Harmattan

      Все в этом мире однажды закончится: перестанет светить солнце, приходить зима, вымрут кролики породы Рекс, твою любимую жвачку со вкусом зеленого яблока не выпустят, потому что выйдет какая-нибудь новая с другим фруктовым вкусом, у кого-то дома закончится сыр, – ну, вот подошло и наше время, так сказать. Кожу опалял раскаленный ветер, перекидывая с бархана на бархан песок цвета подсохших корочек мандарина; мое лицо давно сгорело, принося боль, но не думаю, что ее можно было бы сравнить с болью в ранах на теле моего мужа, покрытых запекшейся кровью и пылью, которая могла стать скорой причиной их гноения. Он стоял передо мной на коленях, а его волосы, которые я когда-то с нежностью пропускал сквозь пальцы, сжимал в своих руках талиб, заставляя парня, задрать голову. Сердце рвалось, обливаясь кровью, когда я кидал свои воспаленные взоры на фиолетово-зеленый синяк размером с блюдце на плече Митча, алеющие провода местами разодранных до мяса царапин на груди и животе, подсохшую кровь в уголках его губ и сведенные к переносице брови, рождающие глубокую морщинку. По правую сторону от него, еле держась на ногах, стояла непозволительно бледная, как первый снег, Сара. Им даже не пришлось связывать ей руки за спиной, поскольку она сама, хрипло дыша и, смотря в беловато-голубое небо, откидывала голову назад, не имея больше никаких сил. Я чувствовал, как мелкие камни, впивающиеся мне в колени, преследуют единственную цель – врасти в них, вгрызаясь в кожу, подобно разъяренному бульдогу. От человека сзади несло потом, а жар, передаваемый им, был так силен, что я начинал чувствовать себя еще более липким и отвратительно грязным, чем прежде. Мои ноздри расширены, под кожей гуляют желваки, периодически дергается левый глаз, но, несмотря на это, я хорошо держался первое время, задрав голову как можно выше. Смерть в прямом смысле дышала нам в спины, приставив к горлу ледяное лезвие ножа.       От сваленной близ автобуса кучи трупов шел невыносимый смрад, подогреваемый раскаленным солнцем, так что я готов был умереть в любую секунду, лишь бы не чувствовать вони. Это было нечто среднее между грязной псиной после дождя, тухлой рыбой и, может быть, городской свалкой; но при всем, при этом запах оставался таким отвратительно теплым, как в бабушкиной теплице, и всепоглощающе сильным; проникая внутрь легких, обживаясь там и заставляя каждую миллисекунду жизни хотеть выблевать его, избавившись навсегда. Перед глазами появились белые круги, я часто моргал, стараясь избавиться от них, думал, снова отключусь, пока кто-то не промыл мне мокрой тряпкой лицо. Вымыли и Митча, заставляя его поскуливать, Сару не тронули: она итак была похожа на фарфоровую куклу. Неожиданно ко мне подошел человек с автоматом, следивший до этого за нами в том автобусе, он хотел было открыть рот, но его перебили, крикнув что-то на непонятном языке, он громко ответил, затем, вновь поворачиваясь ко мне, усмехнулся: «Спрашивают: выглядите ли вы посвежевшими?» – я непонимающе уставился на него. – Не бери в голову, тебе итак предстоит важное дело, – сказал он, заставляя человека сзади опустить нож, и хватая мое лицо своей мозолистой рукой. – Знаешь, как долго мы здесь торчим? – Нет, – просипел я. – Достаточно для того, чтобы устроить небольшой спектакль в прямом эфире, – мою голову повернули в сторону камеры, рядом с которой стоял человек, постоянно следящий за тем, чтобы картинка оставалась четкой. – Как часто твоя мама видела своего мальчика по телевизору? Ладно, не отвечай, итак знаю, что много, просто хотел сказать, что очень горжусь тем, что в нашем мини-театре будут играть мировые звезды, – он повернулся к Митчу. – Мне очень жаль, но главная роль досталась другому мальчику, милый. Ох, вы только посмотрите! Где ж ты так изрезался? – спросил он, втыкая палец в одну из ран на его животе и шевеля фалангой так, будто выдавливает подгнившее пятнышко на боку персика, вырывая из Митча ужасный крик и заставляя плакать. – Нет! Пожалуйста, перестань! Не надо, ему же больно! – надрывался я, но разве меня кто-то слушал. – Вот такие эмоции мне и будут нужны, Скотт! – вытирая палец об одежду, сказал он. – Хорошо, теперь пробежимся по сценарию. От вас, – он обернулся к Митчу и Саре, – в общем-то, требуется только импровизация. А у тебя, – его внимание вновь было обращено ко мне, – как у главного героя будет небольшая реплика, просто скажешь, кому из них перерезать глотку, ничего сложного, – от осознания сказанных им слов меня согнуло пополам, и я закашлялся, оставляя желчь на потрескавшейся безжизненной земле. – Что… если я откажусь? – Но-но, дружок, все билеты распроданы, нельзя оставлять зрителей без шоу, поэтому чей скальп будет снимать один из них, – он похлопал людей стоящих за спинами Сары и Митча по плечам, – если ты откажешься, придется решать мне. – Но я думал… – Все пройдет быстро, только если ты скажешь, кому отправиться на тот свет, а мне нравится, когда люди умирают медленно. – Вы сумасшедшие! – Нет, это они не хотят спасать вас, а нам лишь нужны парочка наших людей и деньги. Разве это большая цена за жизни? – я вновь ощутил холод лезвия у своего горла, человек с автоматом пристально посмотрел на меня. – Не подведи.       Вновь послышались крики на неизвестном языке, заработала камера, и мы были в прямом эфире. Пока человек, стоящий перед нами, что-то громко и устрашающе выкрикивал, я судорожно думал о том, что буду делать дальше. Может мне нужно подать какой-то знак? Или тянуть время? А может, может что-то еще?.. Но я не знал «что», я был растерян и напуган, я был ребенком в огромном мире взрослых, мечтающим, чтобы мама спасла его, подсказав верный путь. Наши с Митчем глаза встретились, и, боже мой, кто из нас двоих еще не осознавал того, что никто не станет освобождать заключенных из-под стражи, только ряди того, чтобы выкупить каких-то нас? Это означало, что я должен выбрать, кто умрет, но как я мог? Разве были у меня на это права?       Опухшее рдеющее от слез личико, слипшиеся мокрые ресницы, приоткрытый рот и глаза цвета бистр неотрывно глядящие в мои. Если бы я однажды ослеп, то из сотни тысяч лиц я бы на ощупь одними бы только руками смог найти его единственного. Я был болен им, подобно людям в двадцатом веке, заразившимся чумой: я горел изнутри. Боже, если бы я только мог уменьшить его до размеров горошины и съесть, пряча от того ужаса и боли, что он испытывал, внутри себя, то я бы так и сделал, но я не мог. Ровно так же, как я не мог назвать его имени. В воспоминаниях проносилась каждая его улыбка, подаренная мне, каждый взгляд и прикосновение. Я помнил, как мы играли в незнакомцев, и как в сотый раз, представившись друг другу, пробегающая между нами искра рождала длинные, жаркие ночи. Я помнил, как однажды, играя с Уаяттом, валялся на полу, а потом пришел Митч, и вот мы уже валяемся вместе, лениво целуясь. Я помнил все значительные и незначительные события нашей жизни, все было связано только с ним одним, поэтому я просто физически не мог повернуть свой язык так, чтобы сказать «Митч» и лишиться его.       Тогда я подумал: что если это буду я? Так страшно знать, что, возможно, единственный выход – выбрать себя, ведь не ребенка же я должен был убить! Но человек с автоматом дал ясно понять, что произойдет, если я буду вести себя не так, как ему нужно, поэтому сложно описать, что я чувствовал. – Выбирай! – крикнул кто-то. – Пожалуйста… – я хрипел, стараясь не шевелиться, – можно мне еще немного времени? – Нет – из-за всепоглощающей паники началась отдышка, и буквально каждая часть моего тела дрожала. – Я… – Ты тянешь время! – человек с автоматом подошел к Митчу, заставляя мужчину за его спиной действовать. – Прекратите, пожалуйста, прекратите, – сипел я сорванным от крика голосом, стараясь не смотреть на то, как чужие грязные руки оставляют глубокие длинные полосы на плечах моего мужа. – Я хочу остаться с мамой, Скотт, – неожиданно прошептала между болезненными криками Митча Сара. Она была похожа на мотылька со своей фарфоровой кожей и безжизненными глазами. Но еще больше на перышко, которое того и глядишь улетит, подуй только летний ветерок, нужно лишь держать за острый кончик, чтобы оставалось в руках. – Она, – сказал я, – это она, я ее выбрал. – Убить ребенка так неблагородно, Скотт, – быстрым движением руки жизнь девочки оборвали, и ее маленькое тело, одежда, земля, связанный рядом Митч окропили все оттенки бордо. Талиб крикнул, нам на головы надели мешки, а потом я вновь отключился, погружаясь в темноту.       Дальше я не очень помню, что было, я будто находился в прострации, сосредотачивался на конкретных вещах, стараясь не выпасть из реальности, но как-то не выходило. – Что ты имеешь в виду? – Знаешь, со мной же все было в порядке, я имею в виду, никаких переломов, ушибов, ран, поэтому я почти все свое время проводил с психологами. Но они, им не удавалось разговорить меня. Одну секунду я готов вести диалог, а уже другую я только и делаю, что смотрю на белый воротничок женщины психолога со следами тонального средства. И вот она смотрит на меня, эта женщина, задает какие-то вопросы, а я уже не здесь, я там, рядом с живой еще Сарой и связанным около нее Митчем, стою так же, как они, на коленях и думаю, кого же мне выбрать. Как правильно поступить? Может, стоило сказать что-то по-другому? Может, стоило воспользоваться тем, что на какое-то время нож отняли от моего горла? Может, может, может?.. Через несколько дней, поубавив надежды на то, что я могу стать более разговорчивым, они сообщили прессе, что «Скотт Хоуинг все еще находится в состоянии шока». Я спросил: «Могу я, наконец, увидеть своего мужа?» Мне ответили, что я должен быть осторожен, потому что у Митча сломано два ребра и многочисленные ранения, что он все еще слаб. Я сказал: «Вы думаете, я сделаю ему больно?» – главный врач смутился, отрицательно кивая головой.       Хочу заметить, что мне повезло, зайдя в палату, застать Митча бодрствующим: он читал какую-то книжку. Я встал на пороге, молча смотря на него, внутри все как-то непонятно оцепенело и сжалось, и, мысленно убеждая себя, что я больше не выбираю, кому достанется жизнь, а кому смерть, я подошел к его кровати, пододвигая к ней стул и садясь на него. Но Митч тоже молчал, смотря на меня своими оленьими глазами. Боже мой, не было ничего громче тишины, отдающейся звоном в ушах, в тот момент! – Привет, – прошептал я. – Привет, – прошептал в ответ он. Мои глаза жадно осматривали каждый открытый участок его тела, чтобы мозг мог удостовериться, что все в порядке. Я спросил: – Как ты себя чувствуешь? – он ответил: – Жив, – я опустил голову, сцепляя пальцы в замок. – Скотт, – тихо нараспев проговорил Митч, осторожно проводя своей прохладной рукой по моему лицу, – ложись со мной, малыш, – я снял свои больничные тапочки, которые мне выделили на время проживания здесь, и лег к нему под одеяло, сплетаясь ногами и утыкаясь носом в шею, в местечко где-то под его правым ухом. – Расскажи мне, что тебя гложет? – поглаживая меня по голове, проговорил он. – Я не могу спокойно спать который день, мне все снится, как ты и Сара лежите головами на огромном пне, в моих руках топор, на голове маска, а народ все кричит: «Выбери! Выбери!» – я делаю выбор и слышу презренное «убийца», а потом просыпаюсь в холодном поту. Митчи, я даже смотреть на себя не могу, – мы вновь замолчали. – Как ты узнал имя той девочки? – Она сказала мне в автобусе, когда вас вывели. – Я думал, что это буду я или, может быть, даже ты, – сказал он. – Каждый раз, когда я думаю о чем-то, перед глазами возникают слайды прямиком из моей памяти, на которых убивают либо ее, либо тех, других людей, поэтому мне приходится читать эту дурацкую книжку о медицине, чтобы не сойти с ума. Но я хочу, чтобы ты знал, что не виноват, ладно? И ни я, ни кто-либо еще не осуждает тебя, только вот почему она? Почему не мы с тобой? – Потому что она сказала, что хочет остаться со своей мамой. – Ее мама была там? – я промычал что-то положительное в ответ. – Но ведь она еще малышка, ребенок, совсем не думает над своими словами, – сказал Митч, его пальцы в моих волосах остановились, и я поднял голову, смотря на одинокие слезинки, оставляющие след на его лице. – Еще у нее был рак, – я вновь уткнулся носом Митчу в шею, слыша, как он всхлипывает, и, проводя пальцем по его груди, свободной от ткани. – Покажи мне, что они сделали? – Не надо, Скотт, – я приподнялся на локтях, смотря ему в лицо. – Пожалуйста, – он промолчал, и я счел это за согласие, осторожно поднимая рукав его больничной рубашки и открывая свету четыре зашитых шрама на плече, которые он получил за мое молчание. – Это все моя вина, – пробормотал я. – Нет, детка, пожалуйста, это не твоя вина. – Посмотри на меня, Митч, все мои руки в твоей и ее крови! Это все моя вина, моя! – я закричал, понимая, что фитилек от бомбы внутри меня догорел, и снаряд разорвался, но Митчи прижал меня к себе, резко дернув за руку. – На твои плечи, Скотт, никогда не ляжет эта вина, слышишь меня? – шептал он, касаясь своими губами моего уха и медленно поглаживая меня по спине, пока я плакал навзрыд, как ребенок. – Мой мальчик… мы справимся, я обещаю тебе, мы справимся. – Что было дальше? – спросил мой собеседник, поправляя морщинистыми руками съехавшие с носа очки. – Не хочешь сам мне рассказать? – он удивленно уставился на меня. – Я не знаю, что рассказывать, – хрипло засмеялся он, я тоже улыбнулся. По двери постучали – время подошло к концу. Я встал со стула, стоящего около его кровати, и направился к выходу из палаты. – Мне нужно идти, увидимся завтра. – Я буду ждать тебя, Скотт.       Я вышел, направляясь к выходу из больницы, когда меня окликнула медсестра, сидящая на посту: – Мистер Хоуинг! Вернетесь завтра? – Как всегда, дорогая. – Мистер Грасси так любит ваши рассказы. Как он сегодня? – Вспомнил немножко больше, чем вчера. – Вы говорите так каждый день. – Я просто оптимист. – Да. – Да.