Посуда бьется к счастью

— Поттер, какая мантикора тебя укусила? Мантикора, говоришь, мать твою? И бровку поднимаешь удивлённо так, мол, что этот малолетний идиот опять устраивает тут ритуальные пляски шотландских горцев! Ага, мантикора. Чёрная такая, носатая. Укусила. Давно уже весь мозг, весь ливер прогрызла, и это не лечится! Бешеная, видно, мантикора попалась! — Успокойся и расскажи, что стряслось. Ты с утра сам не свой сегодня. Поттер! Да прекрати ты истерику! Воды налить тебе? Что ты орёшь, как недорезанный соплохвост? Ах, прекрати истерику, да? Ну конечно, это ты у нас взрослый серьёзный мужчина, зельевар, шпион, профессор, чтоб у тебя в лаборатории все котлы повзрывались! А я? Я кто? Глупый гриффиндорский герой, доставшийся тебе довеском к свободной жизни? Мальчишка для постели, да? Которого можно трахнуть, а потом отставить в сторонку и пойти изобретать очередное гениальное не пойми что. И даже не делиться с ним своими достижениями и неудачами, всё равно ничего не поймёт, идиот потому что! Недоученный победитель Тёмных Лордов, недоразумение лохматое. А кто учил-то? Не ты ли мне всегда это внушал? «Вы идиот, Поттер, и сто сорок баллов с Гриффиндора!» Да? Так? Ах ты… Ненавижу! Ненавижу тебя — это я вслух ору, прямо в глаза твои угольные. Отшатнулся, да? Не ожидал, что ласковый и отзывчивый мальчик твой так тоже умеет? А вот тебе! — Поттер… Гарри… А ну, хватит! Не нукай, не запряг! Гарри! Я теперь Гарри, да? Обычно я Гарри только на оргазменном выдохе, в ухо, горячим шёпотом, в такт с пульсирующим внутри меня твоим членом, вот так «Гааааррии», и я от этого с ума схожу, но сейчас об этом думать не буду, не буду! Потому что мне этого мало, слышишь? Да не слышишь ты меня! Так-то я для тебя Поттер. Поттер, подвинься. Поттер, не сопи в ухо. Поттер, почему твои носки опять раскиданы по всему дому? Поттер, не смей трогать мою любимую чашку! Во-о-от она, любимая чашечка, зелёненькая такая, благодарными змеёнышами обожаемому декану за несправедливо начисленные баллы подаренная. Ты же только из неё кофий по утрам пьёшь. Чёрный, горький, как смола. Какой сам ты, такой и кофе. Да провались она сквозь землю вместе с кофе! А вот на тебе — об стену да вдребезги. Ах жаль, увернулся! Да — я разбил твою любимую чашку. А то, что ты, гад слизеринский, сердце мне разбил — это как? Не считается? Или в твоём мире у героев не бывает сердца? Ты хоть раз, хоть разочек, сказал мне, что любишь? Хоть раз посмотрел ласково, без этой твоей усмешечки постоянной? Хоть раз признался мне, что я тебе нужен — весь, целиком, не только задница моя, которая тебя так заводит, а я, я сам, со всеми моими тараканами? Я — Гарри Поттер. Я же до сих пор по ночам кричу, когда тебя в хижине вижу, кровью истекающего! И себя под Волдемортовской Авадой. И Хог разрушенный, и гору трупов в Большом зале. А ты… ты… Меня словно подхватывает чёрный вихрь злобы и ненависти, подхватывает и тащит, и мне страшно и весело. Хочется бить, царапать до последней чёрточки знакомое бледное лицо, хочется выплёвывать больно ранящие слова, вырвать из себя эту поселившуюся в душе боль… Что со мной? Что я делаю? Куда меня несёт, Северус? — Поттер, ты совсем спятил? Прекрати! — Спятил? Спятил! Ну, давай, ещё идиотом меня назови, ну? И главное не забудь — что я совсем как мой отец — наглый и высокомерный, ты мне шесть лет это твердил! Ну, скажи, я же вижу, что ты это думаешь! И что мозгов у меня меньше, чем у жабы Невилла! И что носки свои я по всему дому раскидываю! И что зря ты со мной связался. Ну, что молчите, профессор? Нашли себе болвана для постели? А чего, хорошо! Всегда тёплая задница под боком, вам же от меня больше ничего не надо. Правильно он мне сказал — профессор не прочь поразвлечься с симпатичными темноволосыми мальчиками. А я-то дурак! Кретин, дебил гриффиндорский! Я же тебе поверил! Я… я же полюбил тебя! — Гарри… — Что — Гарри? Правда глаза колет, Северус? Говорили мне, не связывайся с ним! — Кто говорил? Гарри, да что с тобой? Что на тебя нашло? — он смотрит на меня во все глаза, и в них я замечаю даже что-то похожее на страх. — Какое вам дело, сэр? Вы же уверены, что у меня никаких чувств нет. Поорёт и перестанет. Мне никогда не бывает больно, обидно, горько. Героям не полагается. А тупым героям и подавно. — Чашка-то при чём? — Чашка?! Значит, эта грёбаная посудина для тебя важнее? — обида, как волна, захлестывает меня с головой. — Ненавижу все чашки на свете и тебя вместе с ними! Иди, целуйся теперь со своим дружком белобрысым! Пусть он тебе задницу подставляет, а с меня хватит, понял? Хватит с меня! Сил больше нет, я разворачиваюсь на каблуках и опрометью выскакиваю из дома.