Приключения эльфа в Большом Городе

      Утро встретило Никиту чудовищным похмельем и теплым посапыванием на коже — Ниян дрых, как убитый, прямо в полурасстегнутой одежде и в грязных, обляпанных садовой землей сапогах, доверчиво уткнувшись носом в шею обнимавшего его мужчины. Юноша был чудо как хорош со своими густейшими ресницами и рассыпавшимися по подушкам смоляными локонами, и мужчина долго любовался на него — спящего истинного воина. Яни… Любимый. Лысый очень смутно помнил, как посреди ночи протащился на кухню — попить водички, и нашел там пьяного в драбадан эльфа — ушастый маг сидел в обнимку с почти пустой бутылкой настойки и запускал к потолку с ладони полупрозрачных светящихся бабочек. Он и сам был, как бабочка — хрупкий, ранимый, трепещущий. Ник поглядел на остроухое печальное чудо и влюбился окончательно и бесповоротно. Яни его очаровал — мягкой, сдержанной, исполненной достоинства грацией движений, спокойным, не ищущим восхищения взглядом и полнейшим отсутствием понимания собственной неотразимой сексуальности. Дивный красавец улыбался пунцовыми искусанными чувственными губами, вокруг порхали сияющие мотыльки, пахло молодым здоровым телом и свежими травами, и Никита опять не сдержался и поцеловал остроухого. А Ниян — не захотел! Оттолкнув распаленного страстью мужчину, гордый эльф спросил — тихо-тихо:             — У тебя совесть вообще есть, или ты без нее родился? Мне Авли все рассказал. Он, между прочим, так плакал, глупенький наивный дурачок… Сначала ты оттрахал его, теперь заявился ко мне, обтираешься стояком и несешь чушь про пылающее сердце. Исчезни, бездушное чудовище, я не для тебя дышу на этом свете!       И отвернулся. О, одинокий волк был прекрасен даже в отвращении! И Ник рухнул в него, как в пропасть — не размышляя, только чувствуя. Упав на колени, он зарылся пылающим лицом между мускулистых сильных узких бедер иномирянина и целовал, целовал прямо через брюки, вымаливая прощение.       А Эвадо — не простил. Жестокий? Вовсе нет. Понявший суть ласкавшего его мужчины.             — Ты никогда не сможешь полюбить так, как мне грезится, — прошептал остроухий брюнет, с трудом спасая рот от поцелуев.- Ты — не мой. Оставь меня!       А потом, вдруг — рванулся вперед всем телом и спросил с жарким придыханием:             — А ты когда-нибудь был снизу, Ник?       Тонкие изящные горячие пальцы скользнули и проникли под ремень, огладили ягодицы лысого.             — Не был. А хочешь? Я бы взял тебя…       И Никита Паков, безусловный альфа-самец, ни разу даже не мысливший себя в пассивной роли, потек, словно распоследняя обдолбавшаяся экстази шлюха, прогнулся в пояснице, пошире раздвигая ноги и виляя в нетерпении поджарым задом, подчиняясь чужой воле: он жаждал, жаждал этого темноглазого остроухого воина до хрипа, до срывающих горло криков, и ему было абсолютно все равно — сверху, снизу… Только чтобы уже взял!       Одинокий волк подумал и — снизошел: покрыл, как суку. Никита со стоном радости принял в себя остроухое немаленькое возбуждение, поддавал навстречу, выл от наслаждения и кончил, не прикасаясь к себе, лишь от одного проникновения — принадлежать любимому, слушать его задушенные сладкие тоны, ощущать его плоть внутри…       «Ниян! Яни… Милый, родной, Боже! Глубже! Да! Кричи вместе со мной!..»       Так вот что испытывал бедняжка-Мири, подставляя собственное тело Владу! Вот о чем горько плакал в плечо начальства Авли!       «Трахай! Имей меня, как хочешь, я — весь твой, мой Яни!.. Лишь пожелай…»       Потом была спальня, и снова Ниян вел. Безумие. Шлепки яйцами о неюные голые небритые худые ягодицы. Мольбы. Его, Никиты, страстные мольбы, из коленно-локтевой, и ебля: долго, почти без смазки, яростно, до крови и разрывов.       « Еще, Яни! Еще!!!»       Невозможное свершилось — Паков-старший лишился задней девственности. Ниян дважды оттрахал перепившего мужика, не вынимая, и мертво отключился. К любви произошедшее не имело ни малейшего отношения — юноша тоже был жутко пьян, и возбужден подмешанным в настойку корнем секса — фрирром, даже сапог не снял.       Никита смотрел на безмятежно спящего прекрасного юного остроухого воина, вздрагивал от боли в жестко отыметой попе, целовал, едва касаясь — и обмирал от привалившего огроменного, невероятного счастья.       Он влюбился в усмерть.