Harmattan

      Это не было похоже на сон, больше на лабиринт с небольшими фильмами, на ленте которых запечатлелись мои воспоминания. Вот я маленький, в лицо светит солнце, картинка нечеткая и звука почти не слышно, но я вижу, как машут руками мои сестры, и слышу их смех. Мне радостно и хорошо, сухой теплый воздух обнимает меня руками, и я чувствую, что я там, где должен быть. Медленно плывя по коридорам, я рассматривал все, что там было: справа, в окружении семьи и друзей, сидит маленький мальчик, он задувает пять свечек на торте. А если пройти немножко вперед, то можно увидеть, как впервые упав с велосипеда, теперь уже валяющегося неподалеку, он пальцем вытирает с коленки кровь. За этим поворотом, около которого играли старые детские песни, ему подарили щенка, а буквально через пару шагов мальчик узнал, что аллергия на животных не позволит его держать, и щенка приходится отдать.       Прямо – развилка: тупик справа и что-то неизвестное слева. Конечно, было понятно, куда я должен идти, но любопытство все-таки заставило повернуть в другую сторону, окуная меня с головой в тот теплый летний день с Даниэлем, моим старым другом. Шумящий от ветра тополь поглощал бормотание о Марке Твене, а я смотрел на его серую рубашку в полоску, на его щетину и очки, искажающие сбоку лицо. Я чувствовал запах сигарет, видел, как он мягко жестикулирует, смотрит на меня, как потрепался оранжевый платок на его руке, и хотел провести своей рукой по его мягким черным кудрям. Только вот это теплое летнее место, с пыльным тротуаром, на котором мы сидели, с ветками на земле и с настолько ярким солнцем, что небо, казалось, стало белым, – все еще оставалось тупиком. Это был мемориал, который я воздвиг в своей памяти другу, который ушел.       За другим углом день рождения мамы, неподалеку свадьба сестры, затем рождение племянников. А тут, около старого скейта, тяжелого запаха духов моей учительницы по английской литературе и выпускного альбома – первый поцелуй. Я остановился рядом, поежившись от ночного воздуха; неожиданно моих щек коснулись ее прохладные руки, в мои глаза заглянули ее, моих губ вдруг коснулись ее теплые губы, напоминая мне о том, как сильно я был влюблен. Вспомнит ли она обо мне сейчас? И так же длинны ли ее волосы цвета зимы? О, если бы мог, кто передать, что она была моей единственной, думал я, покрывшись, как тогда мурашками, но улыбаясь и уходя дальше.       Так прошел я все повороты, посмотрел все фильмы от начала до конца, ощутил тепло любви родных и давно забытых людей. Но я не знал, что в самом конце, за белой дверью со знакомой мне с детства ручкой, окажется именно он в своей старой пижаме, с опухшим заспанным личиком и маленькой улыбкой. – Детка, почему ты все еще не одет? – спросил я, сгребая Митча в свои объятия и прижимая его к себе так, будто мы не виделись миллионы лет. – Я не успел, – проговорил он, поднимая голову и смотря на меня. – Скотт! Привет, заходи скорее, хочешь кофе? – Доброе утро, миссис Грасси, конечно, – ответил я, проходя внутрь дома и заходя на кухню. – Мы собирались прогуляться, мам, – сказал Митч, следуя за мной хвостиком. – Но вы же итак ненадолго в Техасе, милый, – с сожалением ответила она, доставая сиреневую детскую кружку со сколом у ручки, из которой я всегда пил. – Не волнуйтесь, миссис Грасси, один день и он весь ваш, – улыбнулся я. – Всегда ваш, – ответил Митч. – Пойду, переоденусь, – мама проводила его взглядом, затем налила мне кофе и спросила: – Дети вырастают так быстро, правда? Еще вчера он впервые сказал слово «мама», а уже сегодня его знают во всем мире. – Мои дети еще не родились, – ответил я. – Наверное, мне не понять какого это. – Придет и твое время.… Что ж, как ты сам, Скотт? Мы так давно не виделись, в последний раз ты был поменьше, занимаешься спортом? – Громко сказано, – засмеялся я, – так, бегаю по утрам, хожу в зал, ничего особенного. – А как на личном фронте? Уже нашел кого? – спросила она, отрезая мне кусочек пирога с яблоками. Я посмотрел на дно своей кружки, обводя пальцем ее края, а мои уши тем временем вспыхнули так, что могло показаться, будто внутри моей головы взорвалась целая атомная электростанция из растерянности и смущения. – Нашел. – Что нашел? – спросил Митч, заходя на кухню и забирая мою тарелку с пирогом, к которому я даже не успел притронуться. – Скотт сказал, что у него кое-кто есть, – улыбаясь, ответила его мама, заставляя, вдобавок к ушам, гореть и мои щеки. – Правда? Ты не говорил мне, – удивленно сказал парень, заглядывая мне в глаза. – Расскажи нам о ней, Скотти, она красивая? – Если бы ты только знал на сколько. – Твои глаза так светятся, кажется, ты и правда влюблен, дорогой, – улыбаясь, проговорила миссис Грасси, сжимая мою руку своей мягкой ладошкой. Я успел поймать короткую улыбку Митча: – Пойдем, я уже готов, – сказал он. – До свидания, миссис Грасси. – А как же пирог? – Вечером, мам, – хватая меня за руку, проговорил Митч. – Целую!       Утопая в тишине утра, автобус мчался меж знакомых мне с детства домиков. Вот в том оливковом двухэтажном, с потемневшей белой скамейкой в саду, вблизи которой был закопан когда-то хомячок по имени Берт, жила подруга моей мамы Тина. Через несколько домов от нее, в кирпичном маленьком домике, жил мистер Робинс, мой учитель по английской литературе. А через две улицы отсюда жил и я. Но мы направлялись совсем в другую сторону, маршрут нашего автобуса лежал до Шелл Бич, городского пляжа, где я планировал покататься на лодке, поскольку день был прекрасным и располагающим для романтических прогулок.       Митчи теснее прижался ко мне, забираясь с ногами на сидение. По утрам автобусы обычно пустовали, поэтому мы могли расслабиться, наслаждаясь друг другом. Солнечные лучи падали сквозь холодное стекло окна на наши руки и лицо парня, который заулыбался, заметив вдруг, как я смотрю в его глаза цвета патоки и осеннего золота. – Эй. – Эй, – ответил я. – Ты и правда так сильно влюблен в ту девицу, что это смогла заметить даже моя мама? – Больше, чем ты можешь себе представить, – он смотрел в мои глаза, меж тонких бровей пролегла морщинка, по которой я хотел, было, провести большим пальцем, не давая ей остаться там надолго, но не успел: – Не смей меня бросать, Скотт Ричард Хоуинг, – сплетая наши пальцы и прижимаясь щекой к внешней стороне моей ладони, прошептал Митч. – Никогда.       Острый, жаркий, сухой аромат смолистых ветвей слабел, когда мы стали приближаться к воде. Я помню, как медленно опускался в мокроватый овраг, затем спускал туда Митча, придерживая его за руку и талию. Как мы шли по пирсу голыми пятками, а я все не переставал повторять: «Будь осторожен, ладно, тут запросто получить занозу». Как развевались его волосы на ветру, и как громко он вскрикнул и засмеялся, с силой сжав мою руку: «Скотт! Но это же не лодка!» – Нет, не лодка, – ответил я. – Что, черт возьми, ты задумал? – Что-то, что должно тебе понравиться? – спросил я, надеясь, что ему действительно понравится.       Парусник, на котором мы плыли, разрезал морскую гладь, дышащую нам в лица соленым ароматом. Я целовал горячие плечи Митча, оставляя на них свои следы и отметины. Бесконечное недосягаемое лазурное небо, прохладный воздух, трепещущий волосы Митча, и мои пальцы, прокладывающие путь от уха к макушке, пахнущей травяным шампунем. Время, которое так и норовило куда-то сбежать от нас, глупые разговоры ни о чем, дрожащие ресницы под моими губами, мокрая кожа под моими губами, чужие губы под моими губами. Где-то вдали стало темным небо, а облака медленно превратились в тучи. Я сказал, что, возможно, нам стоит подумать о возвращении, но Митч возразил: – Пожалуйста, пусть этот день никогда не заканчивается. – Он звучал так жалостливо, медленно подходя ко мне и опуская руки на мои плечи, я поднял голову, смотря на его надутые губы. И, о, боже мой, каждый раз, когда он смотрел на меня так, когда прижимал к себе, заставляя чувствовать чужое сердцебиение, как свое, я вдруг вздрагивал и ощущал, как влюбляюсь вновь и вновь, и вновь. – Смотри, над нами еще небо светлое, может быть, это будет всего лишь прохладный летний дождик? Пробежит, мы и не заметим. – Или гроза. – Разве ты не хочешь побыть со мной еще немножко? – Но ведь я и не говорил, что нам придется расстаться, – Митч, присев на мои колени, улыбнулся и, обхватив одной рукой за шею, а другой, подняв за подбородок, поцеловал. Я стискивал в руках его футболку, а вместе с тем и поясницу, и чем дольше мы ловили вздохи друг друга, тем сильней я мял ее, вжимая парня в себя. – Прости, – смотря на меня своими почерневшими глазами, сказал он, – иногда я такой невнимательный, – я засмеялся, но мой смех поглотил сухой треск, с которым разрывались раскаты грома вдали. – Ну, вот, я же предупреждал.       Гроза будто подкралась к нам со спины, обрушиваясь на наше маленькое судно холодными волнами, вздымающимися лавинами; накатывая на парусник со всех сторон, и так и норовя перевернуть его вверх тормашками. По коже бил острый ливень, оставляя, казалось, кровоточащие шрамы. В какой-то момент, судно стало относить к скалам, которые раньше казались чем-то недосягаемым; и капитан сообщил, что, скорее всего, нам придется покинуть его раньше, чем спасатели доберутся до нас.       Буйные ветры заходились в крике, сердито рушилось на нас тяжелое небо, налитое свинцом. Вздымались пенные валы, с уханьем падая вниз и разбиваясь о деревянную палубу. В лицо бил яркий свет маяка; и на пляже, где белые ракушки заменили песок, зеленый флажок кто-то сменил на два красных. Оголтелые волны шли на абордаж шлюпки, в которую мы погружались, чтобы перебраться в судно спасателей.       Каждый раз мое сердце замирало и делало кувырок, когда в голове рождалась мысль о том, что эта водная косматая стихия может в щепки разнести лодку, а вместе с ней и нас. И все-таки, в какой-то момент, я вдруг понял, что меня больше ничего не держит, что в уши и нос заливает вода, а само море, как черная дыра, – бесконечно и поглощает, засасывая в свои недра. Я устал, мои ноги и руки болели, но из последних сил я продолжал плыть вперед, сталкиваясь с противостоянием волн. В конечном итоге меня выловили и затащили на палубу спасательного судна, где я лег, дрожа от усталости, которая, по правде говоря, волновала меня в последнюю очередь. – Господи, Скотт! – крикнул Митч, подбегая ко мне, усаживая так, чтобы я опирался спиной о корабельную рубку, и обнимая, утыкаясь носом в шею. – Ты так напугал меня! – послышался всхлип, я положил голову щекой ему на макушку, обнимая в ответ, часто дыша и проводя затем большим пальцем под глазом, так и оставляя там ладонь. – Не плачь.       Гроза не прекращалась, судно качало в разные стороны, а с неба цвета свежего асфальта продолжал лить дождь, но в безопасности и под крышей мы были вдвоем, и я считал, что ничто другое в этот момент не может быть важнее. – Как? – Митч грозно посмотрел на меня, сдвигая брови к переносице. – Я думал, что ты можешь утонуть, Скотт! Что бы сталось со мной, не будь тебя рядом? Ведь я же… – я развернулся к нему так, чтобы мои губы оказались на уровне его уха. – Я знаю. – …я люблю тебя. – И я люблю тебя, котенок, – я мягко поцеловал его в ушко и сплел наши пальцы, улыбаясь и смотря, как на его лице появляются ямочки от ответной улыбки. – Чего ты? – Я просто целый день так волновался, все собирался с мыслями, да еще и твоя мама… – Эй, о чем ты говоришь, я не понимаю? – Я хотел сказать…Посмотри вокруг: мы чуть не погибли, и погода такая мокрая и мерзкая, но внутри моего сердца жар, превращающийся в лихорадку, каждый раз, когда я смотрю на тебя. Я чувствую себя дома, и я чувствую, что никто не в силах сломить меня, когда ты рядом. Возможно, это и на долю не так романтично, как я надеялся, это будет выглядеть, и, возможно, я потерял кольцо, но, Митчи, – я нырнул в карман мокрых насквозь джинсовых шорт, все-таки находя кольцо, доставая его и протягивая на раскрытой ладони парню, – ты выйдешь за меня? – Сердце загнанной птицей билось в груди, ожидая ответа. Я смотрел в расширившиеся в удивлении его глаза, на покрасневший с горбинкой нос, на растрепанные мокрые волосы и, молча, ждал. – Не волнуйся насчет романтики, я запомню этот день на всю свою жизнь, – протягивая мне свою дрожащую руку, прошептал он. Небо озарила вспышка молнии. – Так это «да»? – спросил я. – Сто тысяч раз.       Обычно громкое по ночам стрекотание кузнечиков в тот день перебивала непрекращающаяся гроза; звезды и луна прятались за спинами туч, и если бы не свет фонарей, освещающих улицу, то нам, возможно, пришлось бы на ощупь добираться до дома. Я не выпускал Митча из своих объятий, не переставая покрывать его лицо и шею, как и дождь, поцелуями. Мы были у двери его дома, когда он, откинув мокрую челку с лица, проговорил мне в губы: «Тише, Скотт», – но я не хотел молчать, только не в ту ночь. Я был лишен рассудка, опьяненный моим будущим супругом, и поэтому, когда, развернувшись, впечатал Митча в стену его собственного дома, придерживая за ягодицы и заставляя обнять меня ногами за поясницу, в моей голове не было ни одной мысли против тех действий, что я совершал. Сладко улыбаясь, он целовал меня, запуская длинные пальцы в мои волосы, оттягивая их, тем самым вырывая из моей груди мурлыканье и местами скулеж. – Дева Мария! Что здесь происходит? – дверь справа от нас была приоткрыта, и из нее возмущенно выглядывал мистер Грасси. – Быстро заходите в дом, мальчики! Господи, Митч, мать чуть с ума не сошла! – мы прошли в дом, от прошлой страсти не осталось и следа. На диване в гостиной сидели мои родители, отец держал в руках большую керамическую кружку, а мама нервно заламывала пальцы, периодически издавая хруст каждым из них по очереди. – Митчелл Коби Майкл Грасси, где ты был, черт возьми? – крикнула мама Митча, ее лицо было покрыто красными пятнами, похожими на те, что остаются после долгих рыданий, а затем она обняла его, несмотря на мокрую одежду парня. – Скотт! – возмущенно проговорила уже моя мама, поднимаясь с дивана и подходя ко мне. – Почему ты не брал трубку? Где вы были так долго, мальчики, на улице ужасная погода! Боже, ты только посмотри на себя, весь промок. – Я просто… Мы были на пляже, а затем пошел дождь и… – Что это, дорогой? – кончики пальцев левой руки были зажаты в руке миссис Грасси. Каждый сидящий в этой комнате был обращен сейчас к кольцу на безымянном пальце Митча, я почувствовал, как задыхаюсь. На лицах моих родителей читалось удивление, а затем мистер Грасси просто сказал: – Кажется, это и было причиной того, что вас так долго не было дома, – и все просто закончилось. После, я успел лишь увидеть небольшой кусочек нашей свадьбы, когда стоя перед самым алтарем, держа в руках дрожащие ладони Митча и смотря, как соленые дорожки слез бесстыдно катятся по его прекрасному лицу, он сказал мне свое заветное «да» и святой отец позволил, наконец, соединить нам узы брака.       Когда я открыл глаза, все вернулось на круги своя: все та же пустыня, все та же тупая боль в голове, все тот же сковывающий тело страх. Кисти рук были туго стянуты за спиной веревкой, а сам я лежал на земле рядом с Митчем, лицо которого покрывали царапины и кровоподтеки. Он смотрел на меня такими глазами, какими смотрит умирающая от голода собака, смотрящая на сосиски через витрину бакалейной лавки, но не имеющая сил даже доползти до нее. – Я люблю тебя, пожалуйста, не умирай, – прошептал я. – Заткнулись! – было мне ответом.