Насколько хватит твоего воображения. Ч. 1. Безнадежно

Гатвикский аэродром за иллюминатором, кажется, замер: вот уже минут двадцать у пирса северного терминала стоят привязанные хоботами ворот два самолета, ноль движения аэропортовой техники, да и небо чистое и статичное. Отворачиваясь, Вера обводит взглядом салон. Зато внутри все мельтешит и гудит от посадочной суеты: желающие очутиться по ту сторону Атлантики запихивают вещи на багажные полки вверху, рассаживаются, пробуют регулировку кресел и кнопки контроля в панели над головой, переговариваются. Перелет через океан в холодной тропосфере занимает много времени и уйму килоджоулей. Покинувшая несколько часов назад уличное кафе поводит плечами, словно наперед озябнув, кутается в пиджак и судорожно выдыхает. Быть может, еще есть время, чтобы вернуться? В соседнее кресло ставит вещи полноватый, интеллигентного вида паренек в очках и, скупо улыбаясь, здоровается. Вера возвращает приветствие, готовая переключиться на авиалайнеры за окном, когда сосед вновь отвлекает ее. СОСЕД: (с индийской примесью в лондонском акценте) Trick or riddle/Подвох или загадка? ВЕРА: (удивленно) Tricky riddle/Загадка с подвохом? СОСЕД: (кивая на нее) Твой акцент, ты летишь домой? ВЕРА: (мотнув головой) Я резидент Канады. Так что с загадкой? СОСЕД: (посмеиваясь) Да, загадка! Как узнать, есть ли в темной комнате черный кот или нет? ВЕРА: (пожав плечами) Перед открытой дверью поставить миску с кошачьей едой? СОСЕД: (выкладывает пару гаджетов из сумки для ноутбука, смеясь) Это философско-научный вопрос-загадка, когда черный кот может одновременно находиться и отсутствовать в комнате в зависимости от точки зрения того, кто его ищет... ВЕРА: (перебивает) Хорошо, остановись прямо здесь, ладно? Твой вопрос не имеет смысла. Потому что как ты выдрессируешь своего кота, так он и будет появляться в комнате. Привей ему хорошие манеры для начала. СОСЕД: (замирает с чехлом ноутбука на полпути до багажной полки) То есть как это, воспитывать кота? ВЕРА: (слегка улыбаясь) Как кролика в шляпе. Или в норе. Застопорившись на миг, паренек таки прячет лаптоп и садится, подобрав с кресла гаджеты и тут же переключив внимание на свой планшет без какого-либо послесловия или извинения. Куча электроники, метафизические загадки, внезапная смена фокуса, индийские корни – не иначе как айтишник. Выждав еще несколько секунд – не вернется ли сосед в физический мир? – Вера отодвигается назад к иллюминатору. К противоположному терминалу успел подкатить третий самолет, разбив уединение стоявшей там пары. Наблюдающая хмурится и поднимает глаза в небо – чистое, хоть пиши на нем. Когда салон оживает голосами пилота и стюардесс, наплывает картинка аналогичного борта норвежской авиалинии – «Боинг» с радикально красным «носом», – который два дня назад летел в противоположном направлении. Тогда мысленно были обруганы и сам «Боинг», и крытый трап, ведущий к нему, и все терминалы лос-анджелесского аэропорта, оставшиеся за спиной. Раздосадованно топтавшись в медленной веренице, текшей в авиасалон, Вера с нетерпением выхватила зазвонивший телефон, но глянула на экран, замерла и криво ухмыльнулась. К ней взывал абонент «Роуз С., NY». Покачав головой и взвесив мобильный в поднятой руке, она все же приняла звонок. «Я понимаю, это может выглядеть немного категорично...» – только и успел произнести в трубке женский голос с характерным афро-американским окрасом, как улетавшая из Лос-Анджелеса взорвалась: «Ты понимаешь? Может, ты еще понимаешь, зачем нужна была вообще эта личная встреча, если с тем же успехом мы могли спокойно продолжать эту дурацкую игру мнениями в пинг-понг на расстоянии?!» На Веру покосились бредшие рядом, она выдохнула, а Роуз безапелляционно ввернула: «Моя дорогая, продюсеры тоже знать хотят, с кем работают». – «Послушай, они рассматривают этот сценарий уже года два! И если их работа состоит в том, чтобы постоянно делать ремарки касательно желаемых изменений, которых не будет, то...» – Вера, прожестикулировав в воздухе, разочарованно хлопнула себя по бедру. «Взгляни на это с другой стороны». – И не получив отпора, Роуз продолжила, – «Мир не перевернулся целиком, хоть работу и отложили...» Вера поправила: «Отвергли», но позвонившая и не запнулась: «У студии планы расписываются на несколько лет вперед, и если сегодня не взяли твою историю в первозданной сборке, к ней могут вернуться позже. Так что предлагаю утихомирить этот эксцесс с продюсерами и работать дальше. И пока ты пишешь новую, почему не попробовать ту роль?» Заметно успокоившись, Вера нахмурилось: «Настолько замечательную, что никого не могут сосватать на нее уже сколько, полгода?» Роуз оживилась: «Могут, не могут – не важно. Важно, чтобы ты где-то себя показала». Вера глянула на приближавшийся вход в рейсовый самолет, мерно заглатывавший лондонских предшественников. Выдохнула и устало потерла лоб: «Слушай, я же кукловод, а не кукла. Я изобретаю истории, а не изображаю чей-то вымысел». – «Твой любимый жанр, научная фантастика, не так уж и много противоречий, правда? Давай сделаем так: подумай, возьми паузу на сутки до окончательного решения, а завтра созвонимся. Хорошо?» Вера замерла на миг, перед тем шагнуть в салон, и тихо выдала в трубку «Ладно», завершив связь. Реалии в среде фильмоделов оказались обманчивы и переменчивы, а возвращение домой в маленький британский городок, где любили и ждали, обещало восстановить привычный баланс. Пробравшись к своему креслу, Вера уже хотела победоносно плюхнуться и забыться на несколько часов вперед, как новое проявление реальности оплеухой врезалось в лицо. Грядущая необходимость следовать данному обещанию и воспоминание о мягком голосе: «Мы оба знаем, что и твой фильм когда-то снимется и что ты когда-то будешь носить моего ребенка...» Мотнув головой, улетавшая откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Может, действительность и не настолько трагична. Тем более, если обещание было дано тому, кто занимал огромную часть персональной Вселенной. Шофер встретил на выходе из южного терминала Гатвика, и Вера отметила, что не может никому дозвониться. Оказалось, что вся компания унеслась в Эксетер еще с утра, на что путешествовавшая буркнула: «Конечно, гитары ж важнее». В машине Вера опять проверила телефон с неотвеченными звонками. И, как всегда, набрала в поиске мужское имя, заученное и ею, и браузером мобильного. Светлая улыбка окрасилась оттенком недоумения, а меж бровями врисовались две складки недоверия, когда экран запестрел фотографиями Мэтта: вид шебутной и не совсем трезвый. И не только его одного: на многих снимках рядом присутствовала блондинка, улыбающаяся для него. Непримечательного шатена с голубыми глазами и удивленно-смешливым лицом, настолько тривиально и непритязательно выглядевшего, что и предположить было невозможно, как это создание способно собирать огромные стадионы, полные зрителей. Заголовки провокационно мельтешили деталями и недвусмысленными предположениями. Блондинка оказалась родом из благородной семьи и вполне известной сериальной актрисой. Мысленно открестившись от мыльных опер, прилетевшая открыла телефонную книгу. Самая верхняя строчка высветила имя пользователя «Агент Провокатор», ему Вера и отправила сообщение о своем прибытии на остров, но в течение трех часов дороги так и не дождалась ответа. Когда машина наконец приехала в южный городок, двухэтажный просторный дом с рыжей кирпичной облицовкой оказался нем и пуст. Захлопнув дверь, первым делом вернувшаяся хотела позвонить, но, пролистав недавние новости и свое сиротливое сообщение без ответа, опустила руку с телефоном. Шаги прозвучали гулко в насыщенной тишине дома, когда Вера проследовала в гостиную. Здесь, в центре на столе, ждала квадратная коробка, перевязанная фиолетовым бантом. На упаковке красовалась надпись от руки «Для моего всего». Любопытство заставило потянуть ладонь к банту – хотя содержимое подарка легко угадывалась, – но взгляд еще раз упал на подпись, и ее смысл тысячами эхо-отголосков разлетелся в сознании. Мягким мужским голосом: «Для моего всего». Растерянно убрав руку, приехавшая огляделась: пианино в углу, небольшие колонки-усилители в центре, наушники и провода на диване, пара гитар возле стены и выставленная напоказ половина алкогольного бара над камином. Доказательства вчерашнего междусобойчика дома у Мэтта, однако убрано. Обычно-буднично. Пока краем глаза не заметилось что-то розовое на диване и Вера не уставилась ошарашенно на яркое пятно. Вещь, которой здесь не место. Сумку и телефон – на стол. Шаг вперед. Бровь выгнулась дугой, когда рука потянула вверх розовое болеро. Блондинка. Сериалы. Пальцы разжались, отправив в свободное падение чужеродную вещь, а «мое все» задумчиво перевела взгляд на стену впереди. На стене – огромный красочный плакат, один из Вериных любимых и самых первых. Там, где она вместе с Мэттом и одной из его гитар. Такие, какими они были четыре года назад. В том ракурсе и при той компоновке сцены Вера кажется полностью обнаженной, единственная видимая деталь облачения – босоножки на высоком каблуке. Сидя на полу и скрестив удлиненные каблуками ноги, она прижимает красный семиструнный «Мэнсон»/Manson – тыльной стороной к себе, грифом вверх. Обе ладони покоятся на основании гитарной шеи, а левый рожок, гриф и Верин локоть заслоняют ее грудь от посторонних глаз. Ее лицо справа от грифа, подбородок слегка вверх, глаза прикрыты и взгляд куда-то далеко. Могло бы показаться, что позирующая медитирует, если бы не застывшая вплотную к Вере мужская фигура сзади, дополняющая и завершающая их композиционное водевильное трио. Широко расставив ноги в свободных черных брюках, Мэтт полуприседает за спиной напарницы. Белые мокасины – слева и справа от Вериных бедер. Его руки с артистично распростертыми пальцами зависли по обе стороны плеч сидящей, как будто над невидимыми клавишами фортепиано. Красный плащ Мэтта оттеняет спокойный тон Вериной кожи, а выражение лица Мэтта полностью контрастирует с ее умиротворением: в экстазе взгляд опущен вниз, рот открыт, подбородок – верховенствующе над головой Веры. Смотревшая непроизвольно провела рукой поверх надплечья и потерла лопатку – приседая для каждого дубля, Мэтт касался пахом и низом живота ее спины. Уголки Вериного рта изогнулись вверх – не удержав баланс для одного из кадров, партнер навалился на нее, и двое комично-гладко распластались на полу студии под глухой стон обиженной гитары и смех коллеги и фотографа. Какое-то время прилетевшая с ностальгией смотрела на плакат. Так легко быть «его всем», если он – это то, что ты в нем хочешь видеть, и ты уверена, что сможешь предугадать все его желания и ожидания. Звук захлопнувшейся автомобильной двери на улице и приближавшиеся к дому мужские голоса выбили из задумчивого состояния. Похоже, пока разум еще скитался по закоулкам прошлого, тело самостоятельно приняло решение: руки схватили сумку, швырнули в нее телефон. Нащупав на шее цепочку, Вера отстегнула ее, словив два съехавших кольца в ладонь, и припечатала их сверху на коробку с фиолетовой лентой. Ноги сами унесли к заднему выходу. Через крытый сад Вера выбежала в прохладный темнеющий вечер – в горле ком, на глаза выступили слезы. Прошмыгнув в частокол деревьев, обрамляющих задний двор, укутанная сумраком беглянка торопливо покинула знакомую улицу. В сумке требовательно пиликал телефон, когда Вера захлопнула дверь такси и быстро, спрятав лицо от прохожих, направилась к отелю. Но вместо того, чтобы ответить на вызовы, сбежавшая набрала номер голливудского агента и поинтересовалась оглашенным ранее предложением поработать «куклой». Удивленные возгласы и поздравления с отличным решением застали ее уже в тесном фойе гостиницы. Вера также добавила в трубку, что, возможно, еще пересмотрит свой диалог с продюсерами. Обрадованная агентесса тут же ринулась заказывать ей билеты, пока «британская клиентка» не успела передумать. В отельном номере было предсказуемо чуждо, холодно, неуютно и тихо. Зато рои мыслей, разогнанные до максимально-ментальной скорости бессмысленным вечерним марафоном, нескончаемо наяривали кругами, обессиливая и анестезируя. Перестав наконец дрогнуть, сидевшая в одиночестве вывернулась из обмотанного коконом одеяла и включила телефон. Батарея пропущенных звонков и сообщений. Меланхолично и отстраненно Вера нажала красную пиктограмму записи на экране мобильного: «Привет... Мэтт, я не прошу тебя простить или понять меня. Если честно, я и сама не понимаю, что я делаю... Мы так долго вместе, что я порой теряюсь в представлении, где в моих решениях и мыслях заканчиваешься ты и начинаюсь я, но в этом нет ничего плохого. И кто бы на моем месте не гордился, если бы рядом с ними был такой замечательный человек, как ты? Ты мой лучший друг и самый интересный собеседник, неуемный оптимист и генератор идей, мой верный читатель и беспристрастный критик, самая добрая и чуткая душа на этой планете. Человек, который открыл и показал мне целый мир и стал поистине настоящим первым мужчиной. И ты это знаешь, а еще знаешь, о чем я иногда жалею? Помнишь, когда мы только познакомились...» Но она не договорила, сбилась, горько усмехнулась и более спокойно продолжила: «Мы изменились с тех пор. Ты заметно вырос и многого добился, и я хотела бы думать, что хоть немного поспособствовала тебе в этом, и я очень хотела бы остаться с тобой, и я хотела бы сама быть хоть немного значимей, чтобы ты тоже мной гордился... Но меня страшит мысль, что я больше не могу предложить тебе ничего из того, что тебе нужно... И я чувствую, что пора. И я ухожу, чтобы дать тебе свободу открывать новые двери и двигаться дальше. И, возможно... Помнишь Ли Тоблер?.. Может, я просто боюсь свихнуться, поэтому рискну попробовать что-то сама... Как раньше, так и сейчас тебе – мое «Безнадежно». Сохранив надиктованное голосовое сообщение, она отправила его. Что-то давило изнутри от сухости монолога, тогда беглянка дописала и отослала постскриптум: «Единственное, в чем ты можешь быть уверен, – я променяю все и всех на твои голубые глаза, когда и если действительно тебе буду нужна». Агент позвонила и подтвердила бронь билета, кратко поинтересовавшись, не будет ли Верино окружение против. Сухо выдав «они не возражают», сбежавшая распрошалась «до встречи». Последнее краткое сообщение ушло Дому: «Я в порядке, не переживайте. В семь утра, кафе в Маленьком Треугольнике, без него». Выключив телефон и размазав слезы, Вера забылась, уплывая за грань сознания, где полудрема сливается с подсознательным и выдает самодовлеющие – от абсурдного до рационального – ответы. Решение было принято. Или нет? Сидящая у иллюминатора Вера посматривает на слой рваных ватных облаков внизу. Вчера закончилось скомканно и опустошенно, и абсолютно нет уверенности, что одной ночи над океаном хватит, чтобы залить пустоту хоть каким-то смыслом и пригладить свои вздымающиеся сомнения до встречи с голливудским агентом завтра. Душа чужая не только потемки, но и поле битвы невидимых снаружи демонов, и если кто-то способен более тщательно латать фасад своего невозмутимого вида, это не делает его демонов слабее и покладистей. Скорее наоборот.