Глава 35
14 сентября 2020 г., 00:54
25 апреля, вторник
— Ты тоже это видишь? Я покосилась на Валю и растерянно кивнула. — А я говорила, не надо есть эту пиццу с грибами, это ни к чему хорошему не приведёт. — Ошизеть, Валюх! Я пришла в себя быстрее Ланиной и с дикой скоростью метнулась к объекту всеобщего восторга, который уже облепили со всех сторон дети. Новость тысячелетия. У нас в школе поставили автомат с едой и напитками, боже мой! Я протиснулась сквозь толпу и, благоговейно прикоснувшись к гладкой стенке автомата, повернула голову к подоспевшей Вале: — Наши молитвы были услышаны. Она скептически приподняла бровь. — Скорее, это кто-то всё-таки накапал на мозги директрисе. — Это неважно, кто-то наверху любит нас! Я стала рыться в сумке в поисках своих скромных денежных запасов, как вдруг сзади послышался какой-то шум, толпа детей вокруг меня закопошилась с утроенной силой, а Валя схватила меня за локоть. — Похоже, кто-то наверху разлюбил нас. Я повернулась и увидела идущую к нам Нину Георгиевну, нашего незаменимого завуча по воспитательной работе. Она материализовалась около нас в мгновение ока и тут же приняла грозную позу, от которой вся малышня вздрогнула, а у меня лишь дёрнулся глаз. Я эту позу и этот тон слышу уже который день подряд. Ненавижу свою новую должность, но, надо признать, она привила мне иммунитет к некоторым общешкольным триггерам… — Так, что это здесь за столпотворение? А ну-ка марш все по своим кабинетам! Урок через пять минут начнётся. Валя лениво шаркнула подошвой кроссовка по полу, оставляя чёрный след на плитке и сердце нашей уборщицы Зои Палны. — Нина Георгиевна, перемена-то всего десять длится. Глаза завуча недобро блеснули в её сторону, но на Валю это не произвело никакого впечатления. У неё, видимо, и без поста супер-старосты иммунитет присутствует. Вообще, я всегда подозревала, что она бессмертная. — Ланина, больно умная? — Так ведь правда… — я вовремя спохватилась, что вообще-то хорошим подругам полагается делить пи-люли поровну. Нина Георгиевна на этот раз ничего не ответила, лишь молча окинула малявок грозным взглядом. Те тут же разбежались. О, ну и прекрасно, не придётся в очереди толпиться. Только я уже радостно подлетела к автомату, как властный завучин голос обратился ко мне с просьбой об аудиенции. Я, не удержавшись, закатила глаза. Уже знаю, о чём будет этот разговор. Плетнёв сегодня в двенадцать ночи отправил в общий чат фотку из ментурки с подписью «Пополняю ряды», так что к новой порции нотаций я готовлюсь уже несколько часов. Странно, что она меня не прям на входе утром выловила, аж до последнего урока дотянула. Честное слово, сегодня Плетнёву вломлю. Интересно всё же, за что получаю я, а не эти ночные загульщики. По-быстрому купив «Святой источник», потому что денег хватало только на него, а опробовать новинку уж очень хотелось, я мысленно помолилась и пошла за завучем, на ходу попросив Валю передать классухе, что скорее всего опоздаю на литру. Пройдя в кабинет Нины Георгиевны, я по привычке тут же упала на «пыточный» стул. Мельком глянула на часы, и тут же прямо у двери зазвенело так, что моя больная голова тут же вышла из чата. Мммм, прям по расписанию. — Ты знаешь, зачем я тебя позвала? Ну я же не сумасшедшая, так что состроила удивленную мину и покачала головой. — Очередного твоего подчиненного вчера забрали в отделение полиции после комендантского часа. Я тяжело вздохнула. Она всегда говорит со мной таким до абсурда официальным тоном и всегда называет моих одноклов «подчинёнными». Только вот никто их них мне как бы не подчиняется. Что это за тупая привычка? Генеральша она, что ли… — Надо же! — я звонко хлопнула себя по ногам, уже не заботясь о том, насколько наигранно это будет выглядеть. — И кого же на этот раз? — Кирилла Плетнёва. Похоже, саркастичность моего тона она не уловила. Что очень странно, учитывая, что эта женщина обычно умудряется услышать её даже там, где на самом деле её нет. Глупость и бесконечная повторяемость этой ситуации, а также полная неадекватность моей «должности», которой, чёрт побери, вообще больше нет ни в одной из школ МИРА и которую Нина Георгиевна, я уверена, просто выдумала сама — всё это заставило прорваться тонкую ткань моего терпения и сдерживаемого сарказма. Нет, прям САРКАЗМА. — Ох. И что же мне с ним сделать? Знаете, я тут себе в тетрадочку выписала всякие варианты. Смотрите, есть, короче, дыба, «железная дева», бичевание, а ещё можно, например, посадить его на бамбук или забить камнями. Лично я за последний вариант, как раз и другие классы поучаствуют в мероприятии в воспитательных целях. Ну, чтоб неповадно было. Если честно, я ожидала, что Нина Георгиевна жестоко прервёт меня уже на моменте с дыбой, но она молча позволила мне закончить речь. Однако по ее взгляду я поняла, что лучше бы прервала. — Оболенская, с каких это пор ты получила право так разговаривать с педагогами? Должность старосты выпускных классов тебе такого права точно не давала. Не смей паясничать в моём кабинете! Я тут же осознала, что наговорила, и решила срочно отвлечь её на дело о Плетнёве и иже с ним. — Простите, Нина Георгиевна, просто у нас с вами чуть ли не каждый день этот разговор, а я не понимаю, что могу сделать. Не буду же я ходить каждый вечер по сорока и больше квартирам и проверять, все ли дома. Им по семнадцать лет, разумеется, они живут полной подростковой жизнью. — Никто не просит тебя ходить по квартирам. Ты должна проводить с ними воспитательные беседы. Как у неё, однако, всё просто. Она что, не в курсе, что половина моих так называемых подчинённых меня ненавидит? — Если честно… Я для них, мягко скажем, не авторитет. — Это почему это? Ну не знаю! Может, потому что я «шлюха, которая спит с историком за оценки»? Вот блин, видели бы они табель моей успеваемости по истории и обществу, их теория тут же бы рассыпалась в прах… — Я не особо нравлюсь параллельному классу. — Мы говорим про оба класса, а не только про «Б». Я медленно закрыла глаза. Специалисты говорят, если в бесячую минуту представить себя где-нибудь на солнечном пляжике, то полегчает. В общем, на кол таких специалистов. Понимая, что смысла спорить, что-то доказывать, пояснять и просто пытаться вернуть эту застрявшую в «совке» женщину в наш прекрасный двадцать первый век абсолютно бессмысленно и бесполезно, я просто в очередной раз с ней согласилась, пообещала поговорить с нарушителем священного комендантского часа и что больше это, конечно же, не повторится. Интересно, она всё ещё мне верит, или этот порочный круг когда-нибудь прервётся и меня таки «сместят»? В её внезапно проснувшуюся адекватность я даже, в принципе, не верю. На урок я опоздала со страшной силой, благо хоть, Оксана Пална святая женщина и не стала меня добивать, лишь окинула сочувственным взглядом и продолжила рассказывать что-то про… какого-то писателя. Я тенью скользнула к пустому месту рядом с Валей, которая на этот раз забралась куда-то в конец класса и, по счастливому стечению обстоятельств, прямо за Кирилла. Ну всё, чепушила, приготовься к моей мести, беспощадной, но очень даже осмысленной. Теперь он от меня точно так просто не убежит. Юркнув за парту, я попыталась прислушаться к словам классухи и понять хоть что-нибудь, но мой мозг был занят абсолютно другими вещами, так что «мишн» была чуток «импосибл». Однако слово «диссидентство» мне удалось вычленить из ее лекции. Ну всё, бинго, это Солженицын. В таком случае можно потупить без зазрения совести, всё равно он мне не нравится. Незаметно перегнувшись через парту, я ткнула Плетнёва в спину ручкой, которую нагло своровала из Валиного пенала, так как свою доставать было слишком лень. Тот вздрогнул и оглянулся. Я провела большим пальцем по горлу и одними губами произнесла менее цензурную версию выражения «тебе конец». Можешь уже начинать молиться. Тут мне в руку что-то настойчиво ткнулось. Я скосила взгляд на Валину тетрадку и уже на автомате схватила карандаш, тоже Валин. «Чё было?» «Да как обычно» Рассказывать о том, что в этот раз я нагрубила завучу, не стала, потому что всё-таки подобное поведение не считаю чем-то, чем можно гордиться. В общем, мне уже успело стать стыдно. «Плетнёв?» «Ваша проницательность меня восхищает, мадмуазель» Валя посмотрела на меня, как на последнего додика, но весьма снисходительно, забрала тетрадку и продолжила писать конспект. Боже, зачем ей, сдающей за каким-то хреном профильный матан и общагу, конспект по Солженицыну, да ещё и, можно сказать, в конце четверти? В конце года? В конце, мать её, школы в принципе?! Я нагло отобрала у неё тетрадь и быстро начеркала карандашом на полях: «После звонка сразу хватай Плетнёва» Она тут же закрыла рот, погасив в себе начавшийся было пожар негодования из-за бессовестной кражи тетрадки, и приписала: «Я держу, ты вламываешь?» «Естественно, по старой схеме» Валюха хмыкнула и показала «ок». Когда прозвенел звонок, я была уже на низком старте, так что у Кирилла не было ни малейшего шанса. Несмотря на то, что он дёрнулся собирать вещи ещё до слов Оксаны Павловны о том, что мы можем быть свободны и её же скором побеге в учительскую. В два шага преодолев небольшое расстояние между партами, я просто слёту села прямо на его раскрытую, но девственно чистую тетрадь, за которую подлец уже успел схватиться. Плетнёв в полнейшем шоке отскочил от парты. Метод радикальный, не спорю. Но в этом классе все, и в том числе он (особенно он), знают, что в моём тихом омуте водятся такие жуткие бесы, которых лучше не злить. Ну и возможно, события, произошедшие со мной за последние три месяца, закалили меня настолько, что я уже готова буквально положить на всё… — Э, ты чё творишь-то? А ну жопу подняла быстро! — Плетнёв, я пришла сюда, чтобы посидеть на твоей тетрадке и дать тебе звезды. Как видишь, я уже сижу. Кирилл обиженно засопел и попытался выдернуть своё бесполезное сокровище из-под меня, но у него ничего не вышло. Нет уж, не на ту задницу напал. — Блин, ну свали. — Может, хоть ты объяснишь мне, какого хрена вы все творите? Вам что, сложно посидеть дома после одиннадцати каких-то грёбанных два месяца? — Оболенская!.. — А ну сел быстро! Кирилл тут же молча сел на стул, и даже невозмутимая Ланина, всё это время перекрывающая ему путь к отступлению, вздрогнула от неожиданности. Клянусь, я и сама испугалась. Где-то справа на одном месте топтался Шиванидзе, не зная, как помочь своему братану, но после моего крика тоже присел, видимо, на всякий пожарный. — Мне сколько раз ещё и на каком языке надо вам всем, черти, пояснить, чтобы вы раз и навсегда поняли, а? Не. Высовывайтесь. После. Комендантского. Часа. Я твой мать телефон звонил, если это ещё раз повторится, ясно? И тебя это тоже касается! — я яростно сверкнула глазами в застывшего Гошу. — А я-то чего?! Меня вообще-то ещё не брали! — Ключевое слово — «ещё». А я как раз на будущее, чтоб сразу понятно было, что тебя ждёт. Сверля его взглядом несколько долгих секунд, за которые ему, надеюсь, в моих глазах успела привидеться его будущая потенциальная экзекуция, я повернулась обратно к Плетнёву. — Вы все у меня уже вот где, ясно? Нина Георгиевна мне весь мозг проела во всех направлениях. А я буду теперь проедать тебе. Властью, данной мне администрацией этого адского учреждения, я объявляю тебя впредь ответственным за все выкидоны наших любимых кОллег. И за каждую такую поездку кого-либо из нашего класса в каталажку я буду промывать тебе уши и прописывать по две пионерки. Кирилл тут же выпрямился на стуле, глядя на меня совершенно ошалелыми глазами. А, видать, помнит ещё с шестого класса его спина мою лёгкую руку… — А с хера ли я?! Чего это я за всех отвечать должен?! — Надо же, я тот же вопрос всем уже целый месяц задаю, а ответа всё нет. А вот потому! Считай меня бичом божьим, тебя сама судьба выбрала. — Я мило улыбнулась Кириллу, продолжая выжигать ему взглядом глаза. Затем я спрыгнула со стола, подхватила свой рюкзак, из которого так ничего и не достала за весь урок, и вместе с Валей молча покинула класс. — Позволь поинтересоваться, — спросила она, как только мы вышли за дверь. — Действительно, зачем ты его ответственным сделала? — Он реально боится моей ладони после шестого класса. — А это тут причём? Я вздохнула и снисходительно улыбнулась. — Они по вечерам гуляют всей оравой. Просто кому-то везёт свалить от ментов, а кому-то — нет. А поскольку он теперь будет бояться, что я ему пропишу, а я ему пропишу, то он сам, надеюсь, будет их всех под страхом страшной кары разгонять по домам. Мне повезло, знаешь ли, иметь некоторое влияние на главный мужской авторитет в классе. Ланина приподняла брови и одобрительно хмыкнула. — Ого, а ты у нас, оказывается, та ещё расчётливая сучка. Я пожала плечами и отвернулась. Вместе с этой фразой в мои мысли с ноги ворвалась Лера, так что мне понадобилась пара секунд, чтобы привести выражение лица в порядок. Прошло уже несколько дней, но я всё ещё не могу отойти от всего, что произошло в пятницу, хотя это и кажется теперь каким-то нереальным. В основном из-за того, что эти два дня, когда мы виделись в школе, она вела себя так, будто ничего не было, а может, даже ещё злее. Так что мне уже начало казаться, что всё это было моим сном. — Ты как, к своему? В попытках выпутаться из мыслей о Шлюкиной я не сразу поняла, что сказала Валя, так что пришлось переспросить. Она несколько раздраженно цокнула языком. — Ты уже второй день в облаках летаешь. Приём, земля вызывает Оболенскую, спуститесь к нам, пожалуйста. — Да блин, сложно просто повторить, что ли? — Я говорю, ты к своему сейчас? — Чего? Где в этом предложении дополнение, выраженное существительным? Ты можешь, блин, понятней изъясняться на нашем великом и могучем языке?.. — Валин выразительный взгляд резко прервал мою издевательскую тираду, и я тут же заткнулась. — Я тебя сейчас тресну. — Всё-всё, молчу. Да, я сейчас «к своему», как Вы выражаетесь. — Ага, только дверь запереть не забудьте. — А сейчас я тебя тресну. Валя глумливо усмехнулась и всунула мне в руку мою бутылку со «Святым источником», которую я чуть не оставила на парте. — Ладно, до скорого тогда. Я пойду, за мной батя приехал. — Давай. Я с куда большим энтузиазмом, чем хотелось бы показать, махнула ей на прощание рукой и, подождав, пока она не скроется за дверью лестницы, направилась в сторону кабинета истории.***
Тихонько приоткрыв дверь, я осторожно заглянула внутрь. Хорошо хоть, в коридоре никого не оказалось. Бестужев, как обычно, обнаружился за столом с ручкой в руке и очками на носу. Я постояла несколько мгновений, любуясь его умиротворённым профилем. Последние недели две, а то и три, у нас не выходило встретиться после уроков в спокойной обстановке: или ему нужно было бежать в свой музей, или кто-то из учителей приходил и начинал разбирать какие-то свои учительские вопросы. В общем, единственным, чем нам приходилось довольствоваться, были короткие переглядки во время урока, да милые СМСки, да и то в основном по ночам, потому что ему не всегда удаётся надолго отвлечься от работы. А на его лице 24/7 пребывало выражение полнейшей за…мученности. Этот музей его засасывает. Почему я раньше не замечала, как он вечно был занят… В его позе сквозила усталость: прислонившись виском к ладони, он почти что лёг на руку. Мой бедный мальчик. Я сочувственно вздохнула и протиснулась в кабинет, тихонько закрывая за собой дверь на ключ. Каким-то чудом оставшись незамеченной, я подошла к нему, заглядывая через плечо. И только тогда я с величайшим удивлением вдруг осознала, что опёрся-то он на правую руку, а писал левой… Хотя я прекрасно знаю, что он правша. — Это как так? — вырвалось у меня вслух, отчего Евгений Андреевич вздрогнул и со скоростью света переложил ручку из левой руки в правую. Он резко обернулся, но тут же заметно расслабился, когда увидел меня. Его так напугало, что кто-то может застать его за подобной магией? Ну надо же. Я усмехнулась, продолжая, впрочем, ничего не понимать. — Вы что, только что правда писали левой рукой? Бестужев вздохнул, снимая очки и привычным мне жестом щипая себя за переносицу. Я же осторожно открыла «Святой источник» и брызнула на него пару капель. Историк открыл глаза, недоуменно переводя взгляд с меня на бутылку. — Не жжётся? Пришлось продемонстрировать ему этикетку, чтобы он понял шутку и перестал смотреть на меня, как на последнего дегенерата. — Вы амбидекстр? — Можно и так сказать. Но, скорее, просто переученный левша. Я, сбросив рюкзак, села за первую парту и подпёрла руками голову, всем своим видом показывая, что жду объяснения. Евгений Андреевич с улыбкой покачал головой, возвращая очки на своё законное место, и снова взял ручку, но на этот раз всё же правой рукой. — В детстве я всегда рисовал левой рукой, но никого это как-то особо не смущало, пока я не пошёл в сад, а потом и в школу. Там это заметили, и дома меня стали агрессивно переучивать, потому что «так надо». Я попробовал порисовать правой рукой — не понравилось. Но матушка всегда была довольно религиозной… Так что в итоге у меня была чётко налаженная схема: в школе пишу левой рукой, дома — правой. Иногда забывался и получал нагоняй. Он тепло улыбнулся, погрузившись в воспоминания о семье. Мне стало грустно от осознания, что теперь людей, о которых он говорит, нет, и он так долго был совсем один. Тут, словно вторя моим мыслям, улыбка сошла с его лица, и он уткнулся взглядом в журнал. Я решила ляпнуть что-нибудь, чтобы разбить эту гнетущую тишину. — А у меня брат — амбидекстр. — Что, обеими руками хорошо пишет? — Скорее, обеими плохо. Бестужев усмехнулся, продолжая скрипеть ручкой. В правой руке. — А… почему тогда я видела только, как вы пишете правой?.. — Матушки не стало, и я просто решил, что лучше писать одной рукой, вот и всё. — Одной. Той, которой она хотела? Он бросил на меня короткий взгляд исподлобья, и я стушевалась. — Простите. Мне жаль. Бестужев снова поднял на меня глаза и несколько секунд задумчиво разглядывал моё лицо. Я беспокойно заерзала на стуле. Он повернулся к двери и через мгновение вдруг резко поднялся, обошёл стол и почти что выдернул меня из-за парты. От неожиданности я легко ему поддалась и, когда он потянул меня на себя, почти что впечаталась носом ему в грудь. Его руки тут же крепко обхватили меня, а подбородок по обыкновению устроился у меня на макушке. Через мгновение я расслабилась и прижалась к нему сильнее. Как же мне этого не хватало. — Как же я по тебе соскучился, — его хрипловатый шёпот разнесся вибрацией по всему моему телу, и я не смогла подавить судорожный вздох. — Мы видимся на уроках почти каждый день. — Это не то. Я не смогла сдержать довольной улыбки и, поднявшись на цыпочки, оставила легкий поцелуй в уголке его губ. — Я тоже соскучилась по Вам. Очень-очень-очень. Вам сегодня надо в музей? Бестужев прикрыл глаза и кивнул. — Опять? — Ну мне же надо на что-то покупать вам с Соней леденцы. Я совсем уж по-девчачьи хихикнула и обвила его шею руками. — Возьмите меня с собой. Обещаю ничего не трогать. — И что же ты будешь там делать? — Домашку поделаю. — Видя, что идея его как-то не особо впечатлила, я состроила моську кота из Шрека. — Ну пожалуйста, я не буду мешать. Просто хочу побыть немного рядом… Моя жалобная речь и ещё более жалобный взгляд сделали своё дело, и через час я уже заходила в тот самый великий и ужасный Музей археологии. Я беспрестанно оглядывалась по сторонам и осматривала всё вокруг, периодически спотыкаясь, так что Бестужеву постоянно приходилось меня ловить. На пятый раз он не выдержал: — Оболенская, ты что, никогда в музеях не была? Веди себя естественно, а то нас отсюда просто выгонят к чертям. — А Вас-то за что? — Я выпрямилась и пошла рядом с ним, незаметно уцепившись двумя пальцами за рукав его пальто. — За компанию. Осторожно, — на лестнице, Евгений Андреевич взял меня под локоть, а я так и не поняла, было ли это проявлением галантности или намёком на то, что я кривоногое чмо и не смогу спуститься сама. Я решила всё-таки отдать предпочтение первому варианту, потому что в противном случае моя самооценка бы закопала этот музей ещё глубже, чем он уже есть. Дойдя до самого низа, мы прошли в закрытую часть, куда меня на удивление пустили без всяких вопросов. Я посмотрела на Бестужева, но он сделал вид, что не заметил моего вопросительного взгляда и просто молча потянул меня к небольшой непримечательной двери. Перед тем, как отпереть её, Евгений Андреевич пристально посмотрел мне в глаза и тихо произнёс: — Значит так, сиди тихо, без спроса ничего не трогай, поняла? — Разумеется. Мне же не пять лет. Он кивнул, запустил меня внутрь и, зайдя следом, плотно закрыл за собой дверь. Помещение оказалось именно таким, каким я его себе и представляла: ряды стеллажей, кучи бумаг, папок, коробок и посреди всего этого макулатурного рая — одинокий рабочий стол с лампой. Пока я нерешительно топталась у входа, осматриваясь, Бестужев пододвинул с другой стороны стола весьма удобный на вид стул и приглашающе махнул рукой. Я коротко улыбнулась и, подойдя к стулу, с величайшей радостью скинула на него свой как обычно неподъемный рюкзак. — Вот тебе рабочее место, делай свою домашку. — Спасибо. Заняв крошечный кусочек стола, потому что с каждой минутой моё пребывание здесь всё больше начинало мне казаться назойливой докучливостью, я молча принялась за работу, изредка подглядывая за тем, что делает историк. Уже через час геометрия с химией были сделаны, а на английский и историю, да простит меня кое-кто, я пока что решила забить. А всё потому, что у этого кое-кого очень уж привлекающая внимание работа. А точнее, кое-кто за работой очень уж привлекает моё внимание… Я запихнула все тетрадки в портфель и принялась беззастенчиво следить за тем, как Евгений Андреевич что-то кропотливо выписывает, постоянно сверяясь с какой-то записной книжкой. — У меня тут завёлся наблюдун? — неожиданно поинтересовался он, лукаво посмотрев на меня из-за стёкол очков. — Вы такой сосредоточенный. — Я чуть смущенно улыбнулась и, потянувшись через стол, разгладила большим пальцем складку между бровей. — Не хмурьтесь. Бестужев подался навстречу моей руке, и, когда она оказалась на его макушке, я рефлекторно запустила пальцы в его мягкие волосы. Интересные у меня рефлексы, конечно. — Я отвлекаю Вас от работы? Он прикрыл глаза, как довольный кот, которого почесали за ушком. — Не уверен, что я против. — А я против, — я усмехнулась и, пропустив напоследок между пальцами прядь чёрных волос, поднялась из-за стола. — Мне и так уже неловко, что я вообще тут нахожусь. — Ты же сама попросила, — почувствовав, что я убрала руку, он открыл глаза и разочарованно откинулся на спинку стула. — Знаю. Можно мне тут побродить между стеллажами? Честное слово, ни к чему не прикоснусь. Евгений Андреевич некоторое время с прищуром смотрел на меня, а потом будто бы безразлично махнул рукой и снова принялся за свою писанину, бросив мне в след, что тут где-то есть кулер и всякие чайно-кофейные приблуды, если мне захочется пить, а в другом конце зала — стеллаж с новыми музейными книгами, и я, в принципе, могу их почитать, если очень уж заскучаю. Через минут десять гуляния по этому лабиринту мне вдруг пришло в голову, что это место чем-то очень напоминает нашу заброшенную школьную библиотеку, в которой произошло, как мне кажется, наше роковое «свидание» с историком. Я до сих пор не вернула туда «позаимствованную» книжку, надо бы сделать это до выпуска, а то меня совесть до конца жизни мучить будет. С этими мыслями я подошла к дальнему стеллажу с теми самыми новыми музейными книгами и решила убить часок-другой за чтением. Телефон тут всё равно бесполезен, сеть на такой глубине совсем не ловит. Неудивительно, что от Бестужева с работы часто ни одной весточки нет… Не знаю, сколько конкретно прошло времени, но ничего интересного для себя я так и не нашла (скорее уж интересно, на что я вообще рассчитывала, находясь в музее того, в чём секу только по принуждению, так сказать). Зато в итоге нашла-таки кулер, так что решила сделать Евгению Андреевичу кофе, а заодно и самой чайку бахнуть. Когда я подошла к учителю, то неожиданно нашла его спящим за столом, положившим голову прямо на свои записи. Я удивленно застыла с чашкой в руке. Офигеть, это он так задалбывается на двух работах, что на них же и спит? Ну вообще, мне и правда показалось, что он сегодня закрывает глаза всегда, когда это позволяет или даже не позволяет ситуация. Просто всегда. Приготовленный мной кофе теперь вроде как и кстати, но выглядит чуток как насмешка. Я приблизилась к нему сзади и, повинуясь какой-то девичьей проказливости, поцеловала его в так удобно подставленный висок. Бестужев во сне немного улыбнулся и смешно сморщил нос, потом приоткрыл глаза, приподнял голову, осмотрелся и с как будто разочарованным вздохом прислонился лбом к холодной поверхности стола. Я поинтересовалась, всё ли нормально, положив руку ему на спину, и он внезапно резко поднял голову и посмотрел на меня так, будто меня не должно было здесь вообще быть. Через мгновение он расслабленно выдохнул. — Господи, я подумал, что ты мне здесь просто приснилась. Я улыбнулась такому признанию и протянула ему кофе. Он с удивлением взял чашку из моих рук. — Я что, храпел на весь архив? Я рассмеялась и уселась со своим чаем на своё прежнее место. — Нет, честно, вообще не знала, что Вы спите. Просто сидела там, у кулера, и подумала, что можно сделать вам кофе, чтобы от меня хоть какой-то толк был. Так что я просто угадала. — Ты у нас, оказывается, волшебница. — Да, я проникаю в Ваши мысли и сны. И часто я Вам снюсь, Евгений Андреевич? — Я бросила на него хитрый взгляд из-за чашки. — За последний месяц? — историк ничуть не смутился моему вопросу и, глотнув кофе, задумался; потом в который раз за день устало закрыл глаза. — Чаще, чем я мог бы выдержать. Не знаю, какого ответа я ожидала, но не этого. — Почему?.. Он долго смотрел мне в глаза, прежде чем ответить. — Потому что каждый раз, когда я просыпаюсь, тебя нет рядом. Этого я тоже не ожидала. Опустив чашку на стол, я вцепилась взглядом в настольную лампу перед собой. Воображение услужливо подкинуло мучающее меня до сих пор воспоминание о том, как он тогда ночью схватил меня за руку и попросил не уходить. И если теперь не Света, а я — героиня его снов (что одновременно и льстит, и даже чуток пугает), то каково ему теперь так просыпаться по ночам и не находить мою руку? Наверное, так же, как и мне — не находить его… Мы настолько привыкли спать в обнимку, казалось бы, за такой короткий срок (просто удивительно), что теперь обоим тяжело уснуть по-отдельности. Возможно, именно поэтому мы переписываемся почти каждую ночь до рассвета? А потом оба спим за столом: он — за учительским, я — за партой. Может, настало время признаться? — Если уж мы так откровенно говорим об этом… — тихо произнесла я, не отрывая глаз от лампы. — То Вы мне вообще каждую ночь снитесь. И я… терпеть не могу свою жёсткую кровать. Я посмотрела на Бестужева. На несколько секунд в помещении воцарилась полная тишина, и я, не сдержавшись, перегнулась через стол и прижалась к его губам, стремительно краснея. И когда я научусь не смущаться? Невероятно долгое мгновение спустя большие тёплые ладони обхватили моё лицо. Евгений Андреевич мягко с явным нежеланием немного отстранился, глядя мне в глаза. — Милая, здесь не место для нежностей, тут повсюду камеры. Почувствовав какой-то мистический прилив энергии от того, что он снова назвал меня «милой», как тогда, в мой День рождения, я шкодливо ухмыльнулась ему прямо в губы. — Тогда пусть смотрят и завидуют. — Проказница. Бестужев щёлкнул меня по носу и отстранился окончательно, возвращаясь к своему занятию, на что я расстроенно поджала губы и вернулась на место. Однако то, каким взглядом он меня всё же одарил напоследок, дало понять, что сказанное мной только что для него не пустой звук. — А ведь когда-то ты сказала, что останешься у меня. Уже полезшая в карман за телефоном, чтобы скоротать время за какой-нибудь глупой игрой, я замерла, настораживаясь. С тех пор, как он сделал то странное предложение, а я ещё более странным образом на него согласилась, мы больше не возвращались к этой теме, как бы по негласной договоренности делая вид, что ничего не было и это не мы такие два идиота, которым ноль лет. Всё это казалось абсолютно понятным, невозможным и глупым, тогда, потому что мне было 17, и мы совершенно точно НЕ встречались, и у меня даже в голове подобного не было… Хотя сейчас я уже понимаю, что вообще-то знаков было дофига и больше, но всё же. И тем не менее даже после всего произошедшего к вопросу о переезде мы не возвращались. И тут он вдруг вспомнил… Хотя признаться, я и сама вспоминаю об этом каждую ночь, засыпая одна, и втайне надеюсь, что он приедет и заберёт меня к себе просто навсегда. Жаль только, что это невозможно. — Вы про Ваше старое предложение о том, чтобы пожить у Вас? — Знаю, это было глупо. И я не знаю, чем я тогда думал. И зачем сейчас об этом сказал. Я повернулась к нему, он смотрел в свои записи, делая какие-то пометки. Левой рукой. — Вы вспомнили сейчас об этом, потому что тоже?.. — я запнулась, осознавая, как наивно прозвучит этот вопрос. И что ты хочешь у него спросить? Думает ли он тоже об этом каждую ночь? Ты где, в подростковом сериале? — Тоже что? — Ничего. — Я опустила взгляд на свои пальцы, пытающиеся завязаться в узел. — Просто это… в любом случае было невозможно, учитывая, что я была несовершеннолетняя. Правда теперь такой проблемы нет, но остаётся ещё мой отец, который знать не знает про наши внеклассные занятия… — Я чрезвычайно выразительно подняла брови. — Да что там, он как бы до сих пор думает, что я ну очень близко дружу с девочкой Женей с танцев, и я боюсь, что он чуток о чём-то догадывается, но… Честное слово, он, кажется, думает, что я лесбиянка. Я нервно растянула губы в кривоватой улыбке и посмотрела на историка. Тот как раз решил в этот момент допить свой кофе и на моё неожиданное откровение резко закашлялся. — Лесбиянка? — переспросил он, отдышавшись. — Похоже… Периодически спрашивает, общаюсь ли я всё ещё с «Женей», какая она, что я о ней думаю, и ещё постоянно начинает при мне говорить что-то про ЛГБТ и следит за выражением моего лица. — Великолепное ты себе прикрытие придумала. — А что мне надо было сказать тогда? Я и представить не могла, что это всё так обернётся. И знаете что, я честно не знаю… Понимаете, мой отец — старой закалки, и он лютейший гомофоб и, насколько я понимаю, не очень сторонник разницы в возрасте в отношениях. И я не знаю, обрадует ли его правда или нет… — А что насчёт матери? — Она сто процентов понимает, что к чему. Мы ни разу с ней не говорили об этом, но то, как настороженно они с братом ведут себя, когда папа внезапно касается «опасной» темы, и учитывая, что брат-то точно знает, как бы наталкивает на определенные мысли. Она никогда ничем не давала понять, что ей неприятно… Но я всё равно боюсь сказать ей об этом вслух. А пришлось бы всем сказать, если бы я захотела к Вам переехать… Хотя я вообще-то и правда хочу. Евгений Андреевич удивлённо уставился на меня, и я снова покраснела. Кто меня вечно за язык тянет? Невозможность так долго поговорить с ним по-человечески, похоже, заставляет меня выкладывать ему сегодня абсолютно всё. Что ж, судя по его лицу, он ждёт объяснения, и если уж начала откровенничать, так идём до конца. — Я не могу без Вас спать. Бестужев шумно выдохнул, неожиданно взял меня за руку и, легонько дотронулся губами до тыльной стороны моей ладони. По руке тут же словно бы прошёлся ток, и я вздрогнула. Он посмотрел на меня своим излюбленным взглядом исподлобья, и я в который раз почувствовала себя совершенно по-особенному, потому что до него на меня ТАК не смотрел никто. — Вы сегодня такой романтик. Интересно, что ещё этот удивительный день сможет мне преподнести. Бестужев на это ничего не ответил, лишь улыбнулся краешком рта, потом заглянул куда-то под стол. — Ты уже что, всё сделала? Сидишь, разглагольствуешь тут. — Да. — Что, и к моему завтрашнему уроку подготовилась? — Ну… типа того?.. За мой несуразный лепет историк наградил меня хорошо знакомым мне этим его учительским взглядом. — Оболенская, с таким подходом ты не сдашь экзамен. — Это с каким это «таким» подходом? Я вообще-то обожаю историю, я самый большой любитель истории в нашем классе. Вы хоть знаете, с каким рвением я на каждый урок бегу? Евгений Андреевич выразительно приподнял одну бровь, не меняясь в лице. — Мы с тобой когда-нибудь научимся переключаться в режим «преподаватель/ученица» или как? Я глупо захлопала глазами. — То есть, я должна была прям по-серьёзному ответить? — Предполагалось, что да. — Ну… ладно. Простите, Евгений Андреевич, я просто на кое-что отвлеклась и совсем забыла про те параграфы, которые Вы задавали прочитать на завтра, но я, честное слово, уже сажусь. И буду, разумеется, держать Вас в курсе. Бестужев вздохнул, снимая очки. Что ж, похоже, я не дам ему сегодня поработать. Оболенская, какая же ты безответственная дурочка, отвлекаешься сама и других умудряешься. — Не злись. Нам и правда стоит каким-то образом разграничивать личную жизнь и… — Он неловко замялся. — Социальные роли. Я понимаю, и вообще-то я не злилась. — В доказательство своих слов я улыбнулась настолько беззаботно, насколько смогла. — Хорошо, давайте придумаем какие-нибудь условные сигналы. Например, вот Вы можете обращаться ко мне по фамилии… — Ого, разрешаешь… Теперь уже я одарила его выразительным взглядом. —…когда хотите поговорить со мной, как с ученицей. Евгений Андреевич задумался на несколько секунд и кивнул. — Да, хорошая мысль. — Он сощурился, пристально гладя на меня. —Только вот ты и так меня всегда «Евгенадреичем» называешь. Я сразу же застыла, глядя прямо перед собой, как делают грызуны в момент опасности, думая, что их примут за часть интерьера и не заметят. — Можешь не притворяться бурундуком, я всё равно тебя вижу. Я отмерла и раздосадовано хлопнула себя по коленке. — Вот чёрт, да как у Вас это получается?! — Что именно? — Проникать в мою голову. — Да ты как открытая книга, у тебя всё на лице написано. — У меня там написано, что я изображала бурундука?! Учитель рассмеялся, склоняясь над своим каталогом, и посоветовал мне заняться, наконец, важными делами. Как мило он, конечно, замял тему с моим обращением к нему, просто от души спасибо. Я в ответ спросила, могу ли посмотреть для работы те исторические книги, которые меня «ну очень заинтересовали, так как я просто обожаю историю», на что получила в ответ ещё один почти безразличный взмах руки. Уже отойдя на пару метров, я всё-таки не сдержалась и обернулась, чтобы наконец удовлетворить своё любопытство: — А как меня всё-таки так просто сюда пустили? Бестужев даже не поднял на меня глаз, видимо, решив по возможности всё оставшееся от работы время уделить непосредственно ей. — Меньше знаешь, крепче спишь. — Ну в смысле?.. — У меня тут неплохие связи, как ты могла бы догадаться. Но я поручился за тебя, так что постарайся не разнести весь архив, хорошо? Я демонстративно размялась. — Без проблем. Разнесу только половину.***
— Аняаняаняаняаняаня!.. Бесконечный Сонин лепет, состоящий то ли из моего имени, то ли из боевого клича Ньян-Кэта, отражаясь эхом от подъездных стен, окружил меня со всех сторон, стоило открыться двери квартиры Татьяны Алексеевны, из которой на меня тут же выпрыгнуло маленькое торнадо. Торнадо повисло на мне, уткнувшись носом в колени, и Евгению Андреевичу, молча наблюдающему эту сцену, пришлось поддержать меня за плечи, чтобы я не свалилась прям на ребёнка. — Привет, Сонясонясонясоня, — с улыбкой поддразнила её я, потрепав по уже и без того растрёпанной от бесчисленных проделок макушке. — Осторожно, заляпаешься. Видишь, какая я мокрая? Меня и правда пятью минутами ранее очень «удачно» прямо на выходе из бестужевской машины окатила из лужи другая машина, большое ей спасибо. Сонечка, наконец, опустила ноги на пол, освободив меня из своих не по годам сильных объятий, и точно так же повисла на отце. Надеюсь, Татьяну Алексеевну она так не приветствует… Евгений Андреевич тут же подхватил дочь на руки, лишь еле заметно поморщившись от восторженного крика, судя по всему, прямо ему в ухо. — София, тише, сейчас все соседи сбегутся. В дверях, грузно передвигая ногу, появилась Татьяна Алексеевна и погрозила девочке пальцем, отчего та тут же замолчала и опустила голову. Ого, какое влияние… С такой «тётей» явно не забалуешь. Затем любимая учительница перевела взгляд на меня и расплылась в своей обыкновенной добродушно-хитроватой улыбке. — Ну здравствуй, Оболенская, что-то давно не видели тебя в наших краях. Я переступила с ноги на ногу, смутившись под её пытливым взглядом. Эх, что-то вечно: мир может рушится на куски, тихая отличница-медалистка может начать грубить учителям (или ещё чего…), становиться эпицентром скандалов, интриг и расследований, внезапно называться чьей-то матерью на восемнадцатом-девятнадцатом году жизни, но продолжать опускать голову под этим самым взглядом Татьяны Алексеевны. И судя по Соне, не я одна такая. Она, небось, и Бестужева будь здоров как строит. — Да… Не доводилось как-то. — Ну что ж, с возвращением, — женщина усмехнулась и сделала шаг назад. — Зайдёте? Только я открыла рот, чтобы, без сомнения, начать нести очередную неразборчивую околесицу, потому что понятия не имею, стоит ли заходить или нет, и что вообще мне надо делать, и что вообще я сейчас тут делаю, и кто все эти люди, и кто такая я, как Евгений Андреевич ответил за меня, что мы с Соней сейчас пойдём в нашу квартиру и не будем докучать Татьяне Алексеевне, потому что с этим, наверное, прекрасным образом за день справилась и одна Соня, а он сам сейчас поедет на заправку. Я же просто молча кивнула. Татьяна Алексеевна пожала плечами и всё-таки пригласила, если я заскучаю, на что я благодарно улыбнулась, забирая мини-Бестужеву из рук макси-Бестужева. Но вертлявая девчонка тут же заставила опустить её на пол и снова подбежала к отцу. Э, ну как так-то… — Пап, возьми меня тоже на заплавку! Ну возьми! Бестужев посмотрел на неё так, будто видит впервые. Потом перевёл непонимающий взгляд на меня и снова на дочь. — Зачем тебе на заправку? Там нечего делать и плохо пахнет — голова ещё заболит у тебя, и что мне прикажешь делать? — Не-е-ет, не заболит, тестно-тестно. Я ей сказу, чтобы не болела! Ну пожалуйста, пап, хотю с тобой на заплавку! Историк вдруг подозрительно на меня посмотрел. — Это ты её укусила? Я сначала не поняла, что он вообще имеет в виду, но тут же вспомнила, что почти идентичным образом сегодня упрашивала его взять меня с собой в музей. Я кривовато улыбнулась и пожала плечами. Ну что поделать, мистер, вы находитесь в окружении дам, а в этом плане мы никогда не взрослеем. Он возвёл очи к потолку, прошептав что-то вроде «за что мне всё это». — Ладно, поехали. — Проводив радостно запрыгавшую по лестнице Соню глазами, он повернулся ко мне. — Ты сейчас тоже на заправку захочешь? Я ошалело замотала головой. Ишь чего удумал. — Ну уж нет, увольте. Терпеть ненавижу запах бензина. Он на это просто молча усмехнулся и поспешил за дочерью. А я поспешила в квартиру, потому что не могла уже терпеть это ощущение холодной мокрой одежды, прилипающей к телу. Так, пока их нет, быстренько приму душ и легально скраду одну из историковых футболок. Бестужевская квартира встретила меня уютной тишиной и его запахом. Я невольно расплылась в блаженной улыбке, только сейчас в полной мере осознав, как скучала по этому месту. Сняв кроссовки и бросив рюкзак на лавочку в коридоре, я направилась прямиком в душ, по пути захватив из спальни ту самую преподскую футболку, которая уже по умолчанию считалась «моей». Наверное, всем знакомо это неприятное чувство, когда ты стоишь под душем, а в, казалось бы, пустой квартире словно устроили тусню какие-то полтергейсты: где-то гремит, что-то звенит, кто-то топает или ломится в дверь, но стоит закрыть воду, как всё стихает. Вот и в этот раз я словно бы услышала еле различимый стук в дверь. Раздраженно застонала и потянулась к вентилю, чтобы в очередной раз «заткнуть» своё разыгравшееся богатое воображение, но либо оно оказалось богаче, чем я думала, либо стук этот был самый что ни на есть реальный и весьма решительный. От неожиданности я чуть не поскользнулась. Это Бестужев, что ль, так рано вернулся? Что, у Сони всё-таки заболела голова? Ещё бы. Если честно, мне не особо верится, что голову в принципе можно уговорить не болеть. Потому что в таком случае у меня была бы не жизнь, а мечта. Но жизнь, она как бы на букву Ж. Я выжала мокрые волосы, молниеносно выпрыгнула из ванной, не удосужившись даже вытереться нормально, напялила на себя бельё и мою-бестужевскую футболку и, кляня на чём свет стоит внезапного визитёра, очень агрессивным шагом потопала к двери, в которую продолжали колотить. За секунду до того, как дверь распахнулась, мне в голову внезапно пришла поистине гениальная мысль: у Евгения Андреевича вообще-то есть ключи… …И поэтому на пороге, естественно, был не он. Мы с незваным гостем несколько бесконечно долгих секунд пялились друг на друга, не произнося ни слова. Надо же, а он сильно изменился за 3 года. Холодный воздух подъезда ворвался в квартиру, отчего я зябко поёжилась и рефлекторно дёрнула рукой, всё ещё держащейся за дверь, потому что, чёрт возьми, стою в одной футболке, и по голым рукам и ногам стекают капельки воды. А с волос, наверное, — так вообще целый водопад. Моё импульсивное движение немного привело в чувство нас обоих. — Аня?.. Я кривовато улыбнулась, другой рукой пытаясь оттянуть вниз край футболки. Этот жест, разумеется, не остался незамеченным, и мне дико захотелось треснуть себя чем-нибудь тяжёлым. Но вместо этого я попыталась придать себе максимально непринуждённый вид и облокотилась о дверной косяк плечом, по-хозяйски скрещивая на груди руки. — Здорово, Толик. Как жизнь? Что нового? Давно не виделись. Три года уже прошло, да? Толик, он же Толян, он же Анатолий — некогда знаменитый на всю школу лишь тем, что является единственным и неповторимым сыном Татьяны Алексеевны, стоял сейчас на пороге бестужевской хаты и, не отреагировав никак на моё «приветствие», в полном недоумении разглядывал меня всю. Его взгляд успел пройтись по моему лицу, влажной футболке, голым ногам, потом снова вернулся к лицу и наконец застыл на мокрых волосах. Его глаза расширились ещё сильнее, хотя сильнее, казалось, уже некуда. Что ж, вот и ответ на мой недавний невысказанный вслух вопрос. Судя по его реакции, ни про наши с Евгением Андреевичем отношения, ни про меня, коротающую своё время в этом районе, в принципе он ничего не знал. А Татьяна Алексеевна действительно умеет хранить тайны… Если даже своему сыну не проболталась. — Я… — Толик неловко прокашлялся, явно изо всех сил стараясь не опускать взгляд на то место, где кончается преподская футболка, что ему удавалось из рук вон плохо. — Я тут… Я за шуруповёртом, в общем. Я недоумённо нахмурилась. — Чем? — Ну, шуруповёртом. Дрель такая, чтобы шурупы… — Да знаю я, что такое шуруповёрт. — А чего спрашиваешь тогда? — вконец растерялся Толик. — Почему ты за ним пришёл сюда? — Потому что у нас его нет, а у Жеки — есть. И вообще… Чего ты здесь забыла? Или это у меня уже глюки? Я вроде вчера не бухал… — Не глюки, — обреченно ответила я, снова дёрнув плечами от холода. — Ты знаешь, где тут инструменты лежат? Толян молча кивнул. Я приглашающе раскрыла дверь шире и шагнула в сторону. Он протиснулся в квартиру и пошёл в сторону туалета, прилипнув к противоположной стенке, словно стараясь держаться от меня подальше. Будто я заразная какая-то, меня это несколько озадачило и даже возмутило. Я захлопнула за ним дверь чуть сильнее и громче, чем следовало бы, и направилась следом. Хорошо хоть, что он в тапках, а не уличных ботинках, а то в сочетании с моими мокрыми следами на полу они прибавили бы мне работки по дому. Повторив свою «приветственную» позу, я снова прислонилась к косяку, но теперь уже стоя в узком коридоре перед дверью в санузел. Толян открыл шкаф, встроенный в заднюю стенку туалета и уверенно копался в этом мужицком хламе, безжалостно раскидывая какие-то отвёртки, пассатижи, свёрла. Наконец он с победным «ха-ха!», которое прозвучало так, будто он собрался этот несчастный шуруповёрт пытать, выудил из недр свою дрель и резко развернулся, чуть не заехав ей мне по носу. Я отшатнулась, нелепо взмахнув руками и врезалась спиной в стену. — Ёп твою маму, Толик! — выдала я на эмоциях, только потом вспомнив, что его мать вообще-то — Татьяна Алексеевна. Горемычный Анатолий встал как вкопанный, испуганно на меня пялясь. Да я что, серьезно так хреново сейчас выгляжу?! Еле сдержалась, чтобы не буркнуть такое инфантильное «чё зыришь, штаны пузыришь». Когда гнетущее молчание затянулось, а на мой выпад
Примечания:
Что ж, помянем психику 🙃
