This is PHOENIX'S FLAME!

После репетиции на выходе из школы Тсуну подлавливает Рокудо Наги. Она стоит вся из себя такая хрупкая и беззащитная, но нет никаких сомнений, что за углом ее стерегут верные товарищи по группе. - Здравствуйте, Тсуна-сан, - улыбается она так дружелюбно и заразительно, что Тсуна невольно улыбается ей в ответ. - Мукуро очень занят, но он послал меня спросить кое-что важное... имеет ли значение, что именно из вашего репертуара мы возьмем? - Э? Конечно, нет. На ваш вкус. Мы тоже выбрали то, что нам больше понравилось. - Это хорошо, - Наги некоторое время мнется рядом с Тсуной, как будто не знает, что сказать, а потом смущенно шепчет: - Мой брат в ярости из-за того, что вы позвали Хибари-сана. Он теперь уж точно выложится на полную. - Мы собираемся сделать то же самое, - пожимает плечами Савада. - Ни одной стороне не имеет смысла халтурить. - Я... - нежный девичий голосок дрожит, - я... мне так нравится ваш тембр голоса, Тсуна-сан... я желаю вам удачи! Наги поднимается на цыпочках и целует Тсуну в уголок губ. Он чувствует тепло кожи и слабый травянистый запах духов, и это длится целых, наверное, секунд десять, - ну или ему так кажется. Потом девушка отстраняется, сдавленно извиняясь, и убегает. Савада как-то сразу вспоминает, что это милое создание - все еще вокалистка Kokuyo с мрачным ником Dokuro Chrome, думает, что это все было очень похоже на провокацию, и оборачивается. Интуиция его не обманывает: в пяти метрах за ним мнутся слегка ошалевшие Хару и Найто. - А ты парень не промах, - говорит Лонгчемп. - И давно это у вас? Запретная любовь вокалистов из двух враждующих групп, все дела? В его голосе звучит легкая зависть, и Тсуна спешит оправдаться: - Я с ней разговариваю третий раз в жизни, и не понимаю, зачем ей... - О-о, да это дело такое, - Найто машет рукой. - Девушкам не нужно близкое знакомство, чтобы влюбиться, понимаешь, а? Они любят ушами. Хару тычет его локтем в бок: - Я-то все еще не мужик. Будь вежливее! Тсуна чувствует, к чему дело идет, и очень хочет отмотать время назад. Теперь-то ясно - Мукуро послал сестренку спровоцировать ссору у "иксов". Всем известно, что Хару еще пару лет назад бегала за Тсуной и даже однажды прислала ему любовное письмо. Правда, потом она нашла себе другого парня, а первую привязанность записала в число лучших друзей - но ведь мог же Мукуро понадеяться на женское собственничество? Ведь мог же Мукуро знать о том, что Найто фанатеет с Хром? - Ребята, - говорит Тсуна наконец, - давайте пойдем домой вместе. Найто, ты где живешь? Тот смотрит слегка пустовато и растерянно. - Эй, не молчи! - Ты действительно нравишься Хром? - вдруг выдавливает Лонгчемп, не стесняясь присутствия Хару. - Я пришел к вам, чтобы обратить на себя ее внимание, но ты уже ее закадрил, а, Савада-тян? - Мы же не будем ссориться из-за девчонки? - Будете-будете, - обреченно вздыхает Хару. - Найто, не кипятись. Я Тсуну лет десять знаю, и уж поверь: если я не в курсе, что у него шуры-муры с кем-то из мукурышей... Лонгчемп молча стоит, переводя глаза с Савады на Миуру и обратно. - Ты же точно-точно не собираешься кадрить Хром-тян? - наконец спрашивает он. - Боже мой, да сдалась она мне, - вздыхает Тсуна. - Давайте пойдем домой вместе, действительно. Я по пути все объясню. Они идут под аккомпанимент его собственного голоса. На город опускаются сумерки, и в их смурном свете Тсуна почти не видит лиц собеседников. Но рассказывать это ему не мешает. Он с невероятной легкостью говорит о себе. О том, что ни на что не годен, что неуклюж и ужасно от всего устал, что в гробу он видел все эти "решительные действия", на которые толкает его Реборн. О том, что единственная девушка, которая ему нравится, относится к нему как к мебели. Единственное, о чем он умалчивает - так это то, что в его жизни не было и нет ничего важнее X-HARMONY. Этот ансамбль жрет его силы, время и нервы, но и в ответ одаривает щедро. Сейчас Тсуне уже страшно вспоминать свое одиночество в средней школе. Он ни с кем тогда не общался, кое-как отсиживал уроки в академии и шел домой, заткнув уши плеером. Это потом все изменилось - как будто Реборн случайно принес в затхлое существование своего ученика не только проблемы, но и ослепительно яркий чистый свет солнца. Гокудера со временем стал казаться Тсуне похожим на ураган, раз за разом упорно очищавший потускневшее восприятие от всего наносного; Ямамото походит на ливень, потому что дарит своей улыбкой облегчение - так же, как вода дарит земле жизнь; Рехей за своих всегда стоит горой, и его появление даже в самой безнадежной ситуации похоже на яркий полуденный свет, пробившийся меж густых туч; Ламбо всегда производил впечатление человека буйного, словно гроза - но, как и гроза, через встряску возвращает друзей в норму, что бы ни случилось. Тсуна сам не в курсе, чего ему не хватает в этой схеме - и что может подарить ему будущее, - но почти уже не боится. Впрочем, все это слишком пафосно, чтобы рассказывать. Поведанной в летних сумерках простой и понятной правды и так с головой хватает, чтобы изгнать настороженность из глаз Найто. Реборн верит в силу лидера, способного скрутить хористов в бараний рог вместе и по отдельности. Тсуна тоже научился верить кое во что - но скорее в дружбу, как в то, что способно сплотить крепче тирании. И следует своей вере беспрекословно. Примирение с Найто становится маленькой победой над "мукурышами" - и торжеством духа над неминуемой центробежной силой, угрожающей раскидать мини-состав X-HARMONY по разным углам сразу после баттла. На самом деле, конечно же, все далеко не так радужно. Петь дуэтом с Хибари - сплошное мучение, этот парень не менее требователен, чем Реборн, а выдержать сразу двоих перфекционистов - почти смертельная нагрузка. Тсуна едва-едва добредает до кровати по вечерам и отрубается, едва коснувшись головой подушки. Ему снятся сны, пестрые и абсурдные: там ему приходится бегать по улицам в трусах, там Гокудера швыряется в людей динамитными шашками, а Мукуро и Наги - почти что одно и то же лицо. Иногда это почти что кошмар - Хаято падает, избитый до полусмерти Какимото Чикусой; Ямамото зажимает пальцами рану, нанесенную Джошимой Кеном, и улыбается, хотя сам бледен от кровопотери; там Фуута - почему-то совсем маленький, - плачет и теряет сознание, слыша слова "Ты ни в чем не виновен". А еще там все, кого Тсуна знает, атакуют его, потому что так хочет Рокудо, и даже Хибари там сломлен. Савада не хотел бы жить в том мире, если бы тот существовал. Невыспавшийся, нервный, он носится по академии с нотами и тетрадями в руках. Пытаясь выполнить все задания, сидит на подоконнике в школьном туалете, грызет карандаш и решает задачу по математике. В дни репетиций он выкладывается до предела, поет и играет каждый раз так, как будто завтра умрет - и все равно видит стынущее на дне глаз Хибари разочарование. - Травоядное, ты поешь так, как будто тебе на ногу в электричке наступили и стоят. - И-извините, Хибари-сан. Я буду лучше. Тсуне на самом деле не хватает вокальной постановки - он никогда не занимался этим профессионально, в отличие от Хибари. Зато он старается вложить в исполнение все свои силы и чувства, и, похоже, его усилия не остаются незамеченными. - Завтра приходи в два часа в шестнадцатый класс, - бросает Кея. - Будем репетировать вдвоем. Тсуна захлебывается страхом и восторгом. Первое, что он делает на следующий день, когда приходит в указанное время - спотыкается о провод от пульта и падает прямо на Хибари. На пол заваливаются оба - и целых полминуты лежат, задумчиво пялясь куда-то в пустоту. Потом Тсуна понимает: что-то не так! И видит, что Хибари спит. Да-да, лежит на линолеуме не первой чистоты - и сопит себе в две дырки. С тяжелым вздохом Савада поднимается на ноги и осторожно треплет Кею за плечо. - Просыпайтесь, Хибари-сан. Тот подскакивает, тянется к тонфам, а не обнаружив их - хватает стойку для микрофона и раскручивает ее в руке, как боевой шест. Тсуна потирает ушибленную треножником скулу и орет: - Хибари-сан, это гениально! Кея смотрит на него, как на идиота. - Хибари-сан, сделайте так еще раз! - восклицает Тсуна. Ему уже хорошо, у него уже есть идея, захватывающая его целиком и полностью. Он смотрит на изящно-смертоносные движения, вырывает из рук Кеи стойку и вручает гитару. Инструмент в ладони не раскрутишь - но у этого парня, несомненно, дар. В его руках оружием выглядит даже бутерброд. У Тсуны где-то в затылке зудит от предвкушения, и он, запинаясь, размахивая руками и спотыкаясь о собственные ноги, излагает свою идею. Хибари сначала хмурится, потом приподнимает брови, а потом начинает улыбаться. - Но ты-то пока падаешь на ровном месте, зверек, - говорит он. Савада опять начинает клясться и божиться, что все поправимо, и вообще, дрессировке поддаются существа и поглупее него, Никчемного Тсуны. В ответ Хибари демонически смеется и говорит, что в таком случае действительно устроит "зверьку" адскую дрессировку. У жертвы собственной креативности в горле стынет крик ужаса, потому что в смехе Кеи звучат чьи-то предсмертные хрипы и хруст дробящихся костей. В разгар обсуждения телефон Тсуны взрывается фанфарами "Так говорил Заратустра", и в трубке раздается нежный голос Сасагавы Киоко: - Тсуна-кун, мне звонил этот твой аранжировщик. Он сказал, что закончил работу и вечером вышлет ноты по эмэйлу. Савада прижимает руку к пряжке ремня, пытаясь охладить пылающую кожу, и сползает по стенке. - Тсуна-кун? - Я так тебе благодарен, Киоко-тян, - давит он откуда-то из самой глубины своей грудной клетки. Звучит низко, хрипло и очень по-мужски. Хибари иронично фыркает. - Да не за что, - тянет девушка. - Хотя этот ваш Шамал странный какой-то, ей-богу. А на выступление позовешь? Братец говорил, у вас будет нечто грандиозное. Губы Тсуны растягиваются в неконтролируемой коварной ухмылке. - Почему бы и нет? Если ты не боишься того, что я опять расчехлил гитару... - Ой, серьезно? Тогда точно приду. Хару говорит, ты в последнюю пару месяцев стал намного лучше петь. - Э-э... ну, за это спасибо моему на... - Тсуна запинается на полуслове, вспоминая, что Хибари стоит рядом, и едва-едва договаривает, - напарнику. Не знаю, сколько бы еще я плевал на совершенствование вокала, если бы не он. - Я тебя еще и плясать научу, мелкий ты зверек, - тянут откуда-то слева. - Это была твоя идея. Будешь жаловаться... - Ты меня загрызешь? - ржет Тсуна и говорит уже в трубку: - Прости, Киоко-тян, у нас тут репетиция. Поговорим как-нибудь в другой раз? - Конечно. У нас все равно уже уроки начинаются, - Сасагава смеется, будто колокольчики звенят. - Ну, удачи тебе. - Спасибо. Тебе то... - в трубке раздаются гудки, и Тсуна окончательно сползает на пол. - Ты горишь, зверек, - говорит Хибари. - Мне нажать на кнопку пожарной сигнализации, или ты остынешь сам и начнешь работать? - О-о, да... - тянет Савада, опять извлекая звук откуда-то черт знает откуда, так, что ребра вибрируют. - Вот пел бы ты так, - у Кеи получается почти мечтательно. - А то верещишь, как ошпаренный пес, слушать противно. Тебе твой репетитор вообще говорил о резонаторах? - Я все равно не запоминал... А-ай! Тонфами-то за что?! - Завтра. Расскажешь мне о резонаторах и диафрагме. Наизусть. Улыбка Хибари выглядит острой, как скальпель. - Иначе загрызу до смерти.