним дёргается, мышцы на его белом животе сокращаются в такт неровному дыханию. Бобби завороженно наблюдает за его лицом, очень красивым и желанным от возбуждения, и не может оторваться. Он совсем не думал, что когда-нибудь увидит его таким. Вернее, увидев Ханбина в самый первый раз, сидевшего в огромной песочнице, искавшего, по его словам, бабло на мороженое, он вообще ничего такого не представлял. Он только понял, как автоматическую установку, что этот меркантильный и умеющий ловить ящериц пацан в преступно-чёрной бейсболке, натянутой на большие мрачные глаза, обязательно станет его другом. Как потом оказалось, денег у Ханбина было очень много, и ни в каком обыске песочниц он не нуждался. Ровно как и в ящерицах, — папа мог бы купить ему хоть динозавра из дерьма, если бы Ханбин захотел. И песочницу с мелочью купить, и даже Бобби, обернув его в красивую подарочную ленту с Микки Маусами. Но почему-то Ханбин продолжал играть в «монетку» до разбитых в мясо костяшек, вылетать с велосипеда, со скейта и с самого Бобби, когда тот был его лошадкой, ковыряться в просроченной склизкой лапше у тёти в кафе, вылавливая её из стока, когда была его очередь выбрасывать отходы, и ходить в обычную школу с дневником, усыпанным ста баллами и фальшивыми татушками от жвачек. Но обычным сам никогда не был. Может, именно в тот момент, когда они оба сидели на треснувших бетонных блоках с торчащей по бокам арматурой, жуя похожий на член мармелад, а Бобби пафосно крутил в руках бейсболку Ханбина, придумывая рифму к слову «арбалет» и болтая взахлёб об этом самом, на чём однажды поймал Джиуна; тогда, когда Ханбин три раза подряд проиграл ему в мармеладные шашки и отказывался исполнять желание, а потом с наливающимся асфальтовой синевой фингалом под глазом учил его, Бобби, сидевшего перед ним с расшатанным передним зубом и разбитой губой, играть в камень-ножницы-бумагу; когда он смеялся над его акцентом, а Бобби просто пялился на его загорелое узкое лицо и чёрные, как воронье крыло, волосы, не решаясь пригладить их пыльной рукой, — именно тогда Бобби стало ясно, что ему хочется Ханбина себе. Хочется очень сильно, до смерти. Как если бы его могли ему купить, — он был бы совсем не против. С Джиуном никогда не было так же весело. Он никогда не показывал ему фокусы с монетками и они никогда не дрались друг с другом из-за того, что Ханбин утверждал, что его усы будут длиннее, у них дома никогда не пахло ароматизированными свечами, а в кладовке не было так же просторно и тепло. Он сам не понял, с каких пор его желание превратилось в заметку на использованном автобусном билете, а потом листок на кнопке над кроватью, а потом и вовсе идею в голове, навязчивую, как жвачка, прилипшая к пятке. Думать так было предосудительно и не демократично, но желанно до чесотки в зубах. Лёжа на худом матрасе в узкой гостевой комнатке, с головы до ног усыпанный барахлом и конфетными фантиками, пялясь в низкий потолок с одинокой красной люстрой, он о многом думал. Спрашивал у пылинок в воздухе, можно ли засунуть пацана в чемодан так, чтобы пройти таможенный контроль, рыскал у себя по пустым, как у бомжа, карманам, и наскрёб со всей комнаты лишь на бутылку колы. Но Бобби не нужна была кола. Ему было нужно нечто совсем другое. Он спустился вниз, к тёте, и неузнаваемым голосом, совсем не похожим на его собственный, попросил у нее деньги в кредит, а она назвала его придурком и отправила спать. Он вернулся к себе, аккуратно запер дверь расшатанной щеколдой, прижался лбом к плакату с Джимом Моррисоном, подвигал замок чемодана, померил комнату шагами, сосчитав ровно восемь, перелепил пластыри на содранных пальцах, но так и не смог уснуть. На следующий день вызволил Ханбина из дома для рутинных прогулок по заброшкам, а потом скупо попрощался с опущенным козырьком преступно-чёрной бейсболки, которая упорно не хотела подниматься, чтобы позволить увидеть дрожащие губы и злые обиженные глаза, устремлённые ему на переклеенные пластыри. Бобби пожал холодную чистую руку своей, желтоватой и с покоцанными ногтями. И улетел в Вирджинию. Они снова целуются и не слушают, что вопит Лидия, разбивая тарелки. Бобби проводит скользкими руками по влажной груди только что кончившего Ханбина, чувствуя, как расходятся и сходятся выпирающие рёбра прямо под ладонями, и от живота к ногам растекается сладостное тепло, от которого жутко хочется трахаться, с каждым разом всё больше и больше. Бобби пытается быть тише, но ему кажется, что слышно даже с центрального входа в кинозал, а возбуждение выливается из глаз и искрит в воздухе. По залу разносится мелодичная трель чьего-то телефона, запаха клубники становится настолько много, что он даже не ощущается. Помятая Мулан с подбородком, оторванным неровно открытой пачкой, пялится в мягкий тканевый потолок за них обоих. Единственное, о чём Бобби может вообще сейчас думать, это о руке Ханбина у него под резинкой шорт. О ладони, тёплой и влажной, которая гладит его член по всей длине, и даже дискомфорт от долгого сидения и ноющая от грубой дрочки рука этому не мешают. Бобби расслабляется и не успевает подумать, что сейчас кончит, как пальцы Ханбина совсем не вовремя сжимают член за основание. — Ты грязная сука! — в истерике кричит Лидия, и весь зал, кроме них, вздрагивает. — Блядь… — отчаянно стонет Бобби. Ему хочется кого-нибудь прибить, неудовлетворённость вызывает в нём злость, раздражение и почти что искренние слёзы оттого, что он буквально на краю и не может уже выпасть. Бобби крепко зажмуривается, кусая губы, и до жалобного скрипа сжимает спинку кресла, изо всех сил сдерживая дикую дрожь от оттянутого оргазма, и прерывисто дышит, задыхаясь. Бёдра сводит судорогой. Бобби резко выкидывает в бессознательность, будто кто-то схватил за шкирку и держит его в нигде и ни в чём, а перед глазами всё белеет, как на рассвете. Желание кончить становится невыносимым. Он убьёт того, кто научил Ханбина так оттягивать. Бобби какое-то время думает об этом, а потом вспоминает, что сам сделал ему так же тогда, у Шона, и нервно усмехается, слизывая соль с губ. — Мстительный до жопы, — шепчет Бобби дрожащим голосом, бодая Ханбина в лоб, признавая поражение, и чувствует, как тот улыбается ему в губы, — закончи уже… — говорит он ему почти с мольбой, с нетерпением разжимая и сжимая пальцы на кресле. Он никогда не умел себя контролировать. — Извини, — неискренне шепчет Ханбин ему в ответ, а потом, наконец, начинает двигать рукой, и высовывает тёплый язык, облизывая Бобби в дрожащую нижнюю губу. Он не знает, зачем так сделал, но надолго запомнит странное чувство, которое испытал сегодня. На экране Лидия поднимает глаза на ненатурально яркое небо Лондона, приговаривая большими напомаженными губами, какой сегодня неудачный день, и решает заскочить в магазин купить новые чулки. Когда её вытянутая фигура в шляпе медленно удаляется из центра, Дживон кончает.