Глава 4. Свет
27 марта 2017 г., 13:08
Солнечное июльское утро совершенно не способствовало улучшению настроения Рона. С каждым днём поникший парень всё больше погружался в себя, пытаясь свыкнуться с новой реальностью. Гермионы с ними больше не было. Возможно, не будет уже никогда.
Нет, нельзя было так думать. Нельзя сдаваться и терять надежду. Они всё ещё могли найти настоящего виновника и оправдать подругу. Даже если Люциус и Драко были уже в тюрьме, оставалась ещё Нарцисса. Наверняка она что-то знала. Должна была.
— Малфои могли подставить Гермиону, надеясь освободить Люциуса, — говорил он, машинально засовывая в рот ложку овсяной каши. Гарри и Джинни сидели вместе с ним за завтраком, в очередной раз пробегаясь по фактам и строя предположения. Это теперь было частью их распорядка дня.
— Но у них ничего не вышло, — вторил Гарри, откусывая кусок тоста с джемом. — Они не рассчитали, что судьи не захотят отпускать Пожирателя Смерти.
— Но они же всё так не оставят. Наверняка у Нарциссы есть какой-то план.
— Должен быть, не зря же Джордж видел её направляющейся к той женщине, — согласилась Джинни.
— Значит, нам нужно проследить за ней, — оживился Рон, радуясь появлению хоть какого-то плана. — Мне надоело сидеть без дела и ждать, пока Гермиона сама выйдет из Азкабана.
— Я не могу, я целый день в Министерстве… — начал Гарри, хмурясь.
— Ну, а я на что?!
— Это хорошая идея, — проговорила Джинни. — Только осторожнее, кто знает, на что она способна.
— Она ещё не знает, на что способен я, — бойко ответил Уизли, с сосредоточенным видом пережёвывая кашу.
С тех пор, как и было условлено, Рон начал слежку за миссис Малфой. Используя шпионские принадлежности из магазина брата, он устроился у мэнора и проводил там сутки напролёт, вслушиваясь в звуки жизни особняка. Рон должен был признать, что та была невероятно скучной. Нарцисса практически ни с кем не разговаривала, только отдавала редкие приказы домовым эльфам и периодически причитала, не сумев сдержать отчаяния. Она никуда не выходила и лишь иногда связывалась по камину с адвокатом, который устало, раз за разом, повторял ей, что они ничего не смогут сделать — все улики были против её сына, а следов зелья, наличие которого предполагал Драко, не было ни малейших.
С Люциусом дела обстояли чуть лучше. Отсутствие прямых улик сводило его приговор только к предвзятому отношению самого Министерства, и хорошие связи с правильными людьми могли бы решить проблему, но адвокат предупреждал миссис Малфой, что подобное общение может стоить свободы и ей, а этим женщина никак не могла рисковать. Немногочисленные влиятельные друзья, оставшиеся у семьи, не желали подставлять себя, ходатайствуя за преступника, так как любое упоминание о снятии обвинений с Люциуса Малфоя воспринималось в Министерстве как святотатство.
***
На следующую ночь после разговора с Драко Гермионе впервые не приснился кошмар о том, как Малфой убивает Гарри и Рона. Грейнджер всё ещё не верила словам соседа, но подсознание, как и сказал Драко, удержало мысль, позволяя Гермионе спать спокойнее. Она понимала, что никогда полностью не сможет поверить ему, пока не получит достоверного подтверждения или опровержения, ведь надежда была чужда Азкабану, как тёплое солнце чуждо холодной зиме. Однако даже мысль о том, что рядом с ней не находился убийца, позволяла дышать легче. Не убийца её друзей, не монстр, а просто подлый, надменный, трусоватый однокурсник, которого она знала с одиннадцати лет. Драко сильно изменился за прошлые два года. Задание, возложенное на него Волдемортом, и статус Пожирателя Смерти оказали сильнейшее давление, буквально выжимая из юноши истину. Мог ли он убить своего директора, спасая собственную жизнь? Мог ли быть верным слугой Тёмного Лорда? И каждый раз, возвращаясь к событиям годичной давности, Гермиона вспоминала слова Гарри о том, что Малфой начал опускать палочку. Он бы не убил Дамблдора. Не смог бы. Так с чего она взяла, что смог убить её друзей? Зачем? Какой был смысл в уничтожении уже даже не врага, а простого раздражающего неприятеля? После войны? Что бы получил он, кроме Азкабана? Отмщение за падение Тёмного Лорда? Но не он ли сам со своей семьёй покинул того во время последней битвы? Нет, Малфои не могли быть его верными последователями, они сами, скорее, пали бы жертвами. Что и случилось. Гермиона резко раскрыла глаза, садясь на кровати. Малфой-старший и его сын оба оказались в тюрьме, и лишь Нарцисса была оставлена на свободе переживать свою беспомощность в тщетных попытках освободить любимых мужчин. Он наказал всех. Вот только кто — он? Сосед хлюпнул носом и закашлял, бурча себе под нос что-то спросонья. Он поднялся с кровати, ощущая противное головокружение от болезни, и подбрел к окну. Ветер завывал, ударяясь о решётку, грозовые облака привычно застилали небо, а море бушевало, пытаясь утопить ненавистный остров. — Я вспомнила одно зелье, о котором читала в книге, посвященной тёмной магии, — заговорила Гермиона, и Драко тут же захотелось съязвить, спросив, с чего бы такая правильная девочка заинтересовалась подобной литературой, но любопытство не позволило ему перебить соседку. — «Форерум кристаллика» — раствор чистой ярости. Оно жутко сложное в изготовлении и очень опасное. Подлей его кому-нибудь в чай, и ты точно окажешься в Азкабане. — Ага, только сначала в Азкабане окажется тот, кому ты его подольёшь, — саркастично заметил Малфой. Он пропустил руку через отрастающие волосы, и пряди упали на глаза. Хотелось бы ему взглянуть на себя в зеркало. Зрелище, должно быть, жалкое: зелёное исхудавшее лицо с кругами под глазами, грязные волосы, загнанный взгляд. Хорошо, что не было зеркала. — Судя по твоему рассказу, на тебе могли использовать именно его. Если, конечно, это было зелье. — Да нет, я сам вдруг решил, что мне слишком скучно дома. Каким дураком, ты думаешь, я являюсь, чтобы напасть на противника в его собственном доме средь бела дня при куче свидетелей? Я слизеринец, а не гриффиндорец, — бросил с отвращением Драко, и Гермиона скривилась от его последнего комментария, задаваясь вопросом, чего ещё она могла ожидать от Малфоя. То, что его семья в последнюю минуту покинула сторону Волдеморта, вовсе не делало его достойным человеком. Рядом с ней по-прежнему был высокомерный кретин, считающий остальных людей грязью под его ногами. — Но если он мстит тем, кто виновен в падении Волдеморта, почему нападения прекратились? — С чего ты вообще взяла, что они прекратились? — Мы бы узнали. Новости путешествуют по Азкабану со скоростью сов в погоне за крысой. — Да? И кто доложил тебе о драгоценных Уизли? Кажется, это был я. Что-то сломалась своя почта. — Но никто же не умер, — замялась Гермиона. — А, так теперь ты мне веришь?! И собеседница вдруг осознала, что он был прав. Каждую новость тут обсасывали, как голодная собака — косточку. Заключённые перекрикивались друг с другом, беседовали на прогулках, радуясь очередному происшествию. До ушей доходило далеко не всё, но история убийства Кэрроу, обросшая кучей слухов, долго перекатывалась по тюрьме от камеры к камере. Где-то далеко, а возможно, и в самом начале, затесалось имя виновника, потому на прогулке Гермиону сразу не убили, но сам факт зверского истребления пересказывался как интереснейшая сказка. Многие заключённые, бывшие когда-то соратниками Волдеморта, ликовали, кто-то же лишь сухо комментировал, не интересуясь событиями снаружи. Настроение, однако, всё равно оставалось тоскливым. Даже если Гермиона верила Малфою, что-то внутри мешало ей зацепиться за эту мысль, заставляя ту постоянно ускользать. Всё это место было пропитано болью, и даже крупица радости не выживала. — Допустим, они пока прекратились. Но с чего ты взяла, что следующих не будет? Наш мистер Икс запихнул в Азкабан отца, меня и оставил горевать мою мать. Потом взялся за тебя. Выбор нас в качестве жертв понятен — мы предали Волдеморта, ваша же компания вообще просится под «Аваду». А по пути он ещё прибил несколько отказавшихся помочь волшебников. Ловко. — Ты хочешь сказать, что теперь он возьмётся за Рона и Гарри? — Ну, Поттера я бы не трогал. Если уж сам Тёмный Лорд не смог с ним справиться — зачем лезть его последователю? Лучше оставить его ни с чем, доживать свою никчемную жизнь в одиночестве и раскаянии. Одну подругу уже отняли. Осталось избавить Поттера от представителей великолепного в своем убожестве семейства Уизли. — Но разве ты уже не напал на них? — начиная злиться, спросила Грейнджер. Тон Малфоя, его оскорбительные слова и едва уловимое восхищение преступником, заставляло всё внутри Гермионы ёжиться от отвращения и презрения. — Но план всё равно не сработал. Они ещё живы. Думаю, это ненадолго, — откидываясь на кровать и подкладывая руку под голову, почти довольно проговорил сосед. — Какая же ты свинья! — выпалила Гермиона, вскакивая с кровати. Она подлетела к разделяющей камеры стене и застыла перед ней, не зная, что делать. Был бы перед ней Малфой, она бы, не задумываясь, ударила его. Но бить стену себе дороже. — Но до тебя мне все равно далеко, — расплылся в приторной улыбке Драко. — Убить двух волшебников, а ещё так хладнокровно! Мне казалось, твой стиль больше с криками и слезами, но ты меня удивила. Тот лёд в глазах тебя почти красил. Со всей силы сжав кулаки так, что ногти до крови впились в ладони, Гермиона отчаянно пыталась сдержать душившие её слезы. Она была под «Империусом», это была не её вина, но всё равно Грейнджер стала убийцей, и понимание этого будет преследовать её всю жизнь. Кроме того, мысль о том, что Гарри и Рон в опасности, острой занозой впилась в разум заключенной. От бессилия хотелось кричать, и душу разрывало изнутри от того, что предсказания Малфоя могли сбыться. Ночью её ждали новые кошмары.***
Невилл сидел в теплице уже три часа. По локти в земле, он возился с новым растением, привезённым им из Португалии пару дней назад. Бабушкина троюродная сестра великодушно пригласила их погостить, и любитель травологии был счастлив открыть для себя флору теплой страны. Что-то, что звучало примерно как «Фоляжи борболета», теперь привыкало к новому грунту, довольно подрагивая листьями, напоминающими крылья бабочки. С улыбкой осмотрев результаты своей работы, Невилл поднялся и прошел проведать свою любимую Мимбулус мимблетонию. Уже довольно большое растение еле заметно пульсировало, подавая признаки жизни. — Невилл, обед! — звонко крикнула уже во второй раз бабушка, и парень быстро отряхнулся, снял передник и направился в дом. Вытерев ноги о коврик, он прошел в кухню, на что тут же получил возмущенный возглас Августы. — Руки мыть! Ну-ка! Увернувшись от подзатыльника, Невилл послушно вымыл руки и сел за стол, на котором уже стоял остывающий суп. Любимое блюдо внука, приготовленное специально для него, издавало потрясающий аромат, и Невилл в очередной раз спросил у бабушки, точно ли она не хочет присоединиться, но старуха упрямо сидела на диете уже шесть лет и не собиралась нарушать её ради жирного, хоть и вкусного, блюда. — Спасибо, что приготовила его, — проговорил Невилл, откусывая кусок хлеба и дуя на суп. — Ну, иногда можно, — улыбнулась бабушка. — Тем более, когда ты скоро снова уедешь. Августа грустно похлопала внука по плечу и с любовью осмотрела его. За последние несколько лет он потерял в весе достаточно, чтобы она уже не напоминала ему о важности правильного питания. К тому же, мальчик был уже совсем взрослым. Теперь он будет сам принимать решения, и Августе оставалось надеяться, что его жизнь будет интересной и безопасной. С детства увлекающийся травологией, Невилл устроился помощником известного учёного, потомка самой Филлиды Споры, написавший «Тысячу магических растений и грибов». Августа хорошо помнила этот учебник, по которому учились все студенты Хогварта с пятнадцатого века. Доев суп, Невилл снова выскочил в теплицу, в которой проводил больше времени, чем в собственной комнате, а его бабушка наколдовала мытье посуды и уселась вязать, слушая новости. Прошло ещё не больше часа, когда Невилл вдруг ввалился в дом, тряся головой и бормоча что-то невнятное. Оставляя за собой грязные следы, он обошел пару раз кухню и начал рыться в шкафчиках, выбрасывая оттуда неподходящие баночки прямо на пол. — Невилл! — воскликнула перепуганная бабушка. — Сынок, что с тобой? Но внук не ответил. Он только повторял «Зелёный ворон» снова и снова, будто в бреду. В тот же день Лонгботтома доставили в больницу Святого Мунго. Растерянные доктора много часов бились, пытаясь понять причину возникновения странного поведения Невилла, но в итоге пришли лишь к одному заключению — пациент, несомненно, был безумен.***
Одним из худших чувств в Азкабане было ожидание неизбежного. Смотрящая на коридор камера Гермионы давала узнице отличный обзор за этаж. Другие камеры она видеть не могла, зато прекрасно успевала рассмотреть направляющегося к ней дементора. О том, что сейчас станет до желания умереть плохо, заключённая узнавала заранее. Раскрыв от ужаса глаза, чувствуя, как холодеют воздух и тело, она наблюдала за парящим в воздухе монстром, облаченным в чёрную грязную мантию. Неспешно он приближался к ней, иногда неся еду, иногда просто патрулируя помещение, и она отползала к дальней стене и вжималась в неё, стараясь стать невидимой. Серые, покрытые струпьями руки открывали засов, просовывая поднос, и слизь стекала по решётке, заставляя морщиться в ужасе. Потом, если везло, дементор уходил, а если нет, задерживался чуть подольше — полакомиться робкими росточками надежды, упрямо возникающими в сердце заключённой. Каждый раз, когда к ней приближалась чёрная тень, Гермиона забывала о том, ради чего стоило жить. Её разум отчаянно выпихивал радостные воспоминания, заполняя всё вокруг несчастьем и болью. Грейнджер снова и снова переживала два «Круциатуса», прощание с родителями, смерти Добби, Дамблдора, Фреда, Люпина и Тонкс, вспоминала об опасениях за жизни Рона и Гарри. Воображение в подробных деталях рисовало их окровавленные тела и остывшие взгляды, позволяя крикам звенеть в ушах. В очередной раз отползая от стены на дрожащих ногах, Грейнджер всхлипнула и принялась за обед, когда Малфой за стеной раздраженно вздохнул. — Может, уже попробуешь применить окклюменцию, или ты наслаждаешься ощущением безнадеги? — Ты думаешь, если бы я знала как, я позволила бы им копаться в моей голове? — парировала, повышая голос, Гермиона. Высокомерие Малфоя выводило её настолько, что Грейнджер переставала контролировать себя. — То есть, вы с Потти и Висли целый год пробродили по лесам, пытаясь уничтожить Тёмного Лорда, а никто так и не обучил вас простейшей защите? — словно сказанное соседкой было невидалью, спросил Драко. — Гарри тренировался с профессором Снейпом на пятом курсе, но так ничему и не научился. — Ха, всегда знал, что Поттер не отличался наличием разума, — усмехнулся Малфой. — Вероятно, всё было бы иначе, если бы Снейп действительно хотел его обучить. — Да брось, Грейнджер, скорее всего, ему просто не дано, — довольно подытожил Драко. — Ну, думаю, парню, в семнадцать лет владеющему телесным патронусом и уничтожившему худшего тёмного волшебника, это позволительно, — съязвила Гермиона, намекая на зависть противника. Она знала, что Малфою всегда не давал покоя успех Гарри, и решила бить его же оружием. Он заслужил. — О, непременно, Поттеру всё позволительно, — выплюнул Драко. Гермиона злобно усмехнулась и продолжила обед, лишь через пару минут с ужасом осознавая, что уподоблялась Малфою. — Значит, так ты от них защищаешься? — спросила она робко. — В том числе. Но они вообще меня не жалуют, — заметил сосед, хмурясь. Он и сам не понимал причину полного игнорирования со стороны дементоров. Они приносили ему еду, но ещё ни разу не пытались «присосаться» к эмоциям. — Просто в тебе нет ничего светлого, — заключила Гермиона и тут же прикусила язык. Это было слишком. Но она не извинилась. Даже не подумала об этом, потому что не видела поникшего парня за стеной, задающего себе вопрос о правдивости её слов. В нем не было ничего светлого? Правда? Ничего хорошего? Но он же не был безжалостным убийцей, не был психопатом, не понимающим людских эмоций. Ему не чужды были любовь и радость. Не язвительная, горделивая или ядовитая, а простая человеческая радость. Светлая. Правда, её в его жизни в последнее время, действительно, было постыдно мало. Она осталась во временах маленького испуганного мальчика, бегущего к маме в грозовую ночь. Отец всегда разочаровывался трусостью сына и сердился, отчего Нарцисса сама являлась в комнату Драко, целовала на ночь и ласково гладила по голове, перебирая светлые волосы. Как странно, что самые счастливые воспоминания у него были из далекого детства. С друзьями тоже было неплохо. Они часто веселились, шутили и даже искренне радовались друг за друга, но это были эмоции будних дней, не выделяющиеся в череде других. Дементорам было практически нечего у него отнимать. Похвалы отца? Признания в любви Пэнси? Первое было доведено до автоматизма, отчего теряло значимость, а второе лишь тешило самолюбие. Ничего яркого. Того, за что можно было бы умереть. Того, ради чего стоило бы жить. Да и откуда подобному было взяться? Последние два года он провел, пытаясь не умереть от рук Тёмного Лорда, каменея от ужаса и стараясь культивировать в себе злость, достаточную для подавления страха. Спасительную злость. Он сидел в ряду Пожирателей Смерти, с опытными, жестокими убийцами, и задавался вопросом, действительно ли такой теперь будет его жизнь. Во время последней битвы изменилось многое. Ставший свидетелем смертей своих однокурсников, Малфой осознал, что не хотел быть частью этого мира. Не мог ею быть. Он не желал убивать грязнокровок — мечтал лишь выгнать их из школы, не получал удовольствия от пыток и страданий семей. И когда отец велел ему перейти на сторону Тёмного Лорда, он замешкался. Вся его жизнь словно разложилась перед ним подобно раскрытой книге. Вот он, на стороне добра, не принадлежащий ей, чуждый, но чувствующий более правильным борьбу против Волдеморта, чем за. Но отец настоятельно попросил его перейти. И он перешёл. Послушал, как делал всегда, понимая, что ступает на скользкую дорожку, возвращается в мир, в котором никогда не будет чувствовать себя комфортно. И вот он здесь. Тёмный Лорд побеждён, а он всё равно в мрачном, пропитанном болью месте. Грейнджер тоже была здесь. Но она была поистине чуждой Азкабану, как лучик солнца ночной мгле. Он же, казалось, был таким же дитём ночи, как и парящие в воздухе иссушающие монстры. Может, здесь ему было и место? — Если ты такой способный, мог бы меня научить, — прозвучал голос Гермионы из-за стенки, вытаскивая Драко из засасывающих в пучину мыслей. Малфой растерянно моргнул, словно очнулся от недельного сна, и попытался вспомнить, о чём был разговор. О, грязнокровка хочет, чтобы он научил её окклюменции. — И зачем мне это делать? — усмехнулся сосед, поражаясь её наглости. Кажется, она забыла, что они не были друзьями? Что они были врагами. А были ли? — Я подумала, что ты не захочешь провести остаток жизни в компании сумасшедшей. Но нет — так нет. Только сразу предупреждаю — я люблю очень громко петь. И слуха у меня нет. — Да ты издеваешься! — прорычал Малфой, хватаясь за голову. Мерзавка шантажировала его? И он, серьёзно, должен был стать её учителем? — Как я научу тебя без палочки? — выпалил раздраженно он. — Ты можешь объяснить базовые принципы. Вместо палочки выступит дементор, — кивнула довольно Гермиона. Она сидела на кровати, сложив по-турецки ноги и с силой сжимая руки. Чтобы попросить о чем-то Малфоя, гадкого самовлюбленного кретина, ей пришлось наступить себе на горло, но пленница решила, что для гордости было не время. Не тогда, когда она могла действительно сойти с ума от беспросветного горя. Малфой тяжело вздохнул и, задумчиво покрутив в руке ложку с прилипшими к ней сухими макаронами, отбросил ту обратно на поднос. — Беллатрикс говорила, что ключевым действием является не очистить разум от мыслей, а заменить их теми, которые ты можешь позволить увидеть. В нашем сознании правда и ложь одинаково реальны, если достаточно хорошо поверить во вторую. Таким образом, здесь самыми безопасными являются нейтральные мысли. Те, которые не заставят тебя свалиться с края в какую-либо из сторон. Гермиона тут же вспомнила слова Сириуса о том, как ему удалось не сойти с ума. Он держался всего за одну значимую для него мысль — о невиновности. Она не была ни хорошей, ни плохой, а оттого дементоры не могли зацепиться за неё. Не могли отнять последний рациональный островок. Какая мысль была нейтральной для неё? Мысль о том, что где-то там орудует маньяк, сажающий в тюрьму всех, кроме себя, явно таковой не являлась. Размышления о родителях, друзьях и всей прошлой жизни, тем более, приносили только боль. Неужели не было ничего? — Спасибо, — нахмурившись, произнесла Гермиона. Так это было странно — благодарить Малфоя. Адресата данное слово выбило из колеи не меньше. Неужели они налаживали отношения? Сближались? Ещё чего! И странное чувство удовлетворения, охватившее его, разозлило Драко ещё больше. — Засунь себе свое «спасибо»… — прорычал Малфой, и Грейнджер закатила глаза. Нет, они явно никогда не станут друзьями. Больше разговаривать им было почти не о чем. Лишь пару раз Гермиона порывалась задать вопрос об окклюменции, но Малфой прекрасно давал понять своим тоном, что не был заинтересован в продолжении урока. Соседи лишь изредка слышали недовольные бормотания за стеной, возгласы, покашливания и плач. Каждое утро Малфой просыпался заходясь кашлем и ругался на весь мир. — Я, скорее, сдохну здесь, как собака, чем мне помогут поправиться, — прошипел он как-то спросонья, трогая горячую голову. Но не сдох. Через еще несколько дней болезнь отступила, и вскоре организм адаптировался к издевательскому холоду и отраве, что им давали вместо еды. Рвотных позывов больше не было. Не было больше вообще никакой реакции. Малфой просто машинально запихивал в рот то, что приносили, пережёвывал и глотал. Всё, чтобы просто не помереть с голоду. Гермиона делала так же. Так прошло ещё почти три недели. — Грейнджер, ты там жива ещё? — спросил как-то Драко поздно вечером, лёжа в кровати и глядя в потолок. Лунный свет заливал камеру, а в душе булькающим месивом поднимался страх. Вдруг мысль о том, что он действительно проведет в Азкабане всю свою жизнь, испугала до чертиков. Особенно сильно, как бывает только ночью. — Да, — просто ответила Гермиона, еле слышно, и на сердце будто что-то отлегло. — Хочешь анекдот? — спросил задумчиво сосед и, не дожидаясь ответа, словно он был и не важен, продолжил. — Заходит слепой волшебник в бар, останавливается у стойки и говорит бармену: «Хотите расскажу шутку о Хаффлпаффе?». «Сэр, — отвечает бармен, — я хаффлпаффец, и у меня наготове палочка. По правую руку от вас — профессор Хогвартса, он тоже хаффлпаффец, и у него так же наготове палочка. По левую руку от вас знаменитый мракоборец. И он хаффлпаффец. Палочка поднята и у него. Вы уверены, что хотите рассказать ту шутку?». «Ну нет, — отвечает волшебник. — Уже не хочу. Нет никакого желания объяснять её трижды». Малфой закончил, продолжая смотреть на потолок, и до него вдруг донеслись похожие на нелепые всхлипы звуки. Тихо, робко, стыдливо, но Гермиона смеялась. Впервые за полтора месяца. — Какая гадость, — продолжая хохотать, пробормотала она. — От тебя я и не ожидала ничего иного. Драко лишь ухмыльнулся в ответ на её колкий комментарий и, глубоко вздохнув, закрыл глаза. Смех был лучше страха. На следующее утро, сразу после завтрака, стражники вновь оповестили о прогулке. Гермиона с ужасом ждала очередной среды. Каждый раз она, считая минуты, зарывалась в одеяло и пряталась в дальнем углу двора, надеясь не привлекать внимания Пожирателей Смерти. Получалось у неё это неплохо. Они больше не пытались атаковать её, боясь связываться с дементором, но всё равно бросали на противницу долгие угрожающие взгляды, не позволяя расслабиться ни на секунду. То утро, однако, выдалось на удивление жарким. Стояла середина августа и, даже несмотря на то, что тюрьма находилась на крохотном островке в море, а над головой были беспросветные тучи, воздух оставался тёплым. По крайней мере, до прихода дементоров. При них льдом покрывалось всё даже в тридцатиградусную жару. Колеблясь, стоило ли ей взять своё защитное одеяло, Гермиона всё же оставила грязную серую шерстяную ткань на кровати и вышла в коридор. Парящий рядом дементор пролетел мимо неё и коснулся засова на камере Малфоя. Гермиона напряглась. Она совсем забыла, что прошел уже месяц с момента прибытия её соседа и что теперь на прогулки они будут ходить оба. Драко вышел неспешно, словно боялся покинуть убежище и отправиться в реальный мир. Сжавшись и ощущая, как испуганно колотилось сердце в груди, Гермиона подняла глаза и взглянула на парня. Как странно, что проведя рядом целый месяц, они ни разу не видели друг друга за это время. Когда она уходила на прогулку, он лишь смотрел ей вслед, а по возвращении обычно сидел на кровати у стены так, что она не могла его видеть. Грейнджер была уверена, у соседа не было ни малейшего желания встречаться. И вот теперь они стояли друг напротив друга — несчастные, исхудавшие, взволнованные. Невероятно бледный, Малфой напоминал Гермионе иссохшую колышущуюся на ветру травинку. Волосы его слегка отрасли, теперь закрывая уши, а на лице была месячная небритость, делающая молодого парня странно мужественным. Гермиона содрогнулась от этой мысли. Нашла о чем думать в Азкабане! Перед ней был её вечный противник, надменный и грубый. Точнее, его бледная тень. А она думала о том, что ещё не все потеряно. Идиотка. Наверняка взгляд был у него прежний. Полный всё того же пренебрежения, но Грейнджер почему-то не осмелилась узнать, лишь сложив руки на груди и с безразличным видом смотря перед собой. Она была такой же худой. Хрупкой, как тростинка. Кажется, теперь, если бы он захотел убить её, ему стоило бы лишь дотронуться до неё. Щеки осунулись, под глазами залегли тени, волосы были небрежно собраны в хвост. И взгляд — поникший, замученный. Но всё ещё стойкий. Она всё ещё держалась. Упрямая грязнокровка. Упорная воительница. — Ну вот мы и встретились, Грейнджер, — попытался выдавить самодовольно Малфой, но получилось как-то жалко. Она ничего не ответила. Лишь пошла впереди по узкому тёмному коридору, вливаясь в колонну заключённых, а он последовал за ней. Драко смотрел Гермионе в затылок, на чёрно-серое платье, на тонкие ноги, и старался не думать о том, что ему предстояло. Встреча с отцом. Встреча с Пожирателями Смерти, которых они предали. Был ли Люциус действительно так потерян, как и говорила Грейнджер? Лишился ли себя в пучине страха и горечи? Обрадуется ли он ему? Хотя нет — откуда? В Азкабане не было места радости. Спустившись с шестого этажа, заключённые вышли во двор. Он уже был заполнен прибывшими туда раньше с других этажей узниками, и Драко нервно осмотрелся. Руки потели, сердце колотилось, а глаза искали светлые длинные волосы. Нашли. Что-то дрогнуло внутри, и Малфой впился взглядом в высокую фигуру. Отец, облачённый, как и все остальные, в полосатую робу, робко стоял неподалеку от стены, теребя пальцы и загнанно смотря в пол, словно ждал, что его вот-вот ударят. Грейнджер была права. Чё-ёрт! Малфою тут же захотелось заплакать, бросившись к родителю в поисках поддержки, как он делал в детстве, когда пугался чего-то, но он только стиснул зубы и нахмурил густые брови. Однако ноги всё равно сами понесли вперёд. Гермиона встрепенулась, смотря, как Драко чуть ли не бегом направился к отцу, и сердце её сжалось от мысли о том, каково сейчас, должно быть, было ему. Заметив сына, Люциус опешил, и его глаза отразили странную смесь облегчения с ещё большим отчаянием. — Драко? — пропищал он, осматривая своего наследника. — Что ты здесь делаешь? — Нас кто-то подставил, отец, — отрапортовал Малфой-младший, надеясь вернуть прежнего отца — умного и серьёзного — важными разговорами. — Тебя с помощью Оборотного зелья, а меня Зельем Ярости. Кто-то охотится на врагов Тёмного Лорда. — О, семейное воссоединение, — протянул Яксли, прожигая взглядом Малфоев, словно решал, было ли лучше их зажарить или четвертовать. Люциус испуганно отпрянул, и Драко презрительно покосился на знакомого. Реакция отца сказала ему многое об отношениях мужчин, и внутри вспыхнула ярость. — Действительно, есть справедливость в этом мире, — подытожил Пожиратель Смерти. — Отец, к тебе приходит адвокат? — спросил второпях Малфой-младший. — Ты можешь сказать ему о том, что мы узнали… — Нет, нет, никто не приходит, — покачал головой Люциус. — Ох, Драко. Его поникший взгляд скользнул на сына, и на глаза проступили слёзы. Унизительные, недостойные, как он всегда сам говорил, слёзы. Малфои не плачут. Они уничтожают тех, кто заставляет их переживать. Они не жертвы. Они хищники. Опасные змеи с тонким умом и ядовитыми зубами. Но на каждого хищника найдется его превосходящий. — Гермиона Грейнджер тоже здесь, — постарался отвлечь отца Малфой. — Подруга Поттера? — удивился Люциус. — Она убила двоих под «Империусом». — Значит, кто-то действительно мстит за падение Тёмного Лорда? — Да, вот только мы с таким же успехом можем разгадать кто. К нам всё равно никто не приходит! Должен же быть какой-то способ связаться с адвокатом или мамой. — Посещения родственников в Азкабане разрешены, ты знаешь это, — напомнил сыну о нововведении Люциус. С приходом к власти Кингсли Шеклболт всерьёз взялся за тюрьму. Малфой знал, что мужчина ходатайствовал об упразднении дементоров, но пока узники получили лишь возможность посещения близкими родственниками раз в год. — Главное получить разрешение Министерства на конкретный визит. Я уверен, Нарцисса скоро придёт. В словах Люциуса было столько робкой, почти пугливой надежды, что Драко захотелось обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Но будет ли? С чего ему быть? Они все знали, что проведут в Азкабане остаток жизни. Люциус коснулся плеча сына, сжимая его в немом участии, и Драко накрыл руку отца своей. По крайней мере, они были вместе. — Душещипательная сцена, — пробурчал Кэрроу, выходя из толпы Пожирателей Смерти. Казалось, тех в Азкабане было несколько десятков. — Я чуть не разрыдался, — обошёл его полноватый низкорослый мужчина с большой круглой лысиной на голове. — Такая любовь! Такая преданность! — Свенсен, — пробурчал сквозь зубы Драко, узнавая очередного Пожирателя. Мысль о том, что Волдеморт обычно отправлял того на чьи-либо пытки, сразу возникла в голове Малфоя при виде блеска в глазах. — Эх, если бы только такую же преданность вы выразили Тёмному Лорду! — воскликнул знакомый, и все вокруг затихли. Гермиона ощутила, как присутствие Свенсена, словно дементора, заставляло окружающих застывать на месте в пугающем ожидании. — Но вы как крысы на корабле… Жалкие, подлые вредители. Ничтожные по своей сущности. Люциус потупил взгляд и сделал несколько нервных шагов назад, а Драко только поморщился от отвращения. Как ему были противны эти сумасшедшие приспешники грёбаного социопата и садиста. В итоге Волдеморт испортил жизнь всем. — Твой щенок выходит на защиту? — обнажая жёлтые зубы, улыбнулся Свенсен, и Малфой-младший невольно обернулся, бросая взгляд на перепуганного отца. — А штанишки не намочишь, малыш? Не побежишь плакаться? — Иди к своим дружкам, Свенсен, — бросил Драко сквозь зубы. — Или вам мало общения с дементорами? — С дементорами слишком скучно, — пожал плечами Пожиратель. — А ты, я смотрю, храбрец, когда в тебя не тычут палочкой? Думаешь, меня это остановит? От вредителей надо избавляться. Слова прозвучали угрожающе и насмешливо, и в следующую секунду Драко услышал, как рядом с ухом просвистел какой-то предмет. Собравшиеся вокруг воскликнули, а Малфой повернулся и заметил, что у отца из шеи торчала заострённая металлическая ложка. По бледной коже стекала обильными потоками кровь. — Отец! — вскрикнул Драко и бросился к оседающему на землю Люциусу. Сверху тут же слетел дементор и, подхватив пострадавшего, унёс прочь. — Ты следующий, — произнес одними губами противник, бросая на сидящего на земле Драко уничижительный взгляд. — Прогулка окончена, — прозвенел голос стражника сверху, и дементоры вновь спустились, чтобы отвести заключённых в камеры. Малфой резко зашагал к выходу, взбешённый, до готовности убить, перепуганный за отца и разочарованный. В себе. В своей мерзкой трусости. Ничтожество. Какое же Свенсен ничтожество. — Он поплатится за это! — выкрикнул Драко, только вернувшись в камеру. Малфой с силой пнул унитаз, заставляя тот задрожать, и схватился за волосы. — И что ты сделаешь? — прозвучал надменный голос из-за стены. Гермиона забралась с ногами на кровать и вжалась в стену, заново переживая случившееся. Всё её тело тряслось от впечатлений. Вот так. Просто бросил и всё. Раз — и нет человека. Грейнджер лишь надеялась, что дементор успел вовремя доставить Люциуса к стражнику с палочкой. Что тот успел спасти. Мерлин, она переживала за Люциуса Малфоя! За человека, в чьём доме её пытали. Где убили Добби. Где собирались Пожиратели. Она правда переживала за этого мерзавца? Но Гермиона, недолго думая, решила, что это было естественно. Она была не такой, как они. Она не получала удовольствия от страданий. Она никому не желала смерти. Когда они кричали «Авада Кедавра», она кричала «Ступефай». К тому же это был его отец. Она совсем не хотела, чтобы Драко лишился родного человека. Стоп. Его отец? Гермионе явно нужно было переосмыслить своё отношение к соседу. Конечно, он был единственным человеком, с которым она общалась в последние полтора месяца, но это вовсе не значило, что они теперь стали друзьями. Он всё тот же. Мерзкий, злобный, трусливый Малфой. Который называл её грязнокровкой, который насылал на неё проклятья. А так ли важно это было теперь? Гермиона провела рукой по спутанным волосам и встала, подходя к окну. Да, они никогда не станут друзьями, но они были здесь вдвоём, до конца жизни. Так разве ненормально было, что она думала о нём? Ведь он, в конце концов, был единственным человеком в её жизни. Мерлин, как это всё было странно. — Если отец не выживет, я убью Свенсена! — прорычал вновь за стеной сосед, по-видимому, так и не совладавший с гневом. — Как? Бросишься на него в толпе Пожирателей? — уточнила Гермиона. — Я думала, ты слизеринец, а не гриффиндорец. — Оставить всё так, — подытожил саркастично Драко. — Конечно, я должен оставить всё так. Эта скотина только что пыталась убить моего отца, а я должен проигнорировать. Потому что ни хрена не могу сделать! Он снова взревел, ударяя кулаком в стену, и Гермиона вздрогнула. — С ним всё будет в порядке, — проговорила она. — Они вылечат его. Такой порез легко устранить. — В следующий раз проверим. Свенсен пообещал уделить мне внимание на следующей неделе. — Дементоры не позволят ничему опасному случиться. Они защитили меня, когда на меня напал Долохов, — заверила Грейнджер, тут же подумав, как иронично это было. Их мучители оберегали их от смерти. Наверное, чтобы попытать подольше. — И на тебя уже успели напасть? Мерзкая гаргулья, — выдавил Драко, сжимая кулаки. — Все они там такие. — Малфой, мы в Азкабане. Едва ли тут будут вейлы. — Да от них я бы тоже держался подальше, — ответил Драко, и Гермиона улыбнулась. Рон всегда вздыхал по Флёр и другим студенткам Бобатона. А она бесилась. Слёзы снова навернулись на глаза, и Грейнджер поспешила отвлечься. — Ты рассказал отцу о том, что мы выяснили? — Да. Но пока от этого никакого толку. Он сказал, что нужно дождаться моей матери. К нему адвокат тоже не является. И за что мы ему только платим?! Драко пнул оставшийся от завтрака поднос, и тот звонко ударился о решётку. — Точно! — воскликнула Грейнджер. — Она же придёт! И мы сможем рассказать ей. Гермиона поняла, что совершенно забыла о возможности посещения заключённых. Ей было мало толку от нововведения, ведь её родители сейчас были в Австралии и вообще не помнили, что у них есть дочь. Гарри и Рон не были её родственниками, поэтому к ней никто не мог прийти. Но у Малфоя была мать! — Если её пустят. Вначале Гермиона захотела возмутиться — как же мать могли не пустить к сыну? Но потом она вспомнила о настроениях в Министерстве, и крупица надежды вновь канула в лету. На душе опять стало тоскливо — её уже нормальное состояние, — и пленница опустилась на кровать. — Дерьмово здесь, — проговорила она, смотря в потолок. По серому кирпичу полз маленький паучок, и заключенная позавидовала его свободе. Он мог выбраться из этого убогого места в любую минуту. — И не говори, — вздохнул, соглашаясь Драко. Он тоже устроился на подушке и старался не думать о сжигающей его ненависти. Где-то вдалеке в камере капала вода, а за стеной дышала Гермиона. Заучка Грейнджер, находящаяся с ним в одной лодке. И пусть она не могла понять его ситуацию, но сама мысль о том, что рядом был кто-то, кто не хотел заставить его страдать, успокаивала. Он был не один. Она была рядом. Простая девушка с чистым честным взглядом.***
Драко со всей силы сжимал горло противника. Ненависть волнами проходила через него, раззадоривая, направляя. Пульсируя, как живой организм, состоящий из ярости и страха. Страха не унизительного, а толкающего на самозащиту, придающего сил. Под согнутыми ногами была сырая земля двора Азкабана, а вокруг серые высокие стены и наблюдатели, застывшие от ужаса. Наблюдатели, которые больше никогда не посмеют обидеть его и его отца. Руки сильнее сжались на горле, и Малфой понял, что жизнь противника была в его руках. Он мог убить. Нужно было лишь слегка надавить, и хрупкое тело сломалось бы, как палочка. А внутри всё дрожало. От предвосхищения, от волнения, от значимости момента. Глаза её были закрыты, словно она уже вверила ему свою судьбу. Не сопротивлялась — это осталось в прошлом — а просто лежала на земле, раскрыв перед ним уязвимое горло. Под сжимающимися руками была нежная кожа — кожа девушки, которую он победил. С резким вздохом Драко раскрыл глаза. Сердце перепуганно стучало в груди, ошеломлённое увиденным его владельцем. И первая мысль — чёткая, пугающая до чёртиков, переворачивающая сознание: «Неужели я на такое способен?». Грейнджер. Он собирался убить Грейнджер. Последнюю крупицу света, оставшуюся в его жизни. И остаться во тьме. Злобным одиноким хищником. Сильным и почти непобедимым. Сильным с теми, кто слабее. Подлым. Дрянным. Резко сев на кровати, Малфой протёр лицо руками. Тело всё еще было напряжено от ужаса сна, который никак не хотел покидать его разум. Её бледное лицо, закрытые глаза и длинная тонкая шея по-прежнему стояли перед глазами. И его руки. Сжимающиеся у неё на горле. Дышать было тяжело, и Драко отбросил одеяло, поднимаясь и проходя к окну. Сгущались сумерки. Снова приближалась ночь. И почему-то это испугало. Он бы предпочёл, чтобы было утро. Всю ночь он бродил по камере, не смыкая глаз. Останавливался у окна, смотря на луну, настойчиво выглядывающую из-за густых облаков, на море, чёрной бездной ударяющееся об остров. Он не хотел засыпать. Не хотел возвращаться к кошмарам, которые, Драко был уверен, ему приснятся. Потому он просто бродил, меряя клетку шагами, и думал обо всём на свете. Вспоминал детство, ускользающее от него в гнёте Азкабана, школьные годы, лучшие и худшие в его жизни. Думал о Волдеморте, в очередной раз переосмысливая свои поступки, о Поттере, спасшем ему жизнь. Они никогда не были друзьями, а он вернулся за ним, рискуя собой. Так поступали благородные люди. Герои. И пусть Драко тошнило от одного только этого слова, он искренне завидовал смелости Избранного. Поступил бы он так же? Конечно, нет. Как истинный слизеринец, он всегда, в первую очередь, думал о себе. О себе и своей семье. Он бы не вернулся за противным Поттером. Бросил бы того умирать? Драко поморщился от одной мысли. Логичный поступок. Оправданный. Но подлый и трусливый. Такой уж он. Мерзкий трус, не способный защитить собственного отца, отыгрывающийся на слабых. — Ты не спишь? — вдруг раздался тихий голос из-за стены. — Нет, — прошептал в ответ Малфой. — Волнуешься из-за отца? Ему хотелось сказать «Не суй свой нос в чужие дела», но Драко просто промолчал, и Гермиона приняла это за подтверждение своей догадки. — Я уверена, с ним всё в порядке. Через неделю вы снова встретитесь. — На самом деле, я думал о Хогвартсе, — проговорил Драко, не желая вновь возвращаться к волнению о жизни Люциуса. — Да? — с лёгкой завистью в голосе поинтересовалась соседка. — А я не могу. Всплывают только плохие воспоминания. А тебе удаётся удержать хорошие? Это из-за окклюменции? Драко вздохнул. Бескрайнее море сливалось с чёрным небом, и казалось, что не было ни конца, ни края, только одна сплошная бездна ночи. Ему надоело врать. Умалчивать. Это всегда было его первым инстинктом. Он всегда чётко контролировал каждое слетающее с губ слово, будь то похвала или оскорбление. Всё имело смысл. Но не здесь. Здесь не было целей, которые он мог достичь, не было полезных возможностей для манипуляции. Были только они. Вдвоём, посреди бездны. И их пустые, но такие нужные разговоры. Двух простых людей. Старающихся удержаться за надежду. — Не думаю, что всё дело в ней, — тихо заговорил Драко. — Есть еще кое-что. Гермиона насторожилась и вслушалась в еле слышную речь соседа. — Ещё на суде мама нанесла мне на руку какую-то метку. Я думаю, всё дело именно в ней. Дементоры просто обходят меня стороной. — Что за метка? — Не знаю, это сложно объяснить, — пробормотал Малфой. Он уж точно не собирался признаваться в том, что на руке у него был знак Волдеморта. — Ты можешь показать мне её. — Как я тебе её покажу? — усмехнулся нелепому предположению Драко. Она что, хотела, чтобы он высунул руку через решетку своей камеры и постарался дотянуться до её? Чёрт! Драко совсем забыл про тот проклятый кирпич, который выбил из стены между ними три недели назад. — Слишком темно, — отрезал он, находя отговорку. — Я подожду, — просто ответила Гермиона, и Малфой тихо выругался. Какого хрена он сказал ей о метке? Было совсем не время снова представать перед ней в облике последователя Волдеморта. Они замолчали ещё на пару часов. Малфой лёг на кровать и затих, надеясь, что Гермиона решит, что он уснул. А лучше уснёт сама. Но соседка дождалась рассвета. После случившегося, она тоже совершенно не хотела спать, нервничая и постоянно прокручивая в голове события во дворе. Небо только начало окрашиваться в серый цвет, заполняя камеры слабым, но упрямым светом, когда Грейнджер вскочила с кровати и вытащила кирпич из стены. — Я знаю, что ты не спишь, — выдала, словно вердикт, она, и Малфою хотелось спросить откуда, но он лишь возмутился в привычной ему манере. — С какой стати я вообще должен тебе что-то показывать? Отвали, Грейнджер. — Ну уж нет. Ты сам начал, так что заканчивай. Я жду. Он проигнорировал её, решив, что ничего ей не должен. Ещё чего! Забыла она, что ли, кто она такая?! Мерлин, ну что за глупости?! Нелепость собственных мыслей вызвала отвращение у Малфоя. «Кто она такая». А кто она? Кто он? Чистокровный волшебник, наследник древнего рода Малфоев? От этих титулов хотелось расхохотаться. Взгляни на себя, наследник, ты в полном дерьме. И ничем ты не лучше грязнокровки за стеной. — Я жду, — повторила настойчиво Гермиона, и Драко понял, что она не отвяжется. В конце концов, кто его за язык тянул? Раньше надо было думать! Встав с кровати, Малфой решительно отодвинул её от стены и взглянул на дырку. Кирпич, вынутый соседкой, был довольно большой, оттого через отверстие можно было с легкостью просунуть даже ногу, не говоря уже о руке. Свет из соседней камеры проникал к нему, и Драко в очередной раз чертыхнулся и, закатив глаза, просунул руку в дырку. Рукав чуть приподнялся, и Гермиона увидела горящую чернотой метку. Форма ее была такой же, как у остальных Пожирателей, но вот цвет… Воспоминания нахлынули на ветеранку войны, и она невольно отпрянула. — Да, я знаю, что ты думаешь, — пробормотал Малфой, словно оправдываясь. — Метка Волдеморта. Но я и понятия не имею, зачем мама нанесла мне её. Я даже не знаю, что она значит! — Ты про древние руны даже не слышал, что ли? — с изумлением проговорила Гермиона. — Это вовсе не метка Волдеморта. Это Соулу — руна Света. — Чего? — Мы изучаем их, но уже давно разучились использовать. Это древняя магия, странная, недоступная почти никому из современных волшебников. — Где моя мама раздобыла её? — удивился Драко, и вдруг вздрогнул, когда холодные пальцы коснулись его руки. Все тело напряглось, и Малфой застыл, не зная, стоило ли отдёрнуть руку, или же просто проигнорировать наглое прикосновение Грейнджер. Гермиона, тем временем, провела по контуру, словно манимая руной и её необъяснимой силой. Только тогда она заметила, какие у Малфоя были длинные пальцы. Изящные, как у пианиста. А руки сильные — результат его упорной борьбы с магловскими занятиями спортом. Красивые руки. И эта метка, словно замысловатая татуировка, придавала владельцу таинственности. И так вдруг захотелось прикоснуться. Провести пальцами по коже, взять за руку, ощутить, каково это — держать за руку его. Гермиона накрыла руну ладонью, и ахнула, резко вдыхая. Словно свет мощным потоком ворвался в её душу, озаряя пыльное и затхлое помещение. Как воздух, принесённый в старый, давно никем не посещаемый дом. И эмоции бурей влетели в сердце, окрыляя, заставляя трепетать внутри. Надежда, рвущаяся наружу, радость, любовь. Воспоминания счастливых моментов, смех друзей, поцелуи родителей — всё кружило внутри роем бабочек, и Гермиона обхватила Малфоя за руку, ощущая, что он сделал то же самое. Они держались так, словно давали Нерушимый Обет. Только их прикосновение не имело ничего общего со смертью. — Ух, — лишь произнесла, тяжело дыша, Гермиона. — Мощная штука, — подтвердил Драко. — Так раньше не было. Что это такое? — Руна Света так же символизирует синтез противоположностей, — ответила Грейнджер. — Наверное, поэтому её действие сильнее, когда мы вместе. Вместе. Так это странно прозвучало и в то же время показалось таким естественным, почти не стоящим особого внимания, что оба решили проигнорировать ощущение укола где-то под ложечкой. — И шрам Гарри… не просто так такой же формы. Но, как я и сказала, это древняя магия. Почти никто её не понимает. И дементоры не слетаются, — вдруг заметила Гермиона. — Она отгоняет их почти как Патронус. — Миленько, — резко разорвал контакт Драко, отшатываясь от отверстия в стене и передвигая кровать на место. Это было уже слишком. Что, чёрт подери, происходило?***
Древняя магия, странная магия, как её многие называли, была призванием Октавии Слагхорн. С самого отрочества женщина изучала необъяснимые явления, более сложные, чем заклинания и зелья. Это были не просто мановения палочкой — понятные, как дважды два, и не суп в котле из безумных ингредиентов. Это была сама сущность магии, волшебство в своих истоках. Многие народы по всему миру даже не использовали волшебные палочки. Они учились культивировать силу в себе и находили иные способы её извлечения. Проводниками становились самые разные предметы, не магические по своей сути, а лишь заряженные волшебниками. А иногда их не было и вовсе. Лишь чистая, ничем не скованная магия. Такая, как защита, наложенная на Гарри Поттера жертвой его матери. Глубинное волшебство, докапывающееся до самой сути вещей. Любовь. Любовь всегда была самой великой силой. Многих тёмных волшебников толкала ненависть, но, разрушительная по своей сути, она часто поглощала владельца, лишая возможности на счастье. Любовь же была чище и сильнее, хоть и менее величественной на первый взгляд. Именно изучению этого чувства Октавия посвятила большинство своей жизни. Она узнавала людей, исследовала их сущности и способности любить, экспериментировала с отношениями и задавалась вопросом, можно ли культивировать любовь. Говорят, никого нельзя заставить полюбить. Приворотное зелье создаст зависимость и яркую влюблённость, но не полное, глубокое чувство. Оно должно зародиться само. И тогда, взращенное на плодородной почве, оно будет крепким и стойким. Таким, какому не страшны ни боль, ни даже смерть. Которое пронизывает пространство и время. Любовь матери к сыну привела однажды к ней Нарциссу Малфой. Полная отчаяния, та просила защитить её мальчика от ужаса уныния и боли, и у Октавии нашлось именно то, что было нужно. Она достала тяжелую ветхую книгу о древних рунах и раскрыла пожелтевшие страницы. — Соулу защитит твоего мальчика, — проговорила седовласая женщина, указывая пальцем на изображение руны и на заклинание, требующееся для её создания. — Она поможет ему сберечь внутренний свет. — Как она работает? — Просто нанеси её ему на тело, и дальше всё произойдет само. Но ты должна учесть, что это не заклинание, дающее эффект по рецепту. Это древняя, вольная, чистая магия. Связанная с самой судьбой. — Что это значит? — взволнованно спросила Нарцисса. — Лишь то, что такая магия не проходит без последствий и всегда требует чего-то взамен. — Магия или ты? — приподняла бровь миссис Малфой. Она была готова отдать всё что угодно, за благополучие сына, но ненавидела игры. Есть цена — назовите сразу. — И магия, и я, — спокойно ответила старуха, присаживаясь за заваленный книгами стол. Всё её жилище напоминало склад самых причудливых предметов — от ракушек на окне до необычных ожерелий из когтей дракона. Построенный на берегу моря, этот дом стал убежищем для ведьмы и ярко отражал сам смысл её существования: испещрённые причудливыми рисунками стены с изображениями таинственных знаков, клетки с невиданными животными, свисающие прямо с потолка, банки и склянки со всевозможными таинственными зельями, расположенные на многочисленных полочках. Все эти предметы ясно давали понять, что за человек обитал в этом доме. — И чего хочешь ты? Помимо увлечения неизведанным, Октавия также обладала даром предвидения, поэтому прекрасно знала, что попросить взамен. — У руны Соулу, помимо значения света, есть ещё одно, более масштабное — синтез противоположностей. Мальчик с такой руной на теле носил в себе частичку души своего врага. Частичку, которую тот сам заложил, не ведая, что творит. — Ты говоришь о Гарри Поттере? — запуталась Нарцисса. Казалось, старуха болтала ерунду, и каждый, кто не знал, на что она способна, уже давно счёл бы Октавию сумасшедшей. Но Нарцисса была умнее. Она не понимала, что именно говорила женщина, но знала, что в словах той была правда. Слагхорн вздохнула и вытащила из ящика контракт. — Это чтобы напомнить тебе о том, что ты мне должна, — настойчиво улыбнулась она. — Так какова цена? — Результат синтеза, — просто ответила Октавия, чем ещё больше запутала гостью. — Я не понимаю. — Ничего. Пока просто заходи ко мне, рассказывай, как поживает твой сын. Потом станет ясно. — Как я могу согласиться на цену, которую не знаю? — нервно спросила Нарцисса. Она понимала, что выбора у неё не было. Потребуй ведьма хоть жизнь её мужа, ей пришлось бы найти способ отдать долг. — Тебе нужно знать лишь то, что ты получишь, о чём просишь. Твой сын будет в безопасности. В безысходности кивнув, Нарцисса уколола руку ножом и позволила крови стечь в чернильницу. Ещё раз пробежав глазами по договору, она окунула павлинье перо в красную жидкость и вывела на пергаменте подпись. В тот день Нарцисса Малфой решила судьбу своего сына.
