Всё идет по плану

      Давно не видевший любви Доктор за эти несколько дней насмотрелся её вдоволь и на пару с Полегчало пережил уже все возможные эмоции от умиления до раздражения, а там и до полного пофигизма. Как только Дерзкому прочистили кровь уникальными лекарствами Доктора, поправили все кости и достали затерявшиеся дробины, он быстро на артефактах пошёл на поправку. Раз Доктор, наблюдая, как парни не отлипают друг от друга, спросил, откуда взялась такая любовь. Шустрый задумался. Дерзкий как обычно просто и понятно рубанул:       — Не, ну а как его не любить?       Шустрый, конечно, склонен был к размышлениям и анализу, но с этим был согласен. Как любить было понятно — само получалось, без логики, чувствами. А вот как не любить — правда теперь неизвестно. И вообще уже неважно, что откуда взялось, если оно просто есть. Если любовь — это бог, разве нужен ему повод? Нужны только люди. Двое людей сидели на мостике над водой, вдыхая вечернюю влажную свежесть болот, слушая природу и поглядывая поверх камышей на воспаляющееся закатом почти что чистое небо с редкими длинными мазками облаков. Дерзкий тыкал сидящую на обломке коры жабу длинным прутом рогоза с коричневой сосиской на конце. Жабе было пофиг, или даже прикольно, от толчков кора покачивалась и плавала по спокойной воде, как лодочка. Шустрый рядом нервно болтал ногами над водой, думая о том, что завтра предстоит переход обратно. Даже неясно, что страшнее — сам переход или то, что ждёт в основной Зоне. Дерзкий, в принципе, думал почти о том же.       — Слышь… Так а чё там командир? Чё там по доверию, я ж сделал, что он накомандовал?       — Ну… У тебя же не вышло договориться…       — Зато кровяки из меня много вышло, — мрачно сказал парень.       О том, что Лебедев вообще сомневается и не доверяет тому, что рассказал Дерзкий о своём походе к «Ренегатам», Шустрый упоминать не стал.       — Кароч — всё зря, — то ли сказал, то ли спросил Дерзкий.       — Ну…       — Да не нукай ты. Доложи обстановку чистяком.       — Всё как раньше. Лебедеву тяжело. Он не военный, он учёный, исследователь. А то, что происходит на Болотах, требует от него больше обороны, чем науки. Из последнего, если помнишь, «Ренегаты» предложили перемирие, ты сказал Лебедеву, чтоб не верил… Они там что-то ещё мудрили, выдумывали какие-то договоры, не знаю деталей, но перестрелки были ещё. А потом мы ушли.       — Бля. Ну надо, значит, ещё чёт думать.       Дерзкий запустил рогозину как копьё и сбил-таки жабу с корабля.       — Хватит уже твоих думалок, — тоскливо вздохнул Шустрый и положил голову на его плечо. — Надо избегать конфликтов и выполнять задания. Моя вина, нельзя было тебя оставлять. Будем вместе, всё будет нормально.       Дерзкий скептически фыркнул, потом поднырнул носом под его капюшон и ткнулся в мягкие волосы.       — Ты ж вечно то в тайной разведке, то тайные экспедиции хороводишь, то ещё что угодно, только «без этого твоего сомнительного приятеля».       — Откажусь идти без тебя, хули они сделают… — тихо пробормотал Шустрый.       — Чего? — рассмеялся Дерзкий, обнял его одной рукой, а второй погладил по щеке. — Доведёшь старпёра, он меня сам в кустах придушит, скажет тебе — кровосос прибегал.       — Он же не маньяк. Был бы такой — уже давно бы «Ренегатов» придушил.       — Да надо придумать. Как придушить.       — Андрей, я тебя прошу, хватит придумывать, — Шустрый поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Давай теперь я буду придумывать? Мои планы не такие… травматичные.       Дерзкий прищурился, вглядываясь в эти глаза, ярко синие в чистый голубой даже при красном закатном свете.       — Расскажи про глаза.       — Что рассказать? Глаза как глаза.       — Ща кровососа позову.       — Тут нет кро…       Дерзкий повалил его на мостик, оттянул воротник голубой кофты и вцепился зубами в шею. Шустрый засмеялся, обнимая его. Дерзкий вспомнил — а раньше отталкивал. Отстранился, посмотрел, поцеловал, опять заглянул в глаза.       — Любишь меня?       — Люблю, конечно, — ответил Шустрый.       — Расскажи про глаза.       Чистонебовец вздохнул. Это, конечно, было против правил, устава группы, просьб Лебедева… Но он, в конце концов, хоть и не важнее командира, но такой же полноправный участник, да и больше того — первый. Первоисточник. Если бы он в своё время не рассказал Лебедеву, Каланче и Суслову о том, что видит, и как это случилось… Может, и не было бы этого «Чистого Неба». Или, однозначно, оно было бы другим. Беда в том, что теперь это не только его тайна. Но для него Дерзкий уже достаточно доказал себя. Реально больно было осознавать бесполезность таких мучений. Не сделал бы Дерзкий такого ради инфы и предательства, он чуть не умер, без блефа, даже не «чуть», а «чудом».       — Это глупо, наверно. Но дай мне слово. Что никому не скажешь о том, что я тебе рассказал. Ни нашим, в «Чистом Небе», ни «Ренегатам», ни сталкерам, вообще никогда никому ничего.       — Не глупо. Чё я, по-твоему, совсем вшивый? Слово чести. Жизнью клянусь — пытать будут, не скажу. Теперь знаю, что такое её терять, так что клянусь с понималкой.       — Спасибо. Так… — Шустрый выполз из-под него и сел, чтобы лучше думалось. — Что сразу могу сказать — это больше проблема, чем преимущество. Зрение меняется, всё, что видишь, становится другим: цвета, свет, какие-то спектры, силы… Гравитация, звук, какие-то концентрации энергий, иногда это можно увидеть. Ткань пространства ещё, её аномалии, может, даже следы времени. И ещё всякое, которое я даже не могу описать, а потому не знаю, что это. Так и не понял. Хотя больше года с этим хожу. Просто попробуй представить такого уровня искажения восприятия. Я не знаю, как я выжил.       Дерзкий нахмурился, слушая эти описания, звучащие как бред. Ещё бредовее, чем его бред в горячке. Ему вспомнились фотоплёнки в негативе и жуткие лица в искажённых цветах.       — И где ты это взял?       Шустрый посмотрел куда-то в сторону, передёрнул плечами, опустил взгляд.       — Да там всё сошлось. Другое измерение, облучение, аномалия, выброс…       — Это в такое вот въебаться надо, чтоб красивые глаза получить?       — Да нет, ну… Не совсем. Наши учёные разобрались с чем смогли, нашли способ вручную сделать, безопаснее.       — А чё цвет-то синий?       — Каланча, вроде, говорил, что от излучения стирается какое-то вещество, которое тёмный цвет даёт.       — Ну ладно… И это всё? Вся большая и страшная сверхсекретная тайна «Чистого Неба»?       — Не я сделал это тайной. Может, они переживают за свои разработки, аппаратуру, сам способ, открытия… Ты же знаешь — я не учёный, не командир, я так — пойти, найти, принести, привести.       — Так и я с тобой. Дали бы мне эти глаза, я б тоже привык, ты б научил, ходили бы вместе, больше пользы. Всё ж на доброе дело.       — Вопросы доверия мы уже обсуждали… А по вопросам стратегии и приказов Лебедева — не ко мне. Я бы тебе хоть прям сейчас свои глаза отдал. Но такие распоряжения. Молчать. Проверять новичков. Никто сходу глаза не получает. А у тебя просто ситуация самая сложная.       С этим Дерзкий спорить не стал. Стало холодать, они вернулись в дом Доктора. За ужином слушали непонятные разговоры двух врачей. Полегчало за эти дни выудил из Доктора всё, что смог, записал в заметки и сейчас упорядочивал и делал последние правки. Потом все разошлись спать. Шустрый нервничал перед возвращением. Терзался какими-то предчувствиями. Закат ещё этот красный… Обычно это только к ветру, но мало ли, что… Дерзкий не особо терзался, он умел отключать мысли и не париться по поводу того, что заранее было неизвестно, непредсказуемо. А построить план всегда найдётся секунда, ну а нет — так прямо на ходу. Клонило в сон, но Шустрый рядом всё вздыхал и перекладывался.       — Да стихни ты, волчок.       — Волнуюсь.       — Море поволнуется, а ты спи.       — В Зоне моря нет… Придётся мне.       — Чё такое-то?       — Мы здесь долго были… Хотя время не всегда очевидно. Там больше могло пройти, а могло и меньше, а могло нисколько. То есть даже не пройти, идёт как бы не оно, а мы, и мы через флуктуацию можем выйти в любую точку…       — Шушка, спи. Утро вечера трезвее.       — Что за жаргон алкашей…       — Ща выхватишь у меня. Не ебись к словам.       — А это тоже, между прочим… Впечатление. Производит на людей в смысле. Разговариваешь, как бандит, как враг. Вот они его в тебе и видят.       — Глаза они видят. Я знаю. В глаза смотрят, по глазам читают. Думают, тьма — зло. Хрень. Не всё ж вам синька чистого неба. А ночью? Тупые… Тёплая комната, шторы закрыты… «Чистое небо» потом, утром, днём будет… А я — сейчас. В этом времени. Вижу ночь. Не зло, не тьма, просто ночь, сон. Не такой я. Не в словах дело. В глазах. Глаза эти ваши… «Чистое Небо»… Не такой я. Почему я не такой?       — Ты такой… — тихо ответил Шустрый из тягучей дремоты. — Посмотри…       Дерзкий автоматически, без воли и ощущений, встал с кровати, дошёл до висящего на стене зеркала. Не смотря на то, что была уже глубокая тёмная ночь, в свете огромной яркой луны, заглядывающей в окно, он чётко и ясно разглядел своё лицо. Но узнал себя не сразу, обычно глубоко тёмные карие глаза, выделяющиеся на бледной коже, стали светлыми, прозрачными, как лёд, и ярко голубыми, чуть ли не светящимися изнутри, точь в точь как у Шустрого, но на нём это смотрелось совершенно иначе. На лице Дерзкого — невыносимо жутко. Он зажмурился и отпрянул от зеркала. И в ту же минуту проснулся, дёрнувшись на кровати, отозвавшейся всеми пружинами. Лежащий рядом Шустрый тоже проснулся и повернулся к Дерзкому, пытаясь разлепить сонные глаза.       — Ты что скачешь? Что такое?       Дерзкий мотнул головой, провёл ладонью по лицу и повернулся к стене. В комнате было уже ясно, предрассветно. Никакого зеркала здесь не было. В доме было одно — в ванной, но идти к нему сейчас, когда ещё можно спать… Да и зачем? И так ясно, что сон.       — В чём дело? — недоумевал Шустрый.       — Да так, — махнул рукой парень. — Приснилось.       — Что?       — Фигня какая-то. — Ответил Дерзкий, но всё-таки не выдержал и уточнил: — А у меня сейчас какие глаза?       — Хорошие. Красивые. Как всегда. А что?       — С голубыми я стрёмный буду.       Шустрый усмехнулся.       — Вот и не надо оно тебе.       — Надо, надо… — пробормотал Дерзкий, вплетаясь в объятия друга и засыпая в поцелуе.       Поутру собрались в обратный путь. Долго благодарили Доктора, на что он отвечал «приходите ещё, но лучше без повода». И они собирались прийти, набрали у Доктора заказов, особенно Дерзкий рвался срочно собрать всё, что надо, и даже больше, потому как от денег Доктор отказался, а хотелось благодарность выразить не только словами. Но как только вышли в другие измерения и какие-то подпространства, о которых чистонебовцы опять заговорили непонятными словами, стало не до высших порывов. Дерзкий отобрал у Шустрого автомат, всё равно из них троих он единственный обращался с ним достойно, что и продемонстрировал, отбивая нападения мутантов.       В основную Зону они выбрались в середине вчерашнего дня. Она тут же встретила их стреляниной, периодически вспыхивающей то здесь, то там. В целом было крайне неспокойно, это ощущал и замечал даже Дерзкий. Быстрыми тропами они добрались до базы, где Шустрый включил КПК, который зазвенел непрерывными уведомлениями и перебивающими друг друга сообщениями. Людей на базе было мало. Полегчало сразу умчался в свою операционную, там ждали раненые, а ему не терпелось применить новые знания. Дерзкий и Шустрый сели у костра на пару минут перевести дух. Чистонебовцы вкратце описали обстановку — любые попытки договориться провалились, начались стычки в Зоне, перешли в передел позиций и откровенную войну. Все хотели в конце концов добиться своего и решить ситуацию. Ну, по крайней мере теперь им было плевать на Дерзкого, он ждал в свою сторону негативных комментариев и раздражения, но не дождался даже от Лебедева.       Командир стоял в своём кабинете у карты и напряжённо вслушивался в сообщения по рации, одновременно общаясь с несколькими чистонебовцами о ситуации и корректируя действия подчинённых. Эти несколько, а именно — трое, были теми немногими в группировке, кто имел хоть какое-то военное образование. Увидев вернувшихся парней, Лебедев передал рацию одному из своих военных советников и подошёл за докладом, нервный и злой, как всегда в такие моменты.       — Всё в порядке, — сказал Шустрый. — Полегчало уже с ранеными. Мы в строю. Готовы помочь.       — Да чем ты поможешь, — раздражённо сказал Лебедев. — Ты не боец. Нам бойцы нужны.       — Дерзкий может…       — Уже смог договориться.       — Мы про бойцов или про болтунов? — мрачно спросил Дерзкий. — Через калаш я лучше договариваюсь с уродами, чем через рот.       — Война это не мир, — тяжело вздыхая, сказал Лебедев.       — Цитаты великих людей, — съязвил Дерзкий, но, схватив тяжёлый взгляд, тут же поднял руки. — Молчу.       — Нельзя достичь мира и покоя, занимаясь войной и умножая насилие. Если бы…       — Командир! — окликнул один из военных. — Бурка двести. Потеряли Северный хутор.       Лебедев сжал челюсти, на несколько секунд замолчал, и комната была заполнена только жутким боевым эфиром из трескучей рации — выкрики, стрельба, помехи, доклады, вопросы, маты, короткие затишки, снова выстрелы, маты, чёткие громкие приказы в рацию. Военные переговорили, позвали Лебедева, собрались у карты. Дерзкий с Шустрым переглянулись. Хотелось что-то сделать, как-то помочь. А только что они могли сделать? Но спустя несколько минут всё как-то незаметно стихло, в рации остались только голоса. Все устали от бойни, растянувшейся на несколько часов, и уже просто отползли друг от друга, оставив в покое, кто где закрепился.       — Так, может, вызвать какое-то подкрепление? — подал голос Дерзкий, наблюдая, как военный совет «Чистого Неба» перетыкает красные кнопки на карте, пытаясь решить, как организовать на первое время оборону, а дальше эффективно выбить врага со стратегических пунктов. — Сталкерня там, Наёмники на худой конец.       — А то без тебя не додумались бы, — проворчал Лебедев. — Вызвали, кого могли. Болота мало кто знает, пока доберутся…       — Пусть придут, я их встречу у перехода и проведу, — предложил Шустрый.       — Подорожника отправил, проведёт. Но это только утром будет. Продержаться надо.       — Продержимся, — угрюмо, но уверенно сказал один из военных. — Этим ублюдкам тоже нужно раны зализать и БК пополнить.       Дальше было так — созвали всех, кто был на базе. Обсудили планы, распределили задачи, отпустили выполнять. Шустрый и Дерзкий занялись подготовкой и отладкой снаряжения вместе с Сусловым, заполнением магазинов и разгрузок. Вечером выбрались на ближайшие точки, забрали собравшихся раненых, вернули на базу. До утра было неспокойно, нервно, бессонно. Не смогли уснуть в тревоге, забрались на крышу поглядеть на звёзды, пока небо было чистым. А вдруг в последний раз? Говорили что-то о войне. Шустрый говорил, что война это глупость людская. Дерзкий говорил, что сила. Спорили до драки, чтоб перебить страх злостью, потом любовью.       Когда база ожила финальными подготовками и корректировками задач, которые принесли с собой более опытные в боях сталкеры из большой Зоны, стало не до страхов. Слушали, соображали, запоминали, хотя мандраж не отпускал. Не обошлось без конфликтов, Лебедев и Каланча хотели оставить Шустрого на базе. Но он упёрся, что Дерзкого не отпустит. Дерзкий же настаивал на том, чтобы сражаться за «Чистое Небо», а предложенный Шустрым вариант оставить их на базе вместе Лебедева не устроил, мало ли что тут Дерзкому взбредёт в голову выведать в их секретных исследованиях… В общем, их всё-таки определили в один из штурмовых отрядов во главе с бывшим военным с позывным Затвор.       Шустрый как сумел быстро и осторожно довёл их до нужной позиции, они разведали округу, подобрались, осторожно снимая растяжки, и взглянули на позицию, после чего отступили, остановились на безопасном расстоянии между высокими камышами. Командир связался для координации с другими отрядами, проверил обстановку в общем чате, пояснил восьмерым бойцам план. Шустрый мимолётно взглянул на Дерзкого и задержал взгляд. Ничего особенного глаза парня не выражали, остальное лицо было под маской. Но Шустрый уже знал его достаточно хорошо, обычно в глазах бывшего бандита хватало эмоций и чертей, там всегда было что-то. Сейчас Дерзкий смотрел слишком серьёзно, ни намёка на прищур, взгляд напряжённо спокойный. Держался как мог. Шустрый понимал, что после всего, что произошло, после всех ран и пережитой боли, Дерзкому меньше всего на свете хочется снова хоть малейшую боль испытать. А это война. Больно будет. Шустрый хотел как-то его поддержать, но это было опасно, Дерзкий бесился на любые проявления сочувствия и терпеть не мог, когда в нём обнаруживали хоть что-то, что можно было счесть слабостью. Тогда Шустрый поступил наоборот. Прижался плечом к плечу друга и заглянул в глаза своим самым грустным взглядом.       — Ты же прикроешь меня там?       — Дурачок? — взгляд Дерзкого тут же смягчился и прищурился. — Я закрою тебя. Не лезь вперёд батька в пекло. За мной сиди, всё равно шмалять не умеешь.       — Я умею.       — Всё равно сиди.       — Действуем по плану, — оборвал их Затвор. — Пора. На позиции. Тихо, осторожно, внимательно. Ещё раз напоминаю — не рисковать и не паниковать. Вперёд.       Шустрый сжал челюсти, чтоб зубы прекратили клацать, и двинул за Дерзким, пригибаясь, почти ползком. А потом и не почти, когда камыши расступились, и прикрывала их от взглядов дозора только высокая склизкая трава, почему-то заранее смердящая чем-то кровянистым, солоноватым и полынным. Дерзкий дополз и улёгся на нужной огневой точке, осторожно выглянул, оценил обстановку, приготовил гранату, обернулся проверить, как там Шустрый, подмигнул, снова уставился вперёд. Через несколько секунд в стороне гавкнули условным сигналом, и гранаты полетели за укрытия врагов. Взрывы, суматоха, напряжённое внимание, глазами ловить всю картину, выхватывать среди статичных деталей движения врагов, стрелять по ним, падать в укрытие, перекатываться с обнаруженной позиции. Дерзкий ещё успевал рыкать на Шустрого, чтобы вообще не подымался с земли и полз подальше, но Шустрый рыкал ему в ответ «Заткнись!» и как велел командир — вовремя сменял на перезарядках и прикрывал.       Ренегаты быстро вкурили, что их осадили серьёзно, заныкались по хатам и начали бросаться гранатами из окон, из-под крыш и проломов. Чистонебовцы разлетелись подальше и, уже изучив примерно и наглядно устройство хутора, метнулись поближе, к укрытиям около домов. Кому-то удалось зашвырнуть гранату в окно, бандиты рванули из дома, началась стычка лоб в лоб и пошли потери. Шустрый Дерзкого вперёд не пустил, дёрнул в сторону, они поползли в зарослях в поисках удобного подхода, как назло рация молчала. И стало ясно, почему — Затвор лежал частично под перевёрнутой лодкой, хрипел. Парни отвернули лодку на бок, как она и была, вся пострелянная, служа укрытием. Но беда была не в лодке, она как раз спасла, только, видимо, командир не успел скрыться под неё полностью. Ноги посекло осколками, но хуже было — полуобморочное невменяемое состояние, в котором он только мучительно медленно поворачивал голову из стороны в сторону и хрипло мычал, как зомби. Дерзкий оттащил его подальше за кочки и камыш, а Шустрый уже вызывал Лебедева, который неразборчиво откликался из какофонии общей линии.       — Затвор триста, — дрожащим голосом повторил в рацию, встроенную в КПК, Шустрый. — И… и там ещё… не знаю…       — Отступайте, — отозвался Лебедев из метели голосов, стрельбы и помех. — Слышишь? Уходи.       — Какого хера! — взъелся Дерзкий и выхватил рацию. — Всё идёт по плану. Беру командование на себя. Тут дожать осталось. Сориентироваться и дожать. Порешаем.       — Не смей там!.. — крикнул Лебедев, но Дерзкий отключился и бросил КПК в Шустрого. — Лечи командира и не лезь в огонь.       — Нет! Стой!       Но Дерзкий уже бросился вперёд, включив связь с отрядом на своём КПК.       — Пацаны, командир триста. Без паники. Слушай мою команду. Не теряться и не психовать. Не разбегайтесь и вперёд не лезьте. Вижу: один лёг. Кто без напарника остался — ко мне, на юг, под стену без окон.       Вскоре к Дерзкому приполз хмурый нервный Окунь, подраненный, но некритично. За это время Дерзкий успел устроить перекличку и уточнения с остальными и прослушать обстановку — ренегаты ругались, вскрикивали от боли, чем-то шумели, наскоро готовились к продолжению боя. Они были в двух домах. Трое или четверо в ближнем, двое в дальнем от Дерзкого, по докладу сидевших с той стороны. Дома стоят мордами друг на друга. Между ними — «тупо мёртвая зона», как рассудил у себя в голове парень, перекрёстный огонь, туда соваться вообще не вариант никак. Есть боковые окна. Но неясно расположение внутренних стен и врагов внутри.       А есть пробитые худые разваленные крыши. Один из бандитов, как снайпер, правда, с «Гадюкой», залёг на крыше ближнего дома и держал под контролем весь двор и окрестности примерным полукругом. Надо было выносить. Его, чтоб отъебался от дома напротив, а тогда гасить окна и лезть на крышу того дома, через неё вниз и решать тех двоих. Хоть один дом под контролем будет. Он осмотрел стену и крышу — нормально, с подсадкой можно птичкой залететь. Только людей впритык. В такой притык — одного потерять, всё прахом… Но делать нечего. Он зажал микрофонную кнопку и заговорил тихо, чтоб смолкшие за стенкой враги не просекли.       — Пацаны. Кто у второй хаты. До крыши достанете?       — На твоей крыше один, срежет.       — Разговорчики в строю. Вопрос по существу задал. Реальна крыша?       — Можно достать, но…       — Цыц. Кароч. Расклад. Я лезу на свою, снимаю этого ебалая, говорю — есть. Кран кидает Гвоздя на вашу верхотуру, в это время Плюх и Липа гасят окна моей хаты, чтоб не сняли Гвоздя оттуда. Гвоздь сразу, слышь, сразу, как наверху — сориентировался и убрал двоих внутри. Видишь с крыши — стреляй, безопасно — бросай гранату и прыгай в другую комнату или обратно к Крану. Или прям на бошки им падай, короче, гаси как хочешь, но не подыхай. Кран на подстраховке. Мы перебегаем к вам и занимаем хату. Главное, Плюх, Липа, слышьте? Главное не пускайте окна. Не лейте весь магаз в полминуты. Одиночными по очереди, но быстро, чтоб ебала от пола не оторвали там. Ясно всё?       Неуверенные подтверждения чистонебовцев прервал натянутый до звона быстрый голос Шустрого.       — Андрей, не надо, не лезь туда. Ты понимаешь, насколько это опасно? А если они тебя снизу…       — Тихо. Я успею. Они ж не ждут.       — А если ждут? Он заметит!..       — Тихо там. Всё. Пошёл.       Дерзкий вырубил звук КПК, дёрнул за плечо слегка офигевшего Окуня, поднялся и дополнительно слегка пихнул его ногой, кивая наверх и доставая пистолет. Мужик раздуплился, подставил руки и плечо, Дерзкий взбежал по нему и подлетел вверх на броске, схватился за балку. Вышло шумно, ренегат на крыше реально заметил, обернулся, но с позиции лёжа и глядя в другую сторону развернуться с оружием было чуть медленнее, чем Дерзкий успел втащить себя на крышу и выстрелить несколько раз прямо ему в голову. Считай — повезло. Одна заминка, и… Ещё соседский дед-ветеран говаривал Дерзкому — война это меньше талант, а больше удача. И колоссальная работа внимания. Как только Дерзкий зафиксировал попадание в голову врага, он крикнул своим «Есть!», одновременно растекаясь на досках, чтоб не прибили из окон напротив, и напряжённо разглядывая дом под собой. Ренегаты там заматерились, но он их не видел, они были в передних комнатах, держали двор и вторую хату, пока чистонебовцы не начали стрелять по окнам.       Потолочного перекрытия сохранилось довольно много, можно было проползти вперёд, к дыре, и… Он поглядел на дом напротив, там уже показался Гвоздь. Растерялся, замешкался, сломал трухлявую доску. У Дерзкого упало сердце, что аж дыхалку спёрло. Снизу застрекотал убойный калаш, Гвоздя передёрнуло, он забился, но Дерзкий уже всё понял, а ждать было некогда. Он заметил в окне второго дома одного из двух ренегатов, перехватил свой автомат и пустил в окно очередь, не тратя времени на чёткий прицел. Главное было успеть, срезал. Откатился от края, доставая на лету гранату, выдрал чеку, запустил в дыру своей крыши.       — Окунь! Бегом во вторую хату! Бегом, гляди в окна-двери, я с тобой с крыши, там один остался! — крикнул, наскоро перезаряжаясь.       Успел прокричать как раз до того, как рвануло, а сам уже слетел вниз, сразу в кувырок, чтоб не переломать ноги, в итоге чуть не лишился глаза, ударившись о какую-то железяку, расшиб надбровье и лоб к виску. Некогда было даже чувствовать боль. Вскочить, автомат в плечо и бежать в дом. Слава Зоне — Окунь не протупил, был уже тут как тут, влетел в дом вслед за Дерзким, который сразу заступил за угол от огня, грозящего из дома напротив, хотя Липа и Плюх продолжали перекликаться одиночными с разных сторон. В сенях второго бандита не было. Зато из следующей комнаты приветливо выкатилась граната, которую Дерзкий раньше, чем успел подумать об осторожности, пнул обратно и шарахнулся опять, уходя от дверного проёма, из которого через миг полетели осколки. А если б рванула сразу? Похуй. Не до того.       За взрывом он заглянул в комнату, но дым и пыль перекрывали обзор. И по звукам неясно, глухо после гранаты, звон в ушах, мимо него — треск, хруст, скрип, труха и щепа сыплются. По расположению — дальше ещё помещения. Рисково, блин, но если враг жив и затаился — тянуть некуда, переиграет ещё. Пока слух пригас, надо переть. Дерзкий стёр текущую в глаз кровь, кликнул Окуня, нырнули в оседающее облако. Почти ощупью обшарили комнату, когда пальнули-таки очередью из соседней, вынудив их метнуться. Окунь ещё не врубился, а нога подкосилась. Подумал — споткнулся, но Дерзкий видел, как его дёрнуло, и толкнул в угол.       — Перевяжись, только поглядывай. Я уберу его.       Стратегия была примитивная, но и враг там на нервах, а не на интеллектуальном конкурсе. Дерзкий поднял кусок доски и медленно сунул в дверной проём, наблюдая и слушая. Автомат забил слева снизу, дальше в комнате, почти в углу. Дерзкий прикинул и схватил последнюю гранату, достал чеку и, собрав всю сноровку, послал её катиться по полу в комнату с ренегатом аккурат ко второму дверному проёму. Враг мог успеть в окно, но ближе было к двери, за которой стоял Дерзкий. Там он его и принял на пистолетный выстрел в голову, а рванувшая следом граната бросила тело ударной волной на пол. Дерзкий на всякий случай выглянул и осмотрел комнаты, бросил взгляд на свисающего с крыши Гвоздя, капающего внутрь кровавым дождём, но психовать было всё ещё некогда.       Окунь наскоро перевязался, они заняли огневые позиции у окон, сменив Липу и Плюха в удержании противника, которые по команде вместе с Краном пошли на штурм второго дома. Попытались стандартной стратегией — граната вперёд, бойцы следом. Но ренегаты всё это знали не хуже, приготовились, рассредоточились и ждали. Срезали первых двоих, благо, не насмерть, третий дал ещё одну гранату, уже точнее, враги бросились в другую сторону, Кран успел их пострелять, а только тоже всех не уложил, и Дерзкий не выдержал, бросился на выручку. Не успел. Спас всех не пойми откуда взявшийся на крыше Шустрый, добивший отвлёкшихся от верха бандитов. Дерзкий несколько секунд вслушивался и оглядывался, потом выдохнул и опёрся спиной о стену, щурясь и неприятно липко моргая закровавленным глазом. Кровь сворачивалась, надо было поскорее промыть, но его сковало и мандражило, хотя в целом он был спокоен, не считая бешеного сердца.       Шустрый наверху уже докладывал Лебедеву об успехе и потерях. Дерзкий зажмурился, чтоб абстрагироваться, рану свело болью, даже приятно стало. Три двести. Три триста. Пиздец. Лебедев башку снимет, но не сейчас. Сейчас некогда. Удержат позицию втроём? Ну, впятером пускай. Окуня и Плюха с перебитыми ногами зашвырнуть на крыши, пусть лежат снайперят, там бегать не надо. В норме только Кран и он сам. И Шустрый, но этого в бой не сунешь. Вынырнул из себя он, дёрнувшись, когда в рану больно вжалась вата с антисептиком. Поймал ослепительные глаза перед собой. Серьёзные, испуганные, отчаянные.       — Ты чё? — хрипнул Дерзкий и ощутил, как пересохло и село горло, хотя вроде не так уж кричал и не столько двигался.       Шустрый мотнул головой и опустил взгляд. Дерзкий зарычал, прочищая горло, достал флягу, хлебнул воды, отмахнулся от рук парня и собрался уже снова хватать всё под контроль. Как бы и на секунду не положено было расслабляться. Но Шустрый пристал к нему, что снова кровь, Дерзкий огрызнулся, что не надо было смывать корку, Шустрый, что надо было обеззаразить, Дерзкий, что ему некогда… Пока они ругались, поблизости раздался визг плотей, выстрелы и забористая ругань. Шустрый таки влепил в лицо Дерзкому пластырь, а Дерзкий растерянно и как-то раздражённо смотрел на идущего к ним Затвора через окно.       — Ты чё, командира посреди Зоны бросил одного в отрубине?       — Да я… это, вот… — промямлил Шустрый и поджал губы, признавая вину. — Простите, товарищ командир…       — Зона простит, — недовольно ответил вошедший Затвор, потирая виски. — Доложите обстановку.       — Ну взяли точку, чё. Теперь держать.       — Держать. Так. Дозор стоит? Почему не видел? В засаде? Крыши под контролем?       — Так это… — Дерзкий потупился и непроизвольно ковырнул рану поверх пластыря, скривился. — Это все. Тут. Вот. Трое двести. Окунь триста, нога перебита, у Плюха рука и нога. Хоть вы оклемались…       Затвор сжал зубы, продолжая тереть виски, прикрыл глаза, собирая отдающие болью по нервам мысли. Взял волю в кулак и быстро организовал всех в оборону. Как назло Дерзкий с Шустрым вынуждены были разойтись по сторонам, без явной угрозы важнее было держать под наблюдением больше сторон, чем прикрывать друг друга. Тревожно вслушивались в эхо стрельбы, носящееся по всем Болотам. Иногда проверяли КПК, утешаясь тем, что сквозь все потери всё-таки верно добивались победы. И добились. Всё стихло ещё до заката. С последними ругались уже на словах, ушлые «Ренегаты» торговались до последнего, даже сдаваясь, и в конце концов отступили. Командиры быстро освоили ситуацию и перераспределили бойцов. На хутор Шустрого и Дерзкого пришло подкрепление, и они смогли немного отдохнуть. Вернее, думали, что смогут отдохнуть, а получилось только немного.       Командир припахал хоронить погибших. Дерзкий, ощущая вину, взялся без вопросов. Шустрый честно хотел помочь, пытался как мог, но ему было плохо. Затвор доверил ему работу полегче, пока Дерзкий и Кран копали могилы, — собрать личные вещи погибших, проверить карманы, подсумки, взять КПК, документы, чтобы потом передать на Большую землю или оставить в архиве «Чистого Неба». А он не мог справиться с собой и с трудом держался на грани истерики. Когда сдержать очередной приступ помутнения и тошноты не вышло, Шустрый сорвался с места и сбежал в камыш. Дерзкий с тревогой посмотрел на него, бросил лопату и пошёл следом.       — Ты чё, траванулся? — поинтересовался он, успокаивающе поглаживая друга по спине.       — Да. Болью, смертью и насилием.       — Чего-о? — Дерзкий усмехнулся. — Да лан, чё ты… Это ж закон Зоны — пореши, или тебя порешат. Ты ж уже сколько времени здесь болтаешься, можно было вкурить.       — Я вкурил. Закон Зоны — осторожность. Всё. Закон Зоны — это когда я вас в пустое измерение увёл. Хотя мог сразу порешить. А мог увести в аномалии, к мутантам, в вечный выброс, в конце концов.       — Ой, ну какое святое, ты глянь на него, аж светится. А если б на моём месте кто другой оказался? А если б я тебя тогда не поцеловал, а на перо взял? В мире полно жести и пиздеца, а Зона — это самая кровавая баня в нём. Смирись. Это было на благо.       — Можно было что-то другое придумать. А я даже не попытался. И ты просто взял и пошёл их убивать. Ты вообще представляешь, насколько сложно устроен человек? Какое это чудо природы? Какие тонкие системы… А ты… В голову, в разум, в куски всю жизнь…       Он снова согнулся, а Дерзкий озадаченно поднял бровь.       — Ты нахуй себе сам щас голову в куски? Всё уже, сделали. Лебедев тоже не хотел. Никто не хотел. Чё мы, маньяки, что ли? Чё ты с бешеной псиной делать будешь? Только усыпить.       — Доктор любых псин лечит…       — Бешенство не лечится.       — Люди не псины.       — Ну а что б ты сделал?       — Я не знаю… я тупой…       — Так чё теперь, не жить? Или страдать до могилы?       Шустрый шмыгнул носом и пожал плечами.       — Вон, давай, только до этой одной могилы пострадай, а потом харэ. Ну, сделали, чё смогли. В следующий раз получше подумаем. Про этот не думай уже, всё, баста. Надо по чести братишек уложить и проводить.       Тогда Шустрый кивнул, кое-как привёл себя в порядок и вернулся с Дерзким к похоронам. Толку от них всё равно было уже мало, стремительно вечерело, уставшие парни копали всё медленнее, Затвор злился, мутанты уже шныряли поблизости около запаха тел. Шустрый и Дерзкий опять о чём-то своём значимом и моральном спорили, тоже всё более вяло, тяжело дыша. Стойкий сильный Кран уже успел сделать свою работу и передохнуть, а потому Затвор распорядился, чтобы он уж закончил по быстрому за этими оболтусами, а их выгнал на хутор отлежаться хоть часок, спустя который велел приходить со всеми братьями, кроме часовых, на сами похороны. Дерзкий заявил, что надо нормально выпить, Шустрый разозлился, и они поплелись к хутору, продолжая устало огрызаться. Затвор затянулся, глядя синими глазами в спины парням, сначала толкающимся, потом сцепившимся-таки руками, а потом слившимся в объятиях друг с другом и с темнотой.       — Я тоже так хочу, — сказал он, выдохнув дым.       — Давай, — тут же отозвался Кран, вылез из могилы и обнял его.       — Дурак. Я не про то!       — А что?       — Бросить всё это и свалить.       — Куда?       — В том-то и дело, что лучше «Неба» ничего не будет. А ты давай землю копай. Поглубже надо, чтоб тварьё не выкопало.       — Да ты ж сам выбирал аномальное, не должны тут.       — Да это ж Зона…