Хочешь наказать - получи расплату!

*** - Белтиет, ещё похлёбка осталась, поешь? Белт сидел, привалившись к колесу фургона, и бездумно смотрел в дерево, под которым привязаны Полоска и Ромашка. События последних двух дней не прошли даром никому. Несомненно, самую первую помощь стоило оказать Хиллу – психика детей, насколько бы гибкой ни была, всё-таки хрупка, и Геруд, аккуратно влезая в сознание мальчика, осторожно подчищал там часть воспоминаний. Теперь только поспать ребёнку, и всё обойдётся. Перед Советом, скорее всего, придётся ответить, ведь Герудиет лекарской лицензии не имеет, и стёртые воспоминания всегда заставляют задуматься – а не убрал ли врачеватель какие улики против себя? И сжать видения прошлого в комочек, закрыв другими мыслями, не получится, мляд-то возьми, всегда у таких воспоминаний есть тонкая связь с внешней памятью, и всплыть могут в любой момент сорванным разумом, душевной болезнью… Геруд вздыхал и снова углублялся в тонкие слои образов, звуков, намёков, отражений и ассоциаций. Лишнего бы не удалить. - Белт, - Марусет несильно стиснул плечо в беличьем мехе, - доешь похлёбку. И не выливать зря, и тебе польза. Белтиет медленно перевёл взгляд на веснушчатую руку и смотрел, смотрел на неё, словно впервые видел человеческую длань. - Да. Сейчас, - очнувшись, сказал он, отведя взор на Ромашку, мирно хрупающую чем-то из мешка, одетого ей на морду. Всё как обычно – лошадка невозмутимо ест, снег переливается под солнцем, где-то препираются воробыхи… словно ничего не случилось, солнце сегодня встало и будет сиять и завтра. Большей частью молчали. Хиллиет отсыпался после колдовских манипуляций, а больше нарушать тишину было и некому. - Белт… - маг, умотавшийся вконец, работая с несвойственным ему видом магии, присел у костра. – Какие у тебя планы на будущее? Белтиет, мимодумно баюкавший в руках кружку с взваром из голучерчи, не отрывая глаз от язычков пламени, повернул голову к говорившему и пожал плечом. Ему было всё равно. - С твоим голосом тебя любой храм возьмёт, но я бы тебе предложил один. Он далеко от столицы и не особо знаменит… и тебе придётся дать слово хранить себя лет пять. Но после тебе дадут и дом, и приданое. И разрешат приискать супруга. Белка потряс головой, словно разметая непонятные слова. - Что дадут? - Дом и приданое, – терпеливо повторил Герудиет. - А что это? - Приданое – это деньги такие. Вроде как благодарность от храма. Не плата, сам понимаешь, храмы никому не платят, а что-то вроде помощи тому, кто отдавал себя Небу. Ну, а пока поёшь, тут и объяснять нечего, и кормить будут, и одевать. По праздникам и денег подкинут, чтоб себе вязанье прикупил какое или книжку там. Подумай. Да тут и думать нечего, хотел было сказать Белтиет. Такое предложение! Ведь и правда – куда ему податься? Ни родственников, ни клана, ни мужчины… Но тут он вспомнил. И опустил голову. - Я не могу. Маг с досадой произнёс: - Ты всерьёз думаешь, что сможешь жить один? Неженатый, несовершеннолетний? За тобой ни семьи, ни общины. Лёгкая добыча. Любой обидит, и кто заступится? Суды далеко, да и они тебя тут же в какую-нибудь общину засунут. А сможешь прижиться или нет – вопрос. Всё равно придётся защиты у храма искать. Или хочешь к театру прибиться? Белт, театр – это тоже община, не факт, что тебя возьмут. - Не в этом дело, - Белт с тяжёлым сердцем признался, - я… нечист. - Ты-то? – Геруд смотрел с недоверчивой усмешкой. – А то я тебя не знаю! Воспитание твоё мне известно, и что ты там себе напридумывал? - Я не придумываю. Меня… я… Треск сломанных о колено сучьев заставил вздрогнуть обоих. Марусет серьёзно смотрел в лицо Белки, и тот, заполыхав ушами, медленно опустил голову, пряча покрасневшие щёки за кружкой. Подкинув хвороста в огонь, Марус присел на корточки и поворошил палкой костёр. - Переспал он с кем-то, - отстранённо сказал рыжий, - да и сбежал из дому от позора. Синяк на скуле, помнишь, убирал? Родитель, небось, постарался. А поцелуй и посейчас на шее горит. - Так? – несказанно удивленный маг повернулся к Белке. Где именно был засос – Белтиет не помнил, а сам след от жадных маркизовых губ и не чувствовал. Но схватился за горло, пытаясь прикрыться. И опустил руку. Чего уж теперь. - Я не хотел. - Надругались? – тут же понимающе спросил Геруд. - Лекарь сказал, что нет. Я не помню. - Опоили чем? – подошедший к ним Затриет накинул мужу на плечи тёплую шаль. - Не знаю… Маг, раздумывая, пожевал губу. Нахмурился, поразмышлял. - Рассказывай. Подумаем, что можно сделать. *** - Энри, глянь, - Дьюк вывалил перед маркизом пучок разнотравья, надёрганного со всей поляны, - что тут что? Кто бы мог подумать, при каких обстоятельствах маркизу пригодится травоведение, которое ему преподавал молодой наложник его отца! Дан, честь ему и хвала, с отличием закончивший обучение, сумел-таки заинтересовать своим увлечением пасынка. - Колючеголовник всплывающий, - вытащив из общей кучи, помял Энриет колкий шарик, - съедобный, можно семена в кашу добавлять. Вроде вкусно. - Давайте его сюда! – Беруто, укутанный в вязаную накидку, найденную в одном из мешков, следил за небольшим котелком, в котором сердито булькало непонятное варево. На голове, натянутый по самые уши, у Бера красовался берет Дьюка, а из-под него с темных волос капала вода. Тут же рядом, на шесте пристроенном у огня, весело размахивая рукавами, висели две мокрые рубахи. Почти высохшие боларды, штанины которых непринуждённо перебирал ветер, изображая кокетливую походку, были переброшены через переплетённые ветки двух чахлых берёзок у края поляны, а на её противоположном краю на двух сросшихся корнями елях висели худд и пелиссон. - Надо другой сорвать, в этом снопе я двуцветную паттому и раселлон пушистый вижу, а у них сок ядовитый. - Сейчас нарву! – Беруто подскочил и вновь был усажен на место крепкой рукой Дьюка. - Сиди себе, сушись, утопленник. Голым по поляне носиться будешь? «Утопленник» обиженно надулся. Виноват он, что ли, если посреди твёрдого островка, окружённого топью, притаилась эта млядова мочажина? - Там трава была зеленее и выше! – пробурчал Бер. - Скачешь, не разбирая дороги, под ноги не смотришь, а теперь ещё вяньгаешь что-то, - Энри перебирал стебельки и листья, вспоминая, как синий худд скрылся под водой и как перепуганный Дьюк, шаря в жиже из которой торчала высокая и яркая зелень, вытаскивал за чёрные волосы провалившегося в коварное «окно» Беруто. Сам Энриет сразу не понял, что случилось, и даже глаза протер - вот только что был Бер и нету Бера! - настолько мгновенно ушёл с головой в трясину вертлявый попрыгун. - Это правило на суше работает, - спокойно пояснил Дьюк, - на болотах всё наоборот. Аррох с сомнением глянул на небольшой костерок – вряд ли такой согреет толком, а этот егоза под накидкой в одной набедренной повязке сидит. Дьюк стянул с плеч пелиссон, набросил на друга и стал разуваться. - Поверхность болот вообще очень обманчива. Влажное место запросто может покоиться на твердом грунте, а может случиться так, что кажется поверхность прочной – а под ней сплавина, - добавил Энри. - Сам знаю, - огрызнулся Беруто. Достали эти двое своими поучениями, ей-же-ей! Рассказывают сейчас то, что ему и так известно. Да не стал бы он быстрым шагом по этой поляне разгуливать, подвела его небольшая каменная фигурка в её центре. Кто и когда установил здесь скромное изваяние Ариены – богини всех Вод, мляд его знает, но как-то так показалось, что тут безопасно, раз до них на этом месте уже кто-то был. Может быть, Бер и почуял бы неладное, будь её лик изображён в виде старухи – злобной, негодующей, связанной с наводнениями и грозами, или была б сделана в её детской ипостаси, именуемой Ейи, символизирующей лёгкий дождь и лужи. А тут красиво высеченные ручьи, стекающие с каменной головы как волосы, принадлежали молодой женщине. Ну не показалось это предупреждением, чего привязались? Спасибо, ещё Рену нотаций не читает. Забрался в такасу и целый день там чем-то то шуршит, то чавкает. Седому стервецу было не до назиданий. Дел было невпроворот. Сначала – отвертеться от работы. Виртуозно стеная и баюкая «боляшшие» руки, прощелыга устроился на такасе, рядом с полумёртвым Даном. Бдительно отслеживал взгляды в сторону волокуши - чуть только замечая их, тут же подносил к разбитому рту герцогского наложника пустую поясную фляжку, изображая смачивание губ. Затем, хватаясь за сердце (периодически путая, с какой стороны оно находится), старый проходимец укладывался на спину, чтоб незаметно ощупывать мешки. Канеш, труд-ан кропотливой. В кажинной торбе навалено-та, набросано! Поди пойми чаво лежить. Туточки и вервь кака-то, аркан, што ле? И балистер-самострел… тьфу ты, оружиева сума-то, рейтерова. Не надобно. А здеся у нас… клубеньки татуфы, кажись, ну-кася, принюхаемся. Мёдовый запашок, агась. Значицца, едовый мешок-то, припрятать, мало ль на сколь тут, пишщи, поди, надолго не хватит… - Ты что там шаришься, шельма? – Ренулет вздрогнул. Вот прыткая молодь, уже всю поляну обскакала! - Я ж того, энтого… - забормотал седой ловкач, вытаскивая руки из-под мешочного завала, и умело затряс головой, прикидываясь немощным. - Иди отхожее место копай! – Дьюк, совершенно бесчувственный к таким спектаклям, впихнул в пухлые ладони походную лопатку и лёгким тычком шусса придал ускорение тяжёлому заду. Рену мастерски увернулся от пинка, артистично запинаясь и хромая на обе ноги враз, поковылял к краю поляны, где с душераздирающим вздохом стал легонько колупать землю (а его спина стала воплощением укоризны). - И пока яму не сделаешь, на поесть не надейся! – рявкнул молодой барон. Спина на мгновение замерла, а потом зашевелилась чуть активнее. - Зачем ты с ним так? Старик всё-таки, – Беруто придвинул к огню стройные ноги в тёплых носочках и пошевелил пальцами. Носки Дьюковы малость великоваты, но уютные донельзя. Голым коленкам было немного прохладно, и Бер старательно укутывал их полами плаща. - А с этим пролазой по-другому никак, - Дьюк сноровисто помогал Энри обустраивать шатёр и поглядывал на симпатичные колени, которые время от времени открывал пелиссон, раскрывавшийся от порывов ветра. – Ты же сам сейчас видал, как он по мешкам лазил. Хорошо хоть зачаровать успели… Замолчали. Незаданные вопросы повисли в воздухе. Сколько выживших рейтеров, где они, что с ними сейчас? Чернозверь, гнавшийся за их такасой, разрушил единственную дорогу, ведущую к безопасному островку. Уже светает, отголоски боя затихли задолго до того, как они растянули шатёр и обошли кругом поляну. Последняя зелёная вспышка была особенно мощной. Что это было – неясно, но и без того понятно, что такой магический всплеск не сулил ничего хорошего. А вот с делянкой им повезло. Она являлась центральной частью верхового болота, этакой шапкой, возвышающейся над топью. Окрайки болота, природный ров, самая опасная часть трясины, надёжно защищала от… Беруто вгляделся в неясную колеблющуюся в рассветном тумане тень и уронил в котелок ложку. - Энри… - хриплым шёпотом сказал Бер. И осипше крикнул, хватаясь за валявшийся у огня пояс с изящным и лёгким мечом. – Энриет, сюда! У самого края островка стоял чернозверь. *** В раннем детстве, ещё до того, как отец отвёл его в первый раз в храм, где малышей обучали чтению и письму, Белт очень любил листать старинную толстую книжку со сказками. Картинок в ней было больше, чем слов, и можно было притвориться, что умеешь читать, водя пальцем по шершавым строчкам, произнося наизусть заученные фразы. На толстых страницах, раскрашенных выцветшими красками, крупные буквы складывались в истории. Истории повторялись в рисунках – был там и Глупый неньо, что прячась на дубу от жениха, выдал себя возмущённым криком «я не дурачина!», и Доблестный барон, защитивший Сиротку, а потом на нём женившийся… была там и старая повесть про Ослушавшегося Наложника. Юноша сбежал от мужа, попадал в разные беды, вернулся к супругу с чужим дитятею и после был прощён. «А кто простит меня?» - сглатывая слёзы отчаяния, думал Белтиет. Час назад Геруд, внимательно считывающий малейшие мазки магии в ореоле жизненной силы, как-то переменился в лице и, отведя глаза, неловко сказал, что теперь-то, конечно, ни в один Храм попасть не удастся. Белтиет только вздохнул. Почему-то надежды на это у него и так не было. Но следующие слова повергли Белку в ступор и недоумение. Ребёнок. Сначала даже не поверилось. Да ну, ерунда какая. Конечно, Белт из деревни, и откуда телята и жеребята берутся, он знал. Россказни про то, как младенцев в кустиках татуфы находят, только у городских проходят. Но не ощущал он себя… не девственником. Да, саднило в том месте и то, что его взяли, достоверно подтвердил лекарь, только ведь неньо после первой брачной ночи меняются – так взрослые всегда говорили! Неньо хотят вот этого самого, становятся ненасытными, потому и ложатся под каждого, потому и малышей у них забирают, чтоб пример деткам не подавали. Это абсолютно правильно – держи себя до свадьбы, а после муж ублажит, так богини заповедали. Белт свято верил в это, взрослые врать не станут! Да ведь при всём при этом Белтиет остался прежним, как так? Нет желания возлечь ни с одним мужчиной, нет чувства потери невинности, он не прозрел тайн брачного ложа, что же здесь неправильно? Паренёк поёрзал. Даже тянущее неприятное ощущение почти прошло, оставалась иллюзия, что всё это неправда и не было ни записки, ни пощёчины отца, и что он вообще здесь делает? Белт обвёл глазами стоянку, словно сейчас только увидел снег, разрисованных лошадей и костёр. Надо вернуться домой, и всё станет как прежде – только прощения у отца попросить! Он добрый, он поймёт, и брат заступится! Даже просияв от этой простой мысли, Белтиет встал… и понял, понял то, что никак не хотело принять сердце. Он остался один. Нет больше никого. И ничего нет. Только вот этот снег, деревья и чужие люди рядом. Геруд обеспокоенно глядел на парнишку, резко поднявшегося, словно принявшего решение. Что в голове у этого неньо творится? Собрался куда? Костёр трещал тихонько, Хилл дремал, положив голову на колени Марусету, Затриет пересчитывал запасы в фургоне. Уж не задумал ли себя порешить? Маг встревожено приподнялся. - Они умерли? – спросил Белка, словно слова что-то могли изменить, словно ответ мог быть иным. Герудиет только кивнул утвердительно. Вон оно как. Дошло, значит. Белтиет прижал ладонь к животу. Значит, вот она правда. В нём растёт крохотный деточка. А он в пустоте – нет рядом родных, нет поддержки, нет их любви… - Что же я буду делать? – сказал Белт с нарастающим ужасом. - Для начала – поешь, - негромко отозвался Затри, - тебе голодать никак нельзя теперь. - Отнимут… - прошептал беременный чуть слышно. Отнимут. Ещё младенец был крошечной точкой, не чувствовалось ни биения сердца, ни тошноты, но уже он был кем-то тем, кого он будет держать в руках – тяжёленького, беспомощного. Белка словно прошёл со своим сыном все стадии горя, отверженности, одиночества – святая Хиллора, на что же он обрекает дитя?! - Я не отдам! – испуганно переводя взгляд с одного лица на другое, выпалил он. – Я не отдам ребёнка! О том, что беременность можно прервать, а травы для этого знал каждый в деревне – ему и в голову не пришло. Ведь детка живой! Живой, беззащитный, его нельзя губить! - Да ты сядь, - рассудительно сказал Марусет, - ведь тут как посмотреть надо, подумай. У него ведь и второй папаша имеется. А у папаши свой отец. И небедный. Жив ли герцог – тут ненько надвое сказал, но имущество навряд куда денется. Дом у Ильрисета Дейрехского громаднейший в столице, да добро внутри, да денег немеряно. Если герцог Ильрисет и того, то узнают о том нескоро. И в казну не сразу отойдёт. Можно ко двору прийти. Чей младенчик сказать, а там глядишь, по записке ведь написано, что согласен наложником был тебя взять маркиз-то. Вот и кусок наследства обломится! – торжествующе закончил Марус. Геруд только кивал на эту тираду. Про то, что обещание жениться было написано нетвёрдо, дескать «может и возьму», он предпочёл не напоминать. Будет день, и будет пища.