Всё идет по плану

      Спустя несколько дней, когда Болота были взяты под полный контроль, обстановка приведена в порядок, и Шустрый с Дерзким вернулись на базу, утомлённые всей этой военной работой, Дерзкий с надеждой присмотрелся к чистонебовцам. Надеялся, что теперь, наконец, всё как надо. Сколько он им помогал, и совершенно самоотверженно, уже и сам позабыл, что когда-то был в «Ренегатах». Но, как обычно, мир угождать никому не стремился. И люди все были разные. Одним было на него плевать; другие делали вид, что плевать, потому что не знали, как относиться; третьи всё равно реагировали резко негативно — для них он был живое напоминание о врагах, которые выпили столько крови; четвёртые всё-таки оценили старания и приняли.       Тем сильнее подкрепляла споры его штурмовая операция. Конечно, в последствии нашлась целая куча критиков, которые, услышав подробное описание боя, предлагали варианты намного лучше и без потерь. Потери Дерзкий и сам не мог себе простить, да и не собирался, просто зарубцевал внутри и запер на ключ. После того, как он напился с Затвором, и они всё это дело проговорили во всех деталях, обоим стало легче. На критику остальных он внимания не обращал, во-первых, их там не было в тот момент, во-вторых, они не были ни военными, ни самим Дерзким, а решать пришлось именно ему. Разнос, конечно, устроил Лебедев. Дерзкий уже даже спорить с ним устал. Но за него вписался Затвор, и уже это было приятно.       А вот с глазами всё не выходило, да и с тайнами. Затвор обещался поуговаривать командира, Шустрый тоже пытался, но куда там. Лебедев упорно считал, что Дерзкий совершенно несерьёзный ненадёжный человек. Единственное, чего удалось добиться Шустрому — разрешения ходить вместе на большинство заданий. Конечно, Шустрый отлично ориентировался на Болотах и умел обходить мутантов, но непредсказуемости Зоны никто не отменял, а здесь она повела себя вполне даже предсказуемо — кровавая бойня приманила на Болота мутантов со всех окрестностей. Какой бы глупой ни считали некоторые военную тактику Дерзкого, а всё-таки стрелял он хорошо и эффективно отбиваться умел.       — Слышь, а может свалим отсюда? — спросил он задумчиво и почти не глядя рефлекторно пристрелил выскочившую из кустов плоть.       — В смысле? — удивился Шустрый, сбавляя темп, но не отрываясь глазами от какого-то измерителя в одной руке и держа палец другой на клавиатуре КПК, чтоб быстро зафиксировать какие-нибудь особые показания и вместе с координатами тут же отправить Каланче.       — Рванём дальше в Зону. Никто не знает нас, всем похуй. Найдём, чё делать, срубим бабла, и…       — Нет.       — Чё нет-то? Вот эта вся хуелыга тебе важнее, чем я? Ты ж даже не ебёшь, чё делаешь.       — Я знаю, что работаю на благо мира. Мы с тобой оперативные работники, нам все эти сложные слова знать и понимать не обязательно. Главное данные доставать.       — Да я чё, против, что ли? Но это по факту херня. Я подыхал для них, теперь батрачу для них, а мне даже базовый набор чистонебовца до сих пор не выдали.       — А ты не для них. Понимаешь, в том и дело. Лебедев просто так никого не берёт. Тут надо идею поддерживать. Не для них, не для меня, а для чистого неба. В смысле, не группы, а обычного, ну… — Шустрый кивнул вверх, но там были сизые тучи. — Для мира на Земле, в общем.       — Да я ж не против! — повысил голос Дерзкий и притих, когда Шустрый шикнул. — Но я ж как изгой тут. Про какое я могу чистое небо думать, когда у всех вокруг оно внутрь встроено, а я там как шакал в волчьей стае? Они ж видят, что я другой, это тоже играет.       — Чистое небо должно быть в голове, а не над головой. Тогда и глаза будут чистые вне зависимости от цвета.       — О, слышу Лебедя. У меня, значит, глаза грязные.       — Да нет. Но мысли, признайся, бывают…       — Не о войнах же. Я не хочу войн. Пусть будет миру чистое небо, я только за. Нормальная цель, чтобы работать. И мысли мои что? Ты про те, которые про любовь? Так это ж про жизнь. Не про войну, не про смерть, не про подляны какие, как раньше бывало. Потому что ты моё чистое небо в голове. Да, мож, я пришёл не за высокой целью сразу, а за тобой, но я ж понял. Я ж пытаюсь. Хочу тебя понять. Вас всех. Хочу как вы. Видеть, жить, знать.       Шустрый остановился и обернулся, несколько впечатлённый этой речью, хотя слышал подобное уже не в первый раз, но каждый раз цепляло и поджигало сердце. Он был в Дерзком уверен, и уже сам отчаялся донести это до своих, как и понимал бесполезность уговаривать Дерзкого оставить и просто жить, потому что в целом правда стало лучше и спокойнее, и они работали вместе. Что есть у него глаза, что нет, ничего ведь не поменяется… Дело было только в признании, принадлежности, и это, конечно, важно, но…       — Я тебя люблю, — сказал Шустрый.       Дерзкий поднял бровь на это утешение. Но обесценить не поднялся язык.       — Докажи, — в шутку сказал он.       — Как?       — Ты ж любишь, ты и придумай. Потом только, а то задание, все дела.       Шустрый кивнул и пошёл дальше с измерялкой. Но мысли сбивались. Ему и самому хотелось доказать. Дерзкий, вон, ради него жизнью рисковал, и потом опять в бой бросался. А Шустрый только и того, что к Доктору отвёл, и то не сам.       — Ну а это… — тут уже Дерзкий решился на крайние меры. — Ты ж говорил, что свои глаза как-то там через аномалию получил, выброс…       — Я думал об этом, — ответил Шустрый, сразу уловив, к чему наклон. — Но, кроме того, что это нечестно по отношению к командиру, это слишком опасно. И я не уверен, что реально найти снова подобные обстоятельства. Если даже получится — там выжить практически невозможно.       Выполнив задание, они отправились на базу, по пути играя в футбол «Огненным шаром», который шипел под пустившимся моросить дождём. На подходе Дерзкий в который раз упёрся, что завязывать глаза уже просто глупо, да и кому он что теперь выдаст, если уже нет врагов? Шустрый поколебался, но хотел ведь доказать любовь и хотя бы своё доверие. Правда, Дерзкий толком ничего и не понял, разве что поймал неприятную возвратку в то кошмарное состояние, когда тащился с переговоров едва живой примерно этим маршрутом. Шустрый притормозил у колючего забора, прищурил свою синеву, они прошли вдоль, отступили на несколько шагов, протиснулись в невидимое что-то, потом пошли под самой проволокой, и в один момент воздух едва ощутимо переменился, стал чуть легче, а там уже и база оказалась за деревьями и камышами.       — И что, вот так просто? Вдоль забора идти? И никто, кроме меня, случайно не заходил?       — Не то чтоб тут много людей ходит. Да и там радиоактивная зона большая, мы просто обошли, пока в футбол играли. А если просто идти, пойдут напрямик. На вид там ничего нет, зачем искать путь через радиацию? И разрывы нестабильные, после выбросов сбиваются. Надо видеть.       Так они и ходили обычно, то по заданиям «Чистого Неба», то собирали заказы для Доктора. Дерзкий никак не мог угомониться со своей благодарностью, да и просто ему нравилось у Доктора, там было как на даче: спокойно, тихо, без лишних глаз, и собачка прикольная. Следующая ходка далась тяжело, Шустрый сказал, что нужно найти конкретный артефакт, и они несколько суток бродили по всяким измерениям и заворотам пространственно-временного континуума. Дерзкий таких артефактов раньше не видел, он его чем-то напрягал, хотя снёс он головную боль и лёгкие глюки на усталость и последствия пси-волн, через которые они продирались за этой штукой. Думал, это для Доктора, обычно ему нужно было что-то такое невозможно-уникальное из самых опасных мест, но нет, Шустрый вывел на базу. Там сильно клонило в сон, даже не поел и не дождался друга, ушедшего с докладом в лабораторию, отключился. А когда проснулся — Шустрый спал рядом. В целом было спокойно и как-то затишно, как будто всё расслабилось и затихло, не перед бурей, а просто так. Он подумал, что всё хорошо, разве может быть лучше в Зоне? Разве когда-то в его жизни было лучше? Забить на эту дурацкую хотелку, на упрямых людей, а что ещё сделаешь? Крыша есть, еда есть, патроны есть, а главное — любовь. Что ещё надо в жизни?       И как это порой бывает — только отпускаешь свою зацикленность, а желание сбывается само собой. На следующее утро Дерзкого вдруг позвал в лабораторию Каланча, усадил за стол и принялся разъяснять что-то сложное про оптические эффекты в Зоне. Шустрый тоже был тут как тут и пытался переводить слова учёного во что-то более простое и образное. Дерзкий решил, что это подготовка к какому-то заданию, его даже заставили писать конспект терминологии каких-то явлений и свойств. Правда, неизвестно где и как он всё это должен был увидеть или почувствовать, но потом до него дошло. Просто он до конца не решался верить. А тут Каланча плавно перешёл в тему пояснения рисков операции, и тогда Дерзкий понял, к чему эти термины. Чтобы в общих чертах понять, что с ним будет. Не понял, конечно, ни черта. Но напряжённая и хмурая реакция на эти риски была не у него, а у Шустрого. Дерзкий же изо всех сил старался держать серьёзный вид, только глаза блестели, а внутренний восторг тянул в улыбку. Он сразу на всё согласился, хотя продемонстрированная ему кустарная выжигалка доверия не внушала.       Перед самой процедурой Шустрый всё маялся и пытался Дерзкого отговорить. Риск полной потери зрения около 30% его конкретно пугал. Такое реально случалось, этих людей потом отправляли на Большую землю, как могли помогали своими скудными заработками на артефактах, но вылечить это было уже нельзя. Насколько Шустрый знал в общих чертах запериметровую ситуацию Дерзкого — возвращаться ему не стоило из-за проблем с законом, свалиться на голову слепым калекой тоже было некому, и в целом ясно было — пропадёт.       — Да ладно, народ и не с таким справляется, где наша не пропадала! — лихо отмахнулся Дерзкий.       — Ну вот зачем оно тебе надо? Ты же сам сказал, что голубые глаза тебе не идут. Понять всё, что понимают учёные, мы не сможем, наше дело — собирать данные. Ходить без меня ты всё равно не будешь…       — Чё это я не буду? Это ты без меня не будешь. А я могу. Я хоть стрелять умею.       — Вот! — поднял палец Шустрый. — Ты будешь долго привыкать. Тебе придётся осваивать новое восприятие. Долго ещё ты не сможешь нормально стрелять. Да и потом, скорее всего, лишний визуал мешать будет.       — Все справились, и я смогу.       — Не все.       — А я смогу. На крайняк сгоняю к Монолиту — верну зрение. А? План? Ага!       Шустрый хлопнул рукой по лицу, понимая, что Дерзкий могёт. Если решит, что это хорошая идея, и слепой через всю Зону пойдёт, и Лебедева не послушает, что Монолит не исполняет никаких желаний. И ведь не один же пойдёт, Шустрый же сам поведёт. Хотя знает, слышал сто раз, что Монолит — не чудо, не артефакт, а проект учёных. Не про желания — про обман. А вдруг нет? Многие же идут. Вдруг правда что-то такое есть? Трудно убить надежду…       — И ваще, харэ нагнетать. И так мандражит.       — Плохое предчувствие?       — Да не, нормальное. Хорошее.       — Тогда ладно. Тогда пускай всё хорошо будет. И дай я тебя сфоткаю на память с родными глазами.       — Да ладно, да чё там фоткать…       — Встань к свету.       Шустрый прошёлся по лаборатории, нашёл на одном из столов фотоаппарат и вернулся к другу. Минут пять уговаривал его прекратить корчить рожи, но Дерзкий слишком нервничал, чтоб оставить юмор. Пара удачных портретов Дерзкого, пара дурашливых совместных фоток, и учёные из соседнего кабинета позвали начинать. Собрались тут все, кто имел хоть какое отношение к науке и медицине. Завидев Лебедева без обычного броника, в стерильном халате, маске, перчатках и даже шапочке, Дерзкий не сдержал панического смеха. Накануне Лебедев его тоже на нотации вызывал и провёл очередную полит пропаганду о целях и методах «Чистого Неба», которую Дерзкий знал уже наизусть и без того. Ему до сих пор не верилось, что сейчас он станет настоящим чистонебовцем и получит крутые голубые глаза. Ну или слепоту. Так, не думать о плохом. Не трястись. Лечь спокойно и внутренне ржать с Лебедева в шапочке.       — Нахера вам набалдашник-то? Вы ж лысый как…       — Тихо, — раздражённо оборвал его Лебедев. — Профессор, индивидуальные значения для программы.       Каланча начал диктовать какие-то цифры. Шустрый наклонился над другом, застёгивая фиксирующие ремни.       — А мы тут точно глаза делать собрались? — нервно спросил Дерзкий, усмехаясь.       — Нет, лоботомию, — ответил один из медиков.       — Это чё?       — Неважно, — быстро ответил Шустрый. — Всё нормально, только глаза. Не нервничай, а то зрачки будут дёргаться.       — Хорошо тебе сказать…       — Ну, со мной тут тоже всякое делали…       — Какое это всякое с тобой тут делали?       — Изучали. Я же как бы мутант… — Шустрый наклонился над ним прямо глаза в глаза, ослепляя своей синевой.       — Это не мутация, а нейросенсорная деформация, — поправил Каланча. — Полегчало, вводи адаптеры.       И Дерзкому сделали укол в вену, потом закапали что-то ледяное и въедливое до жжения в глаза. Закрепили голову какими-то самодельными фиксаторами и руками Шустрого. Вообще-то хотели поставить кого посильнее, но Шустрый действовал как успокоительное. Дерзкий в его руках даже не пытался дёргаться, да и потом держался изо всех сил, когда надвинули аппарат и начали слепить и жечь какими-то убийственно алыми лучами. Примерно так по ощущениям он представлял себе попадание под выброс. Страшно, больно, в горле спазм зажатого крика, забытое пару минут назад дыхание. И как назло всё не так быстро, как хотелось бы.       Ему несколько раз напоминали о том, что надо дышать. Трогали, проверяли, контролировали состояние, меняли аппараты и виды излучений, заливали что-то ещё. Шустрый пытался его поддерживать, но он сконцентрировал всё своё внимание и волю на боли, на терпении. Уже не видел ничего, было очень страшно, но отчаиваться не спешил, сказали — поначалу всегда так. Зрение вернётся не сразу, может быть, на восстановление уйдёт несколько дней, а потом ещё реабилитация и адаптация в ближайшие недели.       В первые дни он успел раз сто пожалеть о содеянном. Больше всего раздражал страх. Зрение иногда проявлялось, но он не мог разглядеть вообще ничего конкретного. Глаза болели нещадно, морозило, все ощущения как будто сбились — вкусы, звуки, запахи, температуры, текстуры. Он не узнавал невидимый мир даже в их комнате, которую знал наизусть. Иногда перед глазами, даже закрытыми, начинались какие-то абстрактные галлюцинации. Он держался как мог на шутках и болтовне с Шустрым. Утешало то, что Шустрый убеждал его, вроде бы, по голосу вполне искренне, что у него получился красивый оттенок глаз, и он ему идёт, просто поначалу может быть непривычно.       — Да мне-то чё, я себя редко вижу, — отвечал на это Дерзкий. — Лишь бы тебе норм было.       — Я тебя люблю.       Дерзкий улыбнулся и вздрогнул от прикосновения, которого не ожидал. Непроизвольно тревожно прикидывал, что делать, если так и останется. Потом начало медленно проясняться, какие-то неопределённые световые пятна, несоответствующие звукам и памяти цвета и движения. Они становились всё чётче, но он с ещё большим страхом осознавал, что ничего не понимает, ничего не узнаёт. Обо всём этом предупреждали. Но с каждым изменением казалось, что это конечный результат, а жить вот так всё ещё невозможно. Всё, что он научился определять за неделю — какое-то золотистое мерцание там, где слышался Шустрый.       А потом в один из дней прояснилось. До этого было плавно, неясно, постепенно. А тут он просто проснулся в мире. Различимом, вполне чётком, даже понятном при усилиях, но совершенно неадекватном. Всё было слишком цветное, но он не мог идентифицировать чётко и ясно ни один цвет. Кроме того, непрерывное движение, какое-то засвечивание, если долго смотреть в одну точку, особенно на полосы между досками заколоченного окна. Как будто глаза накапливали фотоны. Он вспомнил, что ему давали какую-то начальную пояснительную записку, и обернулся, поискал глазами тетрадь. Она лежала рядом, прямо на тумбочке, но в этом сумасшедшем калейдоскопе он долго высматривал, где и как она лежит, и не сразу понял, как её взять. Рука то не доставала, то промахивалась, глаза видели расстояние, но мозг не мог его посчитать. Листание страниц разбудило Шустрого, он спросонья настроил свои глаза и сел рядом с Дерзким.       — Ты это… прозрел?       — Я ахуел, — напряжённо отозвался парень.       — А что видишь?       — Э-э… — Дерзкий всмотрелся в свой размашистый почерк во флуоресцирующей отпечатками тетради. — Остаточные следы взаимного влияния энергетических полей… Допустимые отклонения в рамках нормы, установленных для базовых законов физики…       Он снова осмотрел комнату, наполненную бесконечным движением, хотя всё материальное в ней было статично, но осознать это в смене оттенков, каких-то преломлениях, перемещениях то ли воздуха, то ли чего ещё… Доводило до паники. Глаза просто метались без конца во все стороны, улавливая каждое движение. В Зоне вообще особенно важно было замечать вовремя опасное движение, и хорошо было это делать на статичном фоне, плохо — когда ветер. А теперь как? И без ветра всё шевелится…       Даже если прикрыть глаза, остаётся свет и перетекающие цвета, паутина какая-то мерцающая золотистая. Дерзкий открыл глаза, так паутина тоже была, просто в общем сумбуре трудно заметная. Нитки цеплялись за него, за его светящийся контур, или даже как будто изнутри шли, в сторону, к Шустрому. Он посмотрел на него, с интересом улавливая такой знакомый, но совершенно странный и новый образ. Правда, уловить толком не успел, Шустрый резко съехал вниз и закрылся одеялом.       — Ой, не смотри на меня!       — Почему это?       — Я когда поначалу этим зрением видел людей, мне было очень жутко. Не хочу, чтоб тебя от меня отвернуло, вдруг потом не привыкнешь обратно…       Дерзкий аж завис на пару секунд.       — Слуш, ты меня иногда люто прикалываешь. Вроде умный малой, но таких дурачков ещё поискать.       После небольшой борьбы, он стащил одеяло и навис сверху, с интересом разглядывая… то, что видел. Не то чтобы это было жутко, но внутри что-то тревожно трепетало. Просто мозг паниковал от того, что всё выглядело совсем не так, как он привык, информации стало больше, но от этого не спокойнее, потому что стало сложно понимать даже ту информацию, которая была очевидной раньше — вроде плавных мягких линий и черт лица Шустрого, его движений и привычки преодолевать смущение — глаза вниз, влево, повыше в сторону, и победа — открытый взгляд в глаза Дерзкого. Теперь к этому всему добавились какие-то засветы-пересветы, искры, излучения, перемены оттенков. После лекций Каланчи Дерзкий осознавал потенциал расшифровки всего этого и ощущал такой восторг, что он даже панику перекрывал.       — Ну что ты смотришь? — спросил Шустрый.       — Интересно. В тебе так много всего. Ещё б чёт понимать.       — Знал бы ты, как много всего в тебе, — смущённо улыбнулся Шустрый.       Дерзкий улыбнулся в ответ, размышляя, будет ли видно влияние энергетических полей, если… Ну, тут только проверять. Он наклонился и поцеловал Шустрого в щёку, отстранился и посмотрел на результат. Оттенки переменились, надо было запомнить эти цвета, хотя понимание их всех явно было поломано, но Дерзкий для себя эти переливы интерпретировал как что-то тёплое и милое, и хотя бы что-то стало понятнее в этом мире. Ненадолго, правда, потом он увлёкся, и по ним обоим пошла какая-то калейдоскопическая светомузыка. Золотых ниток между ними стало больше, крепче, ярче, в натяжку. Дерзкий и не знал, что это притяжение можно разглядеть буквально, и происходит оно на физическом уровне. Он потом ещё не раз думал с усмешкой, что просёк теперь значение фразы «спутался с ним».       Следующие несколько дней они таскали друг друга по всей базе и округе, тыкая во всевозможные странные вещи, и у чистонебовцев долго ещё звенели в башке эти бесконечные выкрики — смотри! смотри! а во! смотри! а тут! а сюда глянь! а туда посмотри! смотри-смотри! По ясным ночам лежали на крыше, смотрели на звёзды. Вся жизнь превратилась во впечатляющее зрелище, но космос даже в общем плане выделялся как что-то особенное. Звёзд было видно теперь намного больше, они явственно отличались оттенками, долетали какие-то волны и сигналы, которые он вроде бы только видел, но голова трактовала скорее как звуки. Минусом было накопление света. Чем дольше он неподвижно смотрел в одно место, тем больше проявлялось световых точек, они сливались в пятна, а потом в сплошную белизну. В общем, надо было учиться управлять этим всем.       И он учился. Учёные «Чистого Неба» имели уже какие-то свои программы реабилитации, которые почему-то напоминали Дерзкому детский сад. Каланча показывал ему картинки с цветами и надписями, чтобы настроить восприятие цвета по привычным лекалам. Но дальше стало интереснее, начали разбирать более глубоко взаимосвязи оттенков с проявлениями законов физики, интерпретацию явлений, которые теперь стали видимыми, и Дерзкий всерьёз увлёкся. Даже стрельбу отрабатывал не так охотно. Большую часть времени он сидел как прилежный ученик за столом в лаборатории, сначала слушая и записывая ответы, пояснения и лекции учёных, потом больше втыкая в ноутбук среди завалов конспектов, методичек, подшивок, документов, учебников, научных трудов, пытаясь разобрать и освоить всю полученную информацию и сделать свои выводы. Шустрый ожидал от Дерзкого чего угодно, но не внезапного увлечения наукой с таким погружением.       — У меня сначала тоже так было… Но потом я понял, что ничего не понимаю, и гулять по Зоне интереснее, я её чуйкой понимаю, а все эти уравнения…       — Тихо ты. Я миру такое чистое небо сделаю, когда всё пойму, вот посмотришь. Тут только понять надо. И я ж пойму. У меня всё идёт по плану. Вот, получил же всё-таки глаза, и всё хорошо теперь.       — Вообще… Это как раз был мой план.       Тут Дерзкий застыл с прижатым к строке маркером и посмотрел на Шустрого.       — В смысле — твой?       — Ну, твои глаза… Помнишь, ты меня попросил свою любовь доказать, а потом мы из пси-аномалии специальный артефакт доставали?       — Так. Не понял. Ты чё… — он поспешно оторвал от тетради выделитель, который, наверно, прошёл уже через половину страниц, защёлкнул колпачок и повернулся к Шустрому.       — А что ещё было делать?       — Ты Лебедя загипнозил?       — И Каланчу. Но совсем немного. Просто облегчил переговоры и помог убедить.       Дерзкий помолчал какое-то время, разрываясь между благодарностью и разочарованием. Он-то думал, что сам всего добился. Но в сути какая разница, если результат на лицо, и всё хорошо…       — Так это ж нечестно, — всё-таки сказал он.       — А что честно? Игнорировать все твои старания? После всего, что ты пережил и сделал, продолжать выдумывать вражду? Держать какие-то глупые обиды? Некоторые люди не понимают по-честному. Не понимают, что без доверия, щедрости, прощения, милосердия и принятия, без открытости никакого чистого неба не будет. Но они это не со зла. Просто сами ещё не готовы. Ты же знаешь этот мир. Слишком много поводов для осторожности.       — Не знаю, — ответил Дерзкий. — Его слишком много, чтобы знать. Я знаю только, что люблю тебя.       Он положил руку на грудь Шустрого, куда впадали скоплением тянущиеся от него золотистые тёплые нити.       — Ага, значит, и у меня всё идёт по плану! — засветился улыбкой Шустрый.       И было им счастье.