Насколько хватит твоего воображения. Ч. 1. Безнадежно

Иногда слышишь музыку там, где ее нет. Какие-то фоновые отголоски запомнившихся мелодий или отзвуки собственного настроения, скачущие галопом рок-н-рольного ритма на подъеме или... ...Но лишь протяжный и глухой, Надрывный, гулкий ветра вой Застынет в том, что, не тая, Себя когда-то звало «Я». Конец апреля 2010 года. С резким скрежетом четыре металлические ножки проезжают по рельефной тротуарной плитке, и следом второй выдвигаемый стул наполняет улицу беспокойным шумом. Молодая миниатюрная женщина приземляется за столик. Одна на все кафе. Уложив сумку на сидушку рядом, она импульсивно поглядывает на витринное окно. Из-за дневного света и отражений на стекле движение внутри едва улавливается, но ее все же заметили: из открытой двери желтоватого двухэтажного здания шустро появляется официантка. На ходу спрятав мобильный и выловив из передника блокнот с карандашом, она улыбается и кивает. ОФИЦИАНТКА: (приближаясь) Утро, Вера, как ты? (содрогнувшись) Блин, прохладно, вы сегодня рано. Как обычно? (оглядывается) А где?.. ВЕРА: (перебивает убедительно-низким тоном) Мне только латте. ОФИЦИАНТКА: (настойчиво) И чай? ВЕРА: (мотнув головой и тише) Потом сам скажет. ОФИЦИАНТКА: (перестав улыбаться) Дорогая, ты в порядке? ВЕРА: (напряженно) Да, думаю, да. (кивнув) Спасибо. С легким «хорошо» официантка испаряется, а сидящая за столом, тяжело выдохнув, поднимает лицо и щурится. Небо закрыто навесом – вынужденная мера спасения от частых и непредсказуемых дождей, чтобы визитеры летних площадок внезапно не сырели. За границей бело-голубого козырька с рюшем раннее утро пасмурно-серо, впрочем, как и большинство дней на острове Туманного Альбиона. Бесшумно, словно подкравшись, официантка приносит горячий напиток и снова исчезает, пообещав вернуться, «как только маякнете». Верина рука с длинными темными ногтями разворачивает ворчливо дребезжащую пару – чашку и блюдце – на пол-оборота и оставляет дымиться горячим латте на пятнистой под мрамор столешнице. Дым тает, едва успев подняться над тонкой пеной, а мраморные разводы как были – не меняются. Вера тянет блюдце с напитком к себе, чтобы закрыть одно из расплывчатых пятен. Однако вокруг на виду остается еще дюжина подобных. Тогда за дном чашки прячется вторая отметина, а стоящий в центре светлый цветочный горшок уезжает на третью. Тем не менее полностью обелить крышку все равно не удается. Вера обводит глазами столешницу, трясет головой и отворачивается – взгляд рассредоточенный и серьезный, скорее даже мрачный. Рядом с кафе – круглая площадка с клумбами и мини-фонтаном в центре. Любимое место детворы летом, когда он работает и можно побрызгаться водой из питьевых кранов. Сейчас же холодновато и безлюдно. Утренняя свежесть поздней весны явно не располагает к согревающему сердце жизнелюбию. В довесок, если бы минутами раньше не прошлась официантка, на секунду могло бы показаться, что в городке вообще нет ни души. Кроме сидящей за столом. Вера ежится, отвлеченно уставившись на фонтан и перемешивая кофейный коктейль, и судорожно выдыхает. Сморщив лоб, она закрывает глаза, а затем несколько раз часто моргает – но внешняя картинка остается прежней: кафе, площадка, цветок. Сидящая нервозно бросает взгляд на витрины кафе и снова отворачивается – определенно не горит желанием, чтобы ее видели. Судя по миниатюрной фигуре и гармоничным чертам лица – правда, с круто изогнутыми бровями и несколько продолговатым прямым носом – ей около двадцати. Однако гордо сомкнутый рот, напряженная твердость в осанке и колкий прямой взгляд почти черных глаз предательски свидетельствуют о возрасте намного постарше. Либо же о беспокойном прошлом. Много лет назад худая девочка лет десяти вышла из зала казенной квартиры в узкий коридор, заглядывая в примыкавшие к нему с обеих сторон комнаты. Там виднелись следы торопливых сборов: наскоро передвинутые вещи и запыленные вакантные места, где раньше стояла домашняя электроника. Проходя мимо зеркала трюмо, девчушка рутинно глянула на свое отражение: испуганный и серьезный вид, строже обычного и упрямей. В прихожей она задержалась перед сложенными на вынос пакетами. Когда за ее спиной появилась фигура женщины, настойчивый и категоричный голос отчеканил: «Нам это больше не нужно». Приговор давно минувших дней... Будто очнувшись, Вера вскидывает голову. Еще раз тревожно обводит взглядом соседнюю крохотную площадь и пустующую улицу, которая стыкуется с пятачком. Визуально удлиняя тротуар, занятый летней верандой кафе, улочка как на ладони открывает стремящуюся вдаль перспективу. Если кто-то решится по ней пройти, то будет сразу заметен. Вера поводит плечами, словно озябнув. Короткий черный мягкий пиджак, простые облегающие джинсы, растрепанные ветром золотисто-кофейные волосы по плечи и полное отсутствие макияжа. Слишком обыденно для деловой встречи, слишком угрюмо для посиделок с подругами, тем более в такую рань. Единственная деталь наряда, которая выделяется в ее повседневном гардеробе и вычеркивает из рядов среднестатистического офисного планктона, – черные ботильоны на замысловатой слоистой подошве и высоком каблуке. Непрактично, неудобно. Ждущая, не шевелясь, смотрит вниз через плечо на выставленный вбок из-под стула черный каблук. Будто на полиуретановой глади высечены все ответы на вопросы нынешнего утра. А в прошлом девочка присела на пол рядом с пакетами и отыскала в содержимом одного из них три граммофонные пластинки, разложила перед собой. На бумажных квадратных конвертах – надписи The Beatles, Led Zeppelin, Dire Straits. К стоявшей неподалеку женщине подбежала вторая – младшая – дочка, обняла и заплакала в голос. Старшая же вынула из другого пакета стопку книг с общей надписью на корешках «Антология научной фантастики», спокойно повернулась к матери и сестре и категорично выпалила: «Пусть он ушел, но книги его останутся здесь». В протесте и желании сберечь то, что было дорого... Который раз суетливо сморгнув накатывающиеся воспоминания и подняв глаза, Вера снова оглядывает улицу. И настораживается. Взгляд фокусируется и замирает, спина вытягивается, как струна, а лицо становится непроницаемой маской. К летней площадке приближаются двое мужчин, оба невысокого роста и худощавые, по виду скорее напоминающие парней. Один, светловолосый и в ярких зеленых джинсах, чуть повыше и пошире в плечах, другой, невзрачно-русый в чем-то сером, ниже ростом и изящнее. Оба идут молча и смотрят на нее, сидящую за столом: первый – прищурясь, а второй, ссутулившись, – исподлобья. Во взгляде шатена читается мольба побитого щенка, а в его угнетенном и напряженном внешнем виде – отчаяние запертого в клетку тигра. Когда мужчины равняются с крайним столиком уличного кафе в другом конце от Веры, ждущая их предупреждающе вскидывает подбородок. Сжав губы, испуганно-нервно привстает. Мужчины тоже моментально и синхронно останавливаются: блондин – выжидающе, его неказистый друг – оробело. Вера, замерев наизготове, по очереди прожигает их взглядом. Пара секунд молчаливой тяжбы завершается не в пользу запоздавших: второй мужчина что-то тихо бросает первому, тронув того за локоть, и поворачивает вспять. С прерывистым, но все же вздохом облегчения выигравшая в бессловесной полемике усаживается назад. Светловолосый мужчина в зеленых джинсах приближается, но Вера немигающе наблюдает за другим. Мужчина в сером занимает стул у дальнего столика прямо напротив и просто смотрит на нее, положив руки на столешницу и склонив голову набок, подавленный и потерянный. В прищуре голубых глаз – вся боль мира. Сначала черты лица его визави смягчаются, но затем молчаливая собеседница второпях опускает взгляд, чтобы не встречаться с шатеном глазами. Чтобы не видеть его таким. Подойдя и аккуратно-беззвучно отодвигая стул, светловолосый приятель еле слышно здоровается, произнося имя сидящей тут. Вера же, наконец метнув взгляд на подошедшего, кивает и называет его Домом. Тот опускается, и за его плечом хорошо просматривается фигура второго мужчины поодаль. Куда ждавшая опять направляет свое внимание. Взгляд Дома, встревоженный и озадаченный одновременно, замирает на ней, и между делящими стол повисает пауза, в которой нет ни тени неловкости. Так могут молчать только друзья, переговорившие уйму всякого и разного, которые понимают друг друга по едва уловимому изменению осанки, выражению лица или жесту. Дом взъерошивает и без того хаотично торчащие волосы, оглядываясь на товарища сзади, и нарушает в конце концов тишину. ДОМ: (нервно усмехнувшись) Согласись, все это какое-то сумасшествие. Собеседница переводит взгляд на сидящего рядом и пытается изобразить легкую улыбку, приподнимая уголки рта вверх. Но печаль оседает в глазах и так и остается там. ВЕРА (грудным голосом): Жизнь слишком коротка для круглосуточного здравомыслия, согласись. Дом сперва прислушивается, но затем выдыхает с отрицанием и проводит рукой по лбу, как будто пытаясь избавиться от воздействия невидимого барьера, выстроенного ей. ДОМ: Послушай, насчет того вечера с Кейт. Он никогда бы тебе не изменил... ВЕРА (перебивает): Я знаю. (смотрит на шатена вдалеке, с прежней невеселой улыбкой и тренированной выдержкой) Он не изменял, (пожимает плечами) не в его принципах. Взгляд переговорщика, оттененный надеждой и невысказанным вопросом, резко и всецело сосредотачивается на ее лице. Но Дом не успевает его задать. ВЕРА (продолжает): Именно поэтому я и предложила нам двоим попробовать что-то новое. По отдельности. Ее голос – вкрадчивый и внушающий доверие – на собеседника производит совершенно противоположный эффект. Дом хмурится, поджимая губы, мотает головой и в итоге отворачивает лицо вправо, задумчиво разглядывая безлюдную площадь с неработающим фонтаном, словно видит их впервые. Третий участник разговора, бессловный и приютившийся вдали, копирует зеркально движения Дома, поворачивая голову налево, в сторону кафе. Под стать затянутому тучами небу нависает еще одна тягучая пауза, грозящая обрушиться неминуемым: финал этого утра уже предрешен. Видимо, официантка неверно истолковывает жест и взгляд шатена в окна здания, так что ее приближающиеся шаги нарушают комфортное безмолвие триумвирата, застрявшего в тупике. ОФИЦИАНТКА: (удивленно обсмотрев троих) Ребят, вы что, репетируете что-то? Вера опускает лицо, а Дом иронично кивает на нее и третьего участника сцены сзади. ДОМ: Да, новая версия шекспировской трагедии. Еще современней и еще печальней. И, надеюсь, короче. Мужчина вдали спешным жестом отсылает притихшую официантку назад, но уже поздно: негласный баланс и уединенность троих нарушены. Дом в полуобороте еще раз оглядывается на друга – уронив голову в ладони, тот отчаянно трет лицо руками. ДОМ (снова поворачивается к Вере, в глазах безнадежная мольба-вопрос): Почему ты не поговоришь с Мэттом? ВЕРА (с той же безрадостной улыбкой): Уже все сказала, мне нечего добавить. Прости. Она привстает, и серебристые ножки стула со скрежетом отъезжают назад. Сидящий рядом и Мэтт сзади вторят ее движению. Обходя стол и затаив дыхание, Вера невесомо приближается к Дому, а тот делает шаг навстречу и обнимает. В ответ она обхватывает его руками за спину и закрывает глаза, задавив проявляющуюся в них панику и придушив слезы. В низком росте есть и свои преимущества: даже на высоких каблуках стоящая навытяжку все равно оказывается ниже Дома и легко прячет лицо у него на плече. Через несколько секунд, не глядя друг на друга, они расходятся. Дом разворачивается, чтобы уйти, но Вера участливо окликает его вдогонку. Он, притормозив и медленно шагнув к ней обратно, уже смотрит без надежды – тяжесть и грусть в глазах. ВЕРА (прямодушно): Присмотри за ним. ДОМ (кивает): Береги себя тоже. Вера так же дает последнее обещание кивком головы в ответ, и Дом озадаченно и не веря удаляется прочь с летней веранды. Еще какое-то время оставшаяся стоять в одиночестве, опираясь рукой на стол для поддержки, смотрит в спину второго осунувшегося мужчины. Мэтт бредет впереди по одинокой улочке, покинув кафе, вероятно, еще до того момента, как она с Домом обменялась прощальными фразами. Ничем не примечательное серое утро – без режущих небо молний и пугающих раскатов грома, небольшой британский город – без фешенебельных кварталов и скоростных трасс, внешне неприметный молодой человек – невысокий, некрасивый, неспортивный. Просто часть Вселенной, отдаляясь и угасая, исчезает вместе с ним, а личное пространство, когда-то открытое для ставших семьей, теперь катастрофически убывает, сужаясь и сдавливая прессом. Восточная часть небосвода светлеет на какую-то минуту, а наблюдающая за двумя тающими в перспективе силуэтами мелко дрожит, взволнованно переминаясь с ноги на ногу. Как будто решаясь и отмахиваясь от решения кинуться вслед, обнять и вернуть. Но как только недавно сидевший за ее столом настигает друга и кладет руку тому на плечо, Вера, точно избавившись от наваждения, выравнивается, подхватывает сумку и разворачивается к ним спиной. Придавив купюру чашкой, она быстро уходит в противоположном направлении на своих высоких каблуках. Потому что либо так, либо никогда. Несколько минут спешного марша по знакомым тесным улочкам отдаются стуком сердца в ушах и эхом бьющейся мысли: «Я смогу, я смогу, я смогу». Приблизившись к невысокой станции-вокзалу, Вера останавливается и смотрит назад, словно давая обещание городку вернуться, прощаясь или прося прощения. Выдохнув, быстро достает телефон. Разбудить экран и открыть книгу контактов. Листать, пока не найдется строчка «Джим А., СС». Пауза межконтинентального соединения, четыре коротких гудка, и без абонентского приветствия сигнал автоответчика информирует о начале записи. ВЕРА (кратко выдохнув): Джим, привет. Я завтра буду в ЛА и буду здесь какое-то время. Можем встретиться, если хочешь. Вера-Фейт. Отключившись и бегло последний раз глянув на улочки и домики, она разворачивается и заходит на станцию. Время пробовать что-то новое, ломая привычное старое, в том числе и себя.