Girl, you'll be a woman soon

25 апреля, вторник

— София, клянусь, если ты ещё хоть раз так сделаешь, я уберу все твои игрушки на антресоль! — Евгений Андреевич нахмурился, выставив указательный палец, будто это бы сделало его угрозу весомее. Соня скосила глаза на приставленный почти что к самому её носу палец, потом молча подняла тяжелый взгляд на Бестужева. Через мгновение он дёрнулся и, издав короткий мычащий звук и зажмурившись, опустил руку под стол. Проказница захихикала, довольно уминая за обе щёки очередную порцию конфет. Она уже минут пять почти беспрерывно пинала отца под столом, и только дьявол знает, куда в этот раз угодила её нога. Они вернулись около часа назад, и всё это время я так настороженно за ними наблюдала, что историк стал бросать на меня опасливые взгляды. Из-за этого я начинала нервничать ещё сильнее, и этот порочный круг никак не мог прерваться. Рассказ Толика всё не выходил у меня из головы, прожигал внутри дыру, разъедал внутренности. Мозг гудел и вибрировал, а я невероятным усилием воли старалась ничем этого не выдавать. После очередного пинка и проигнорированного Соней предупреждения Бестужев неожиданно посмотрел на дочь с таким отчаянием и тоской, отчего я дёрнулась, как от пощечины. Я много раз видела этот его взгляд во время Сониных шалостей, но никак не могла его понять. Что ж, теперь всё ясно. Прошлое когтями вцепилось в него и не желает отпускать. Он старался забыть о существовании брата, убрал все фотографии, даже собственные, но тот продолжается в его собственной дочери. И в его собственном отражении. Выходит, для него любое зеркало — Еиналеж... Как он только не свихнулся? Ладони закололо, и я с удивлением опустила глаза на глубокие полумесяцы от собственных ногтей. Евгений Андреевич непонимающие поглядывал на меня, но я не могла выдержать его взгляд. Вот чёрт, Толик, легко тебе говорить! Как я могу вести себя как раньше после всего услышанного? Как я могу врать ему о таком?.. В голове снова стрельнуло, и мне внезапно пришла «замечательная» идея — почему бы не свалить своё шаткое состояние на мигрень? Я сморщилась и приложила холодную ладонь к виску, всем своим видом демонстрируя вселенские страдания. Собственно, их и симулировать-то не понадобилось. Историк тут же озабоченно приподнялся, потянувшись ко мне, и у меня защемило в груди. Я отрицательно покачала головой, выставив другую руку перед собой, и под напряжённые взгляды реактивно удалилась в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Знаю, что он сейчас не пойдёт за мной, чтобы не раздражать «больную голову», и от этой молчаливой заботы мне стало только хуже: он искренне волнуется обо мне, а я от него закрываюсь и прячусь за приступом и даже не настоящим. Да уж, отличная из тебя девушка, Оболенская, просто премия года. Я расстроенно опустилась на кровать и уткнулась взглядом в стену, чтобы постараться освободить мозги от мыслей, но вместо стены увидела два испуганных глаза и вздрогнула. Зеркало. Что ж, теперь и я вздрагиваю от собственного отражения, хотя у меня для этого нет никаких оснований. Что ты там боишься увидеть? Это не тебя «преследует» погибший близнец, тебя это вообще не касается... Хотя, получается, касается! Ещё как касается! Я бросила на своё отражение злобный взгляд, и оно вернуло мне его с процентами. Оглядела себя с головы до ног и остановилась на простой футболке, как оказалось, любимой, но которую он «совершенно не носит». Я с протяжным стоном уронила своё ставшее вмиг таким необыкновенно тяжёлым тело на кровать и вяло завернулась в одеяло. Мысли роились в моей голове, сливались и перемешивались, плавно перетекали одна в другую, и в результате ничего удивительного в том, что я внезапно проснулась с теперь уже по-настоящему больной головой. Хорошо хоть не реальная мигрень. Раздался тихий стук, и я вздрогнула, почти что рефлекторно ныряя под одеяло. Видимо, это меня и разбудило. За дверью послышался тихий голос: — Аня? Можно? Мгновенно в истерзанную голову ворвались мысли, которые успели улететь куда-то на задворки, так что я не ответила в попытке притвориться не то спящей, не то мёртвой, не то просто несуществующей. Дверь едва слышно скрипнула и приглушённые ранее звуки Сониной возни стали намного отчетливее. Я «вытащила» из-под одеяла укоризненно прищуренный левый глаз, который должен был сказать всё за меня. Но, похоже, не сказал, потому спустя секунд десять этой молчаливой дуэли взглядами я всё-таки произнесла хрипловатым от сна голосом: — Зачем же спрашиваете, если всё равно не ждёте ответа и врываетесь? Бестужев на это приподнял уголок рта и зашёл в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Я снова спряталась под одеялом. Кровать у моих ног слегка прогнулась. — Оболенская, это вообще-то моя спальня, я имею полное право сюда врываться. — Он, видимо, попытался придать своему тону строгости, но вышло так себе. — Ну что ж, раз огрызаешься, значит, помирать пока не собираешься? — Пока не собираюсь, — согласилась я несколько пристыжённо. — Как ты себя чувствуешь? Я что-то промычала в ответ, но даже сама не смогла уловить смысл. Внезапно какая-то из моих мыслей с такой силой надавила мне на глаза изнутри, что выступили слёзы. Я от неожиданности моргнула и всхлипнула. — Слушай, ты плачешь потому, что у тебя болит голова, или всё-таки наоборот? Я зажмурилась, и слёзы полились с утроенной силой. Вот чёрт, я вот этого вот вообще не планировала конечно. Судорожно растирая глаза под одеялом, я случайно ткнула себе пальцем прямо в зрачок, и всё стало ещё хуже. Клубок мыслей стал распутываться, и теперь они все предельно ясно звучали у меня в голове, отчего мне почти физически поплохело. Неожиданно удушающая темнота вспыхнула, и я снова увидела взволнованное лицо Бестужева, нагло стянувшего с меня одеяло. Вдруг из всего этого балагана дум в своей голове я отчетливо выцепила одну. — Нам нигде не скрыться. Евгений Андреевич лишь озадаченно приподнял брови. — В школе... — продолжила я, судорожно вздохнув, и прерывисто залепетала: — Да чего там говорить? Здесь живёт сразу несколько человек, связанных со школой. И даже в центре, в чертовом торговом центре, мы не можем оказаться наедине! — Что ты?.. — А если... если они узнают? Не слухи и сплетни, а по-настоящему узнают? Что тогда? Вас... Вас уволят, и мы больше... Воздух в лёгких кончился, и я захлебнулась словами и замолчала. Бестужев неотрывно смотрел на меня несколько мгновений, а потом шумно выдохнул с явным облегчением и чуть отвернулся, ущипнув себя за переносицу. Я недоуменно моргнула. — Я иногда забываю, какая ты иногда всё-таки глупенькая. Моё недоумение за секунду эволюционировало до крайне возмущённого недоумения, и я даже приоткрыла рот, чтобы возможно сказать что-то безусловно неправильное, но историк предупреждающе посмотрел на меня, как смотрит всегда, когда я пытаюсь его перебить. Я от неожиданности икнула и тут же смутилась, но он не обратил на это внимания, продолжив: — Ты всерьёз решила, что я откажусь от тебя, если меня попрут из школы? Как вообще это здание связано с нами сейчас? Да я бы сам давным давно ушёл. — Он резко выдохнул, а мне от его слов снова захотелось плакать, но я пообещала себе держать себя в руках… хотя бы с виду. — Я продолжаю исправно сидеть с восьми до четырёх в этом чертовом кабинете только потому, что обещал тёте. Обещал просидеть там это полугодие, пока не найдут замену, и выпустить тебя, — он с улыбкой потянулся ко мне и мягко ткнул пальцем прямо в лоб, — между прочим, ужасную бестолочь. Я решила пропустить его последнюю фразу, пока не осознав до конца, как мне к ней относиться, и нахмурилась. — Не понимаю... Неужели Вы совсем не дорожите работой? Он посмотрел на меня так, будто я только что сказала, что бросаю свои филологические потуги и поступаю на физика. — Ань, неужели ты и правда полагаешь, что именно преподавание в школе позволяет мне жить адекватной человеческой жизнью и не умирать с голоду? Я фыркнула, закатив глаза. Бестужев кивнул с печальной полуулыбкой. — Я как-то жил все эти годы и, между прочим, милостыню не просил. И к тому же... возвращаясь к нашей теме, ты уже совершеннолетняя, поэтому, что бы кто ни говорил, но никакой закон я не нарушаю. Евгений Андреевич лукаво улыбнулся, и я снова засмущалась. Тут он о чём-то задумался, а потом посмотрел на меня с подозрением, отчего я еле поборола желание снова натянуть одеяло на голову. Почему он так смотрит?.. Он же не догадался, что я знаю?.. Я уже открыла рот, чтобы заблаговременно начать оправдываться, как: — А что ты имела в виду, когда сказала, что мы даже в торговом центре не можем остаться наедине? Я резко заткнулась, клацнув зубами. Вот чёрт. Не проболталась про одно, так про другое, замечательно, Аня. И что ему сказать? Что за нами в мой ДР, оказывается, сталкерила та самая приложившая меня тогда о стену девчонка, и даже сделала фотку, но вы не волнуйтесь — мы уже типа подружились? Ужасная идея, конечно, но походу так я и скажу… Отчасти. — Ну… Просто понимаете… Помните, в мой День рождения мы ходили в торговый центр с Соней? Историк молча кивнул. Я сжала руки под одеялом в кулаки, пытаясь либо морально себя поддержать, либо окончательно изувечить ладони ногтями — этого я ещё сама не решила. — В общем, выяснилось, что нас там видели. И даже фото есть. Бестужев слегка наклонил голову набок, побуждая меня пояснять дальше. Я сложила губы трубочкой, тщательно обдумывая, как лучше построить следующую фразу. Хотя кому я вру? В моей голове так же пусто, как в тетради по литературе у Плетнёва. — И? — И ничего!.. — всплеснув руками, взорвалась я, отчего тут же смутилась и отвернулась к окну, вздохнув. — В смысле… Просто это очень неловкая ситуация. Не знаю, конечно, как Вы к этому относитесь, но я так-то не очень люблю, когда за мной сталкерят. У меня уже паранойя какая-то, если честно, развивается… Бестужев некоторое время не произносил ни звука и даже не подавал признаков жизни, потом медленно перевёл вопрошающий взгляд на меня. — Ну и что, они угрожают тебе показать кому-то эту фотографию? — Кто они?.. Историк посмотрел на меня так, будто прямо сейчас начал разочаровываться в моих умственных способностях. — Те, которые «видели нас в торговом центре», — терпеливо пояснил он. — А… Это был один человек. И нет, я попросила её удалить. Но просто сама ситуация так себе. Брови Евгения Андреевича стремительно поползли вверх. — Попросила удалить? — Ну да. И что его так удивило? Видимо, мой немой вопрос очень хорошо читался на моем лице, потому что он тут же пояснил: — Ну знаешь, обычно сталкеры снимают кого-то исподтишка с определённой целью и зачастую не самой альтруистичной. А ты просто попросила удалить, и ситуация разрешилась? — Э… Ну мы так душевно поговорили, так что я этому человеку доверяю. В некоторой степени. У… него… нет плохих намерений в отношении нас. По крайней мере, я была в этом уверена ещё два дня назад… как минимум. — И кто же это? Я виновато опустила глаза, нервно теребя уголок одеяла. — Не поймите меня неправильно, но я не думаю, что стоит говорить. — Ты думаешь, я ему что-нибудь сделаю? — скептически отозвался Бестужев, но проскользнувшая в голосе неопознанная интонация почему-то насторожила меня. Я внезапно осознала, что вся съёжилась на кровати. — Нет, конечно, но мне кажется, Вам трудно будет оставаться к этому ученику непредвзятым, — ответила я, через секунду добавив: — Мне было бы трудно. После непродолжительного молчания историк хмыкнул. — Я заметил, ты его от меня очень оберегаешь. — В каком смысле? — Месяц назад тоже не назвала мне имя. — Месяц назад?.. О ком вы? — Наблюдун из окна напротив. Это ведь он? Некоторое время мы просто пялились друг на друга. Он сидел, слегка нахмурившись, и только в этот момент я заметила, как напряжена его спина. Он… реально испугался? Или что? И про кого он вообще? Через мгновение до меня, наконец, дошло. — А-а-а… Да нет, это разные люди. И… ну ладно, думаю, это не столь важно. Это девушки, просто две разные девушки. Плечи Бестужева после этого заявления расслабленно опустились, и я подозрительно сощурилась, ухмыльнувшись. — А Вы что же это, Евгений Андреевич, ревнуете меня к образу таинственного сталкера? Если что, подобными фетишами я не страдаю. Историк предпочёл мою девчачью провокацию мужественно проигнорировать, лишь вернул мне мой взгляд, слегка прищурившись в ответ. — Хотя меня, признаться, слегка напрягает тот факт, что Вы почувствовали облегчение от мысли о двух сталкерах вместо одного. — Я всё равно не понимаю, почему ты так заботишься об их инкогнито? — почти одновременно со мной спросил Евгений Андреевич, и я удивленно подняла бровь. — Я же уже сказала. Если Вы будете знать их личности, Вам будет сложно абстрагироваться от этого в школе. Это будет несправедливо. — Кто-то подглядывает за тобой, следит и тайно фотографирует, а ты беспокоишься о том, не буду ли я их валить на контрольных? Ты это имеешь в виду? Блин, вот жеж… Вывернул так, что я теперь чувствую себя виноватой. Сто процентов в прошлой жизни он был инквизитором. — Я не говорю, что Вы обязательно будете их валить. И вообще-то, — я насупилась, скрестив руки, — я беспокоюсь скорее о Вашем ментальном состоянии. Я бы и сама предпочла не знать всего этого. Но и к тому же они и правда неплохие люди и не желают… нам зла. Просто так обстоятельства сложились, что они узнали, это не их вина… по большей части. — Ты с ними дружишь, что ли? — Нет. Ну точнее, они обе скорее были моими врагами или типо того, — я кривовато улыбнулась, осознавая, как глупо это звучит после моей предыдущей тирады. — Единственными, если что. Вроде как. Я так-то не особо конфликтная, как Вы знаете. Но мы с ними обеими уже во всём разобрались, так что сейчас всё хорошо. Бестужев где-то с минуту смотрел на меня нечитаемым взглядом. — То есть ты хочешь сказать, что после появления меня в твоей жизни у тебя наладились отношения со всеми твоими школьными неприятелями? Я несколько секунд туповато похлопала глазами, а потом, осознав эту услужливо подкинутую историком идею, в шоке уставилась на него. — О Боже… Вероятно, это самый странный факт в моей жизни, но, выходит, что так и есть. Я неосознанно оглянулась на окно, и тут резко вспомнила об обещании, которое меня чёрт дёрнул дать одной любительнице подглядывать. Ох блин, скоро уже четверть закончится, а она всё ещё не выправила свой чёртов средний балл по истории. От осознания своего идиотского положения меня передёрнуло. Похоже, если не сейчас, то уже никогда. И в таком случае я не смогу спать спокойно до скончания века. Зажмурившись от стыда, я развернулась обратно к Бестужеву, по всей видимости, с такой выразительной физиономией, что он снова принял самую подозрительную из своих поз. Точнее, подозревающую. — Евгений Андреевич… Я понимаю, как это сейчас будет странно выглядеть, но… Я просто сейчас вспомнила… Понимаете… — Оболенская, — страдальчески протянул историк, возведя поблёскивающие в закатном солнце очи к потолку. — Говори уже как есть, умоляю. А то это может продолжаться до Второго пришествия. — Ага… Ладно. В общем, у Нади Подсумовой единственная тройка в аттестате выходит по истории. Комната снова погрузилась в тишину, но на этот раз мне было в тысячу раз некомфортнее. Вот блин, у меня был целый месяц, чтобы продумать, как получше преподнести ему эту мысль, но я как обычно этим временем не воспользовалась — это некая константа моей личности. Может, это даже отчасти приятно, что есть в моей жизни хоть что-то постоянное. — И что? Ты хочешь, чтобы я ей за просто так понаставил в журнал четвёрок? — произнёс он голосом, чуть более низким, чем обычно. Это заставило меня внутренне содрогнуться. Похоже, я всё-таки пересекла черту. Ну Подсумова… — Нет, разумеется нет! Просто она не успеет до конца четверти подтянуть Ваш предмет ответами на уроках. Так что я подумала… может, Вы дадите ей каких-нибудь там дополнительных тестов или тех же рефератов… Что-то я не особо уверена, конечно, что Подсумова обрадуется такой перспективе, но я же не обещала ей, что это будет за красивые глазки, да? «Подумаю, что можно сделать» — я ведь тогда так сказала? Ну вот… подумала, так сказать. Евгений Андреевич задумчиво разглядывал моё лицо, пока я, не зная, куда себя девать от стыда и смущения, не вперила взгляд в узор на пододеяльнике. С ума сойти, рисунок просто офигенный… — Подсумова. Это ваша староста? «Выскочка»? Почему ты просишь за неё? Мне казалось, вы с ней не особо ладили. Я повела плечами и посильнее подтянулась к изголовью кровати, выпрямив спину. — Ну она не то чтобы выскочка. Скорее она просто любым путём пыталась заработать оценки. Теперь уже Бестужев приподнял бровь, явно ожидая продолжения. Я набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы выпалить всё на одном дыхании, но в последний момент осознала, что не стоит так делать (вдруг проболтаюсь о чём-то), и получился невероятно тяжёлый вздох. Прекрасно, теперь это выглядит так, будто я собираюсь поведать историю самого несчастного человека на свете. Боже упаси, она на подобный титул не тянет даже со всеми этими её «daddy issues». — В общем, ситуация такая. У неё некоторые… проблемы по семейной части. Мать… — я хотела сказать «бросила их», но потом подумала немного и решила заменить на: — Матери у неё нет, так что она жила с отцом и старшим братом, а они представляют собой редчайшее сочетание гиперопеки и представления о том, что если гнобить и высмеивать человека за его недостатки, то он, очевидно, будет более мотивирован на их исправление. Если что, это так не работает, хотя, думаю, Вы и сами это прекрасно понимаете. А Надя… Ей всегда было тяжело учиться, сколько я её помню, а помню я её с первого класса. Дело даже не в том, что она как-то… э-э… ограничена интеллектуально… Просто ей тяжело концентрировать внимание на том, что её не особо интересует. С физикой, например, у неё всё прекрасно. И вот, когда настало время выбирать ВУЗ, отец с братом решили, что она обязана продолжить их семейную традицию и пойти в местный техникум, где они оба учились. А она, на минуточку, мечтает о МАИ. Но с её оценками она осознаёт, что шансы поступить на бюджет минимальные, а сама за обучение платить она бы не смогла, разумеется. И вот после долгих и, уверена, не самых приятных переговоров отец поставил ей условие, что он разрешит ей подавать документы в МАИ, если она закончит школу без троек. А учитывая её тогдашнюю успеваемость, это скорее выглядело не как уступка, а как насмешка. И тем не менее… У неё ведь почти получилось, выходит. Я коротко вздохнула и поджала губы. Только опустив взгляд на свои руки вдруг осознала, что за всё время моего монолога я не переставала терзать уголок бедного одеяла. Бестужев кивнул каким-то своим мыслям и снова взглянул на меня. — Это всё она тебе рассказала? — Ну… да? — промямлила я как-то неуверенно из-за неожиданного вопроса. Причём тут это? — И ты уверена, что дела обстоят именно так? Может, она просто сочинила для тебя, сердобольной, красивую историю. Ясно, «доверие» — его второе имя. А первое, похоже, — «не». — Да, я уверена. Я сама это видела. — Неужели? — Да, — я ссутулилась от навалившихся воспоминаний. — Может я и сердобольная, конечно, но признаюсь, что она мне, как человек, на данный момент не особо импонирует. Она сильно изменилась. Да и я тоже. Это может прозвучать почти невероятно, но когда-то мы с ней очень хорошо дружили: сидели за одной партой, гуляли, ходили друг к другу на праздники. И её родные вообще гостей не стеснялись, так что начинали свои нотации прямо на моих глазах. А потом у нас что-то случилось… Я даже уже не помню, что именно, но мы вдруг рассорились, и всё обернулось… вот так. Но сейчас всё уже хорошо, мы вроде как снова нормально общаемся. Во всяком случае без взаимной неприязни. Надеюсь. Евгений Андреевич с тихим вздохом посмотрел в окно и задумался на пару секунд, а потом вдруг с глуховатым хлопком опустил ладонь на мою оголенную ногу чуть пониже колена. Я ойкнула от неожиданности и испуганно вытаращилась на него, но в учительских глазах не заметила ни капли злости — лишь искорки какого-то непонятного мне веселья. Человек-загадка, ну. — Вот я не понимаю, Оболенская. Твоя успеваемость по обществознанию серьезно ставит твою золотую медаль под угрозу, а тебя заботят чужие оценки. Вот что с тобой не так, а? Мать Тереза. Я пару раз моргнула, пытаясь осознать такой резкий перевод стрелок. Ну ладно, в принципе я так и думала, что он эту «просьбу» проигнорирует. Бог видит, Надя, я попыталась. Мать Тереза. Они с Валей сговорились, что ли? — Да о чём Вы вообще, Евгений Андреевич? Я вообще-то целыми днями только об обществознании и думаю. Вот ночью разбудите меня, спросите, что такое социальная стратификация, я Вам тут же отвечу! — Ну и что такое социальная стратификация? Мы несколько мгновений молча пялились друг на друга, пока я не указала в сторону окна. — Вообще-то сейчас ещё не ночь, если Вы не заметили. Главное условие алгоритма не выполнено, поэтому я не обязана отвечать, — я «капризно» сложила губы трубочкой и отвернулась. Сбоку раздался тихий смех, после чего меня снова легонько хлопнули по ноге. Я не прощу это одеяло за то, что оно так предательски сползло. — Берись давай за ум, Оболенская. Я не собираюсь завышать тебе оценки за твои красивые глаза. Я кокетливо глянула на него из-под полуопущенных ресниц. — А Вы что же, считаете, что у меня красивые глаза? Бестужев с тёплой улыбкой потянулся ко мне и невесомо поцеловал в лоб, потом, не прерывая зрительный контакт, нежно обхватил моё лицо ладонями и всего на мгновение осторожно прикоснулся к губам. Я улыбнулась сквозь поцелуй. Он отстранился, всё ещё не убирая левую руку с моей щеки, и я неосознанно прижалась к ней сильнее. — Только не прекращай из-за этого моргать, прошу тебя. Хотелось бы иметь возможность любоваться ими подольше. Я моргнула, с удивлением понимая, что действительно сидела, вытаращившись, где-то с минуту. Историк поднялся на ноги, поправляя мне сбившееся одеяло. — Я ещё пойду немного поработаю в гостиной, а ты отдыхай. Точно, у меня же по легенде голова болела. И всё же на душе было неспокойно. Я остановила его, ухватившись за край футболки. — Вы не злитесь, что я не сказала Вам их имена? Бестужев медленно сел обратно и пристально посмотрел на меня. — Нет. Может быть, ты и права. Иногда знание только приносит вред. Я удивилась. — Можно я потом процитирую это на обществознании? — Я буду всё отрицать. Когда за Бестужевым закрылась дверь, я резко откинула одеяло и прижала колени к груди. Ну вот как его присутствие заставило меня забыть о разговоре с Толиком, но стоило ему уйти, как меня снова накрыло? Как он это делает? Я переползла через кровать и подошла к окну. Свет в доме напротив не горел и никого не было видно, поэтому я с более менее спокойным сердцем уселась на подоконник прямо с ногами и, откинув голову, прислонилась виском к холодному стеклу. Небо напоминало огромный кровоподтёк. Тяжёлые мысли повисли на кончиках ресниц и опустили мне веки.

***

27 апреля, четверг

Начинаешь ценить жизнь, когда стул достигает точки невозврата. Эту идею только что с особой ясностью осознала Валентина, судя по выражению лица, с каким она в последнюю секунду ухватилась обеими руками за край парты. Подтянувшись обратно, она резко прислонилась лбом к прохладной поверхности стола и выдохнула. Я поаплодировала ей, правда без особого энтузиазма, отдавая должное её невероятным рефлексам. Будь у меня такие, жизнь была бы куда проще и спокойнее, потому что я в подобных ситуациях обычно отдаюсь на волю судьбы и лечу, раскинув руки на манер Христа-Искупителя. И я не уверена, что я сейчас про падение со стула. Ланина пробормотала себе под нос что-то, вероятно, очень нецензурное, стукнув рукой по столу, отчего тут же зашипела, выпрямившись, и сжала её в кулак. Я взглянула на неё, силясь побороть зевоту. Чёрт возьми, уже третий урок, а я всё никак не могу проснуться. Сдержать зевок всё же не получилось, но я слишком умная для того, чтобы подождать и начать говорить уже после того, как моё дыхание придёт в норму, поэтому половину моей фразы неминуемо «сжевало»: — …о ты так раздражаешься? Из любой ситуации можно найти выход. — В моём случае выход только один, — отозвалась Валя, — из себя. — Да она побесится и успокоится. И пустит тебя на этот твой комик-кон. Тебе ли её не знать? — Вот и именно, что мне её очень хорошо знать, — передразнила она мой тон и агрессивно схватила в руки первую попавшуюся ручку. Мою. Ну, земля ей чернилами. — Тут даже отец оказался бессилен, она превратилась в фурию. — Ну вдруг произойдёт чудо? — Чудес не бывает, а вот херня случается. — Ну… Извини. Надо было вовремя всё это вынести. — Будто сама я не догадалась, благодарствую! — Она всплеснула руками под аккомпанемент звонка и, спохватившись, нырнула в портфель, чтобы приготовиться к уроку. Ситуация: Капитан-Маман давеча обнаружила её уже истреблённый стратегический запас всякой вредной жратвы, которую я ей натаскивала во время её самоизоляции. Проще говоря, всякие пустые пачки из-под чипсов, сухарей, фантики и тому подобное добро. Ну и это привело к очень даже предвиденным последствиям, осознание чего, впрочем, не заставило Ланину выкинуть всё это заранее. — Ну что сказать, все мы пожинаем плоды своих решений. Она кинула на меня испепеляющий взгляд, пробурчав что-то подозрительно напоминающее «кто бы говорил», и отвернулась к двери, в которую как по сигналу тут же ворвался Евгений Андреевич, сжимая в руках журнал так, будто он взорвется, если чуть ослабить хватку. Примерно с таким же видом он бросил его на учительский стол и повернулся к классу, окидывая всех взглядом. Все тут же замолчали и уставились на него в ответ. Это можно считать признанием, и почему он не хотел становиться учителем? Он взял со стола свою толстенную тетрадь, исписанную настолько убористым почти что врачебным почерком, отчего я, единожды заглянув в неё, приняла решение никогда больше этого не делать во избежание эпилептического припадка. Облокотившись о стол поясницей (а точнее кое-чем пониже, но не будем вдаваться в такие подробности), он нацепил очки и принялся листать свою самодельную методичку, облизнув кончик пальца. Евгений Андреевич, поаккуратнее, за такое и из школы выгнать могут. Меня. Потому что не надо провоцировать. Наконец он нашёл, что искал, и кивнул самому себе. — Так, — начал он, поднимая на нас глаза и снимая очки. — Мы с вами продолжаем изучать вторую половину ХХ века. Андропова, будьте добры, напомните нам, какая тема была в прошлый раз. Соня встрепенулась и в панике уставилась на свою девственно чистую тетрадь, потом подняла виноватый взгляд на Бестужева, сжавшись так сильно, что ещё немного, и её можно будет запихнуть в пушку вместо ядра. Историк шумно выдохнул и перевёл взгляд на первую парту. — Подсумова, попробуйте Вы. Надя тут же подобралась и затараторила: — Международные отношения в 50-х — 90-х годах. Итоги «холодной войны». Особенности международных отношений в современном мире. Она перевела дыхание и уставилась на историка сияющим взглядом, отчего я, как ни пыталась, не смогла сдержать закатившиеся глаза. Валя ткнула меня в бок, поиграв бровями, но я отмахнулась от неё. Да не ревную я, просто её подлизывание не до конца ещё перестало меня бесить. И я не уверена, что когда-нибудь перестанет, какие бы там благородные цели она ни преследовала. — Превосходно, спасибо. Что ж, значит, открываем тетради и записываем сегодняшнюю тему. — Он повернулся к доске и начал выцарапывать мелом название, проговаривая вслух: — Общая характеристика социально-политического и… когда же они уже заменят этот чёртов мел?.. и экономического развития стран Запада во второй половине XX в. Кто записывает на слух, часть про мел можете опустить. План урока: 1. Послевоенные трудности и способы их преодоления. 2. От индустриального к постиндустриальному обществу. 3. Общая характеристика стран Запада на современном этапе. С галёрки раздался какой-то непонятный протяжный звук, и все, включая учителя, обернулись на Георгия. Бестужев отряхнул от мела руку и сел за стол. — Ну Евгений Андреевич, что за скукота? Вчера так интересно было, мы рассчитывали сегодня на перфоманс. Вчера у нас и правда был достаточно занятный практикум с разделением учеников на команды и так далее, но ничто не вечно под луной, и придётся, видимо, понапрягать руку. — Шиванидзе, — отозвался историк, послав ему свой самый знаменитый из «исподлобных» взглядов, — на сколько градусов я переверну Ваш мир, если замечу, что не всегда школа — это что-то невероятно интересное и непредсказуемое. Вчера я дал вам немного передохнуть, а сегодня извольте поработать. Но так уж и быть, в следующий раз проведём ещё одну групповую работу. Это будет мой вам подарок ко Дню труда. Класс оживился, отовсюду послышался возбужденный шёпот, а мы с Валей переглянулись, прищурившись в стиле Дикого запада. По-любому снова нас с ней выберет лидерами соперничающих команд, и настанет Армагеддон. У Бестужева специфическое чувство юмора. — А сейчас, с вашего позволения, — Евгений Андреевич повысил голос, в попытке всех утихомирить (успешной, надо признать), — мы продолжим урок. Дома вы должны были прочитать двадцать второй параграф. Кто хочет дать мне общую характеристику послевоенного экономического положения европейских государств-участников войны, и какие общие задачи стояли перед ними? Это, судя по всему, был риторический вопрос, потому что желающих, разумеется не было. Историк, ничуть не удивлённый, сверился с журналом. — Так. Совалов Николай. Минут через пятнадцать унылых попыток моих одноклассников притвориться, что они делали домашку, в кабинет заглянула англичанка и сообщила, что директриса хочет по какому-то вопросу проконсультироваться с Бестужевым. Тот каким-то образом умудрился молча выразить удивление, не пошевелив ни одним мускулом на лице. — Мы проходим новую тему. — Это, похоже, срочное, — ответила Марина Игоревна тем не менее с довольно скучающим выражением лица. Наверное, её заставили побыть гонцом в окно, которое она могла посвятить своему любимому занятию — разгадыванию судоку. — Что-то связанное с музеем. Я озадаченно перевела взгляд с неё на историка. Тот, похоже, тоже ничего не понял, но теперь явно заинтересовался. — Хорошо, сейчас подойду. Англичанка кивнула и вышла, а Евгений Андреевич подошёл к доске и снова взял в руку богомерзкий пыточный мел. — Как видите, произошла непредвиденная ситуация, поэтому сейчас все переворачиваем тетради горизонтально и чертим такую таблицу. — Он провёл по доске линию, и мы тут же скукожились за партами от ужасного скрежета. — Господи. — Бестужев поморщился, обернувшись, и взглянул на Киру, сидящую у самой двери. — Лясова, окажите услугу, сбегайте к Оксане Павловне за адекватным мелом. Передайте, что буду должен. Кира кивнула и выпорхнула из кабинета. Историк с плохо скрываемым отвращением кинул мел на подставку и отряхнул руки. — Бубнова, поделитесь с ней потом вводными. Так, тогда пока что соображайте на слух. Название таблицы: Основные тенденции развития стран Запада во второй половине XX века. Четыре столбика: «этапы»; «изменения в экономике»; «изменения в социальной сфере»; «изменения в политической сфере». Успели? В «этапах» выделяем четыре строки: «вторая половина 40-х — начала 50-х годов»; «50-е — 60-е годы»; «70-е — начало 80-х годов» и «вторая половина 80-х — 90-х». Заполняем самостоятельно. Не успеете — пойдёт как дополнительное домашнее задание. Мы проводили его удрученными вздохами и принялись за работу. Ладно, благо я-то параграф читала. Ещё бы я его не прочитала, если сам его высочество историк надо мной буквально стоял и контролировал, чтобы я не переворачивала страницу слишком рано. В этом году явно сдадут все: и я — историю, и мои нервы. А ещё по какой-то непонятной для меня же причине я в своей голове провела не совсем логическую цепочку от музея до Толика и умудрилась снова ни с того ни с сего загнаться. Отчего выглядела такой же унылой, как и все, кто принялся сейчас судорожно читать домашний параграф. Ну, так сказать, сливаемся с обстановкой. Евгений Андреевич на удивление вернулся уже минут через пять, но отменять наше задание не стал, а просто уселся за стол с книжкой и таким довольным видом, что я всерьёз начала подозревать его с англичанкой в сговоре ради двадцатиминутного ничегонеделания. Правда под конец урока он всё-таки решил обсудить с нами, какие, по нашему мнению, изменения произошли в положении молодежи в обществе 50-х — 90-х годов. Подсумова рвалась отвечать, и никто ей, в общем-то, не препятствовал. Как только прозвенел звонок, пацаны повскакивали со своих мест, наспех скидывая вещи в рюкзаки. Бестужев остановил их громким красноречивым «Э!». — Вам напомнить, для кого звонок? Садимся, достаём обратно конспекты, записываем домашнее задание. Манченко, мне самому Вашу тетрадь достать? — Ну Евгений Андреевич, — плаксиво протянул Петя, — столовка же. — Что-то мне подсказывает, что с первого этажа она никуда не денется. — Там сейчас толпа будет, все пиццы разберут! — Значит, побудем фаталистами и в таком случае обойдёмся плебейскими котлетами. Пишите: на дом второй, третий и четвёртый вопросы после 22-го параграфа и читать, — обязательно! — 23-й — и! — 24-й параграфы, у вас на это будет целых три дня выходных. Во вторник проведём урок по группам с минимальной возможностью подглядывания в учебник, Шиванидзе, специально для Вас. — Все тут же обернулись на Гошу с теперь уже максимально недоброжелательными лицами, он скуксился и обиженно откинулся на спинку стула. — Ну ничего, сейчас пойдёте в буфет, компенсируете разочарование повышением сахара. В среду продолжим эту тему уже в обычном формате, а в четверг будет большая контрольная по странам Западной Европы во второй половине ХХ века. — Все сразу же заныли. — Прекратите, есть учебный план, который в моих силах только модернизировать, но никак не отменить. Все записали-запомнили? Контрольная через неделю ни для кого не окажется неожиданностью? И передайте эту информацию, пожалуйста, товарищу Плетнёву, которого я не наблюдаю уже второй день. Подсумова, Вы, как староста, в курсе — нам стоит волноваться? Он там жив вообще? Надя пожала плечами, явно удивленная, что в её обязанности входит ещё и бдение над агрегатным состоянием одноклассников. «Подчиненных» — поправил меня внутренний голос с интонациями Нины Георгиевны. О, это похоже на один из первых признаков шизофрении. — Да всё нормально с ним! — отозвался Воронов из дальнего угла класса. — Он просто столовской пиццей траванулся. — Во-о-от, Манченко, — усмехнулся Бестужев. — Глядите, что творится. Видите, я Вам, может быть, жизнь спас. А теперь валите отсюда. Только Андропова, Пустырёва, Оболенская и Подсумова, задержитесь, пожалуйста. — Мы вчетвером, только было поднявшиеся, рухнули обратно. — А и Шиванидзе. — Оклик историка застал Гошу уже в дверях, отчего ему пришлось молниеносно отпрыгнуть в сторону, дабы не быть затоптанным Петей, которого, похоже, отравившийся Кирилл от заветной пиццы нисколько не отвратил. — Уже, можно сказать, май — у вас ЕГЭ на носу, так что советую Вам за эти выходные смириться с мыслью, что в этом месяце вероятность «перфомансов» по всем предметам скорее всего снизится. А вот Ваш КПД очень хотелось бы повысить. — Да Вы что, Евгенадреич, у меня история прокачана до сотого левела! Гоша улыбнулся во все тридцать два и забавно выпятил грудь. Несколько пацанов его задорно поддержали. Мужчина на это усмехнулся. — Господа, вы в истории ещё даже не младенцы. Вы в родовых путях. Заявление Бестужева пацаны точно так же поддержали и скрылись за дверью вместе с помрачневшим Гошей. Когда мы остались в кабинете вчетвером, Евгений Андреевич вышел из-за стола и облокотился на него так же, как в начале урока, и снова надел очки. Повернув голову к Соне с Катей, которые стояли какие-то подозрительно напуганные, он вполголоса попросил: — Девушки, покажите мне, пожалуйста, ваши тетради. А Оболенская пока сотрёт с доски. Я выгрузилась из-за парты и побрела к тряпке, поглядывая на девочек боковым зрением и силясь понять, что вообще происходит. Мне знаком сюжет с переписками в тетради, ничем хорошим это тогда не закончилось. Хотя… это как посмотреть, конечно. Они поджали губы, переглянувшись, и, вытащив свои тоненькие тетрадки по истории, протянули их учителю. Тот тут же раскрыл их на последних исписанных страницах, где должен был быть конспект сегодняшнего урока, и удовлетворенно хмыкнул. — Шедевр. Позвольте поинтересоваться, что это такое. — Он развернул обе тетради, и перед нами предстали разрисованные всякими причудливыми абстракциями страницы. — Я, конечно, очень польщён, что вы занимаетесь оттачиванием своего художественного мастерства именно на моих уроках, но всё-таки предпочёл бы, чтобы здесь были конспекты. Я теперь буду проверять ваши тетради после каждого урока, а для подобной красоты вы заведёте себе отдельный блокнот. Мы договорились? Он протянул тетради обратно девочкам, которые тут же схватили их и, извиняясь, ретировались из класса. — Теперь с Вами, — произнёс Евгений Андреевич, переведя взгляд на первую парту. Надя тут же напряглась. Я тоже. Бестужев сел обратно за стол, выдвинул ящик, достал оттуда несколько распечатанных листов и пробежался по ним глазами. Потом снова посмотрел на Надю поверх очков и почти лениво поманил пальцем, побуждая её подняться и на негнущихся ногах подойти к нему. — Здесь тесты по пяти последним параграфам. Я чуть не выронила тряпку, резко повернувшись в сторону историка. Надя выглядела испуганной и ничего не понимающей. Я подошла чуть ближе, чтобы увидеть лицо Евгения Андреевича. — Выполните их дома и принесите мне на проверку. Напишете хорошо, посмотрим, что можно сделать с Вашим средним баллом. До Нади, наконец, дошло, что ей предлагают, и она вытаращилась на эти листы, как на что-то священное, протягивая к ним руки и лепеча благодарности. Историк легонько отпрянул от неё выставив вперёд указательный палец. — Но. У меня будет одно маленькое условие. — Конечно, Евгений Андреевич, что угодно, — проговорила Надя, оглушённая подвернувшейся удачей. Продолжая сжимать в правой руке тесты, левой рукой Бестужев снял очки, аккуратно положив их на стол, и пристально посмотрел на ученицу. Наконец, медленно и с расстановкой он произнёс: — Подсумова. Будьте добры. Перестаньте заглядывать в мои окна. Описать чувства Нади для меня внезапно оказалось проще, чем собственные. Улыбка тут же сползла с её лица, рот приоткрылся, а глаза стали ещё шире. И, может, мне показалось, но она словно в мгновение побледнела сразу на несколько тонов, а потом резко покраснела. Почувствовав на себе её вопрошающий отчаянный взгляд, я отступила назад, чтобы уйти из поля зрения историка и в полнейшем шоке замотала головой. Я же не говорила ему! Я бы не стала… Поняв, куда смотрит Подсумова, Бестужев, протягивая листы Наде, которая тут же вцепилась в них так, словно это был простой хватательный рефлекс, сказал: — Она ничего не говорила, я сам догадался. Но можете поблагодарить её за протекцию. Мне стало жутко не по себе, я почти не смотрела на Надю, сверля взглядом мужской затылок. Та в это время, захлёбываясь скомканными извинениями и благодарностями, выбежала из класса. Несколько секунд спустя я опустилась за стоящую вплотную к учительскому столу парту. Бестужев смотрел на меня, чуть наклонив голову набок. — Вы же понимаете, что дома она все ответы спишет? — Разумеется. — Пожал плечами он. — А ты что, предложила бы сажать её с ними на заднюю парту во время уроков, чтобы она ещё и новые темы мимо ушей пропускала? Я помотала головой, вперив взгляд в исцарапанную поверхность парты. Когда-то, ещё при Татьяне Алексеевне, на этом самом месте сидел Плетнёв по дьявольскому плану исторички в опасной близости от её железного костыля, и до сих пор в углу остались его увековеченные циркулем мысли на этот счёт. Преимущественно нецензурные. Историк явно нарушать гнетущую тишину не собирался, так что я не выдержала. — Как Вы догадались? — Позавчера ты сказала, что у тебя в школе было всего двое знакомых лично людей, с которыми ты «враждовала», они же за тобой и «сталкерили», но теперь, как ты выразилась, всё хорошо. Практически то же самое ты потом сказала про Подсумову. К тому же ты начала говорить про неё сразу после того, как посмотрела в окно, пока я пытался выведать у тебя имя того, кто за нами подглядывает. И потом я вспомнил, что по соседству живёт её бабушка, наша бывшая медсестра. Мне пришлось потратить все свои силы на то, чтобы не зарядить себе по лицу от такого позора. Вдруг с обратной стороны двери раздался какой-то боевой клич, и хлипкая деревянная конструкция сотряслась под визг и детский хохот. Бестужев бросил в ту сторону скучающий взгляд, потом вернул сто процентов своего внимания мне, решив, видимо, добить или что-то в этом роде. Я опустила голову ещё ниже. — Её личность оказалось чуть более очевидна. А вот как в таком случае, ты умудрилась подружиться с Шлюкиной из 11 «Б», особенно после случая с вашей дракой тут, для меня остаётся загадкой. Услышав фамилию, я дёрнулась и резко вскинула голову, раскрыв рот так, что это уже граничило с неприличием. — По той же схеме, — предупредил мой неозвученный вопрос историк. Ну да, логично… — Блин, Евгений Андреевич, отключите свою дедукцию, пожалуйста. Он рассмеялся, и меня немножечко отпустило. Но только немножечко. — Это скорее уж тебе стоит что-то сделать с твоими навыками конспиратора. Это никуда не годится, Оболенская, ты совсем не умеешь ничего утаивать. Я выдавила в ответ кривоватую улыбку. Вообще-то это плохо. Это очень-очень-ОЧЕНЬ плохо. — А как же это Ваше: «Иногда знание приносит вред»? — В масштабах вселенной это, конечно, неоспоримая истина. Но в тот раз я блефовал. Я скрестила руки на груди, насупившись. — А с каким серьёзным видом говорили. — Нам с тобой нужно будет как-нибудь сыграть в покер. — Он снисходительно улыбнулся мне, как накосячившему ребёнку, но вдруг резко сменил тон: — И всё-таки как? — Как что? — Как ты с ней помирилась? У неё тоже «проблемы по семейной части»? О чёрт, вообще-то Вы и не представляете какие. — А, ну… — я замялась, осознавая, что это уж точно не та информация, которую ему стоит знать. — Вообще-то это вышло случайно, да и ситуация довольно глупая, но я, честно, не могу Вам рассказать. Она бы хотела, чтобы это осталось между нами. Простите. Евгений Андреевич поднял руки в знак капитуляции. — Ладно. Главное, что сейчас всё нормально. Ты мне другое скажи. Он наклонился к столу и сощурился, вглядываясь в моё лицо. Я снова напряглась. Сегодня вообще какой-то чересчур напряжный денёк, а ещё даже не полдень. — Что у тебя случилось? — В смысле? — я очень натурально изобразила непонимание. Может быть, потому что и правда не поняла. — У меня всё нормально. — Да уж, рассказывай. Ты уже третий день ходишь как в воду опущенная. Отлично, просто прекрасно. Окей гугл, курсы окклюменции, недорого. Я вздохнула, попытавшись соорудить на своём лице моську Кота из Шрека. — Это я тоже не могу рассказать. Он посмотрел на меня, быть может, очень многозначительным, но непонятным взглядом. Я поспешила добавить: — Возможность сохранять что-то в тайне — моё безапелляционное право. Со мной всё в порядке, просто я слишком много думаю обо всём… ЕГЭ, университеты и многое другое, ну Вы понимаете. Голова пухнет от этого всего. Евгений Андреевич всматривался мне в глаза ещё добрых секунд десять, пока со вздохом не откинулся на спинку кресла. — Ладно, сделаю вид, что я тебе поверил. Последнее сочинение написала? Как он так быстро умеет переводить тему? Я тоже так хочу. — Нет пока что, сегодня собиралась. — Давай-давай, завтра проверю, — сказал он, начиная доставать из ящика другие методички и учебники для следующего класса, показывая, что разговор закончен и мне стоит свалить, если я не хочу, чтобы нас снова кто-то застукал за личными беседами. Я нахмурилась, поднимаясь с портфелем из-за парты. — Так у нас завтра нет с Вами уроков. Бестужев одарил меня таким взглядом, что мне повезло не встретить никого у двери в кабинет истории, потому что выходила я оттуда с самой говорящей в мире улыбкой.

***

19 мая, пятница

Эти недели прошли под знаменем истории и обществознания, причём последнего было даже больше. Надо мной Бестужев тоже решил «сжалиться» и вбросил мне столько, мать его, тестов, что из всей этой бумаги можно было бы собрать целое новое дерево. Я корпела и чахла над этими заданиями весь вечер пятницы, выходные, а потом ещё каждый вечер в течение недели доделывала их после школы. И если после всего этого у меня не будет пятёрки в аттестате, я такой скандал учиню! Историк с моего перекошенного лица только сильнее веселился, и я уже начала подозревать его в склонности к садизму. Соня по вечерам дёргала меня за штанину, требуя поиграть с ней, Барсиком, Пушком, Пеппой и — внимание — каким-то динозавриком по имени Пипидастр. Но как бы я ни хотела познакомиться с Пипидастром (а это, между прочим, правда), в первую неделю мая у меня катастрофически не хватало на это времени — после каждого решённого теста по общаге мне подкидывали пробник по истории, и, клянусь, я почти что слышала на фоне зловещий смех. Да уж, знай я, что меня ждёт, я бы не улыбалась в тот злосчастный четверг. Я бы вообще никогда больше не улыбалась. Честное слово, такое чувство, будто я живу у репетитора. А, подождите. Ну да. Тот факт, что я практически поселилась у «девочки Жени», которая «представляете, сдаёт те же экзамены, что и я, поэтому нам так удобно готовиться вместе», уже никого не смущал, даже папу. В один из славных деньков майских праздников, когда мы оба, разумеется, были дома, я не выдержала и на очередной непонятный намёк заявила, что он может не волноваться по поводу моей ориентации. Однако, облегчение на его лице заставило меня чувствовать себя ещё более виноватой, потому что я не уверена, что на правду он бы так же отреагировал. А мама… Я всё время порывалась поговорить с ней об этом, но почему-то мне всё недоставало сил. Так что мы продолжали играть в игру «мы всё понимаем, но будем молчать и дальше». Девятого мая отец вытащил всю семью на Бессмертный полк, и это было самое сложное морально событие за последний месяц. Он подкрадывался к нам с братом сзади и легонько стукал по голове портретом моего прадеда, приговаривая: «Об дедушку!». Мама бесилась адски и тихо закипала, бормоча что-то про развод. Я, в целом, тоже, но, по заветам Бестужева, старалась практиковать каменное лицо и окклюменцию. А брат, когда в очередной раз досталось мне, с ухмылкой заметил, что я вообще, похоже, притягиваю дедов. И не только дедов, но ещё и дедов инсайдов. Я, уже дико жалея, что не выдержала и поделилась с ним историковыми перипетиями, в ответ тоже сделала ему «об дедушку», и на этом мамино терпение кончилось… Слава богу, что и майские кончились тоже, так что я сбежала из дома при первой же возможности. В итоге в бестужевской квартире всё-таки завелись мои тапки, домашняя одежда, зубная щётка и даже гель для фиксации кудряшек. Когда он его приметил, мне понадобилось минут десять, чтобы пояснить ему, что это такое. Нет, это не шампунь. Да, без этого у меня не будет нормальных кудрей. Нет, это мои кудри. Нет, я не завиваюсь. Да, не будет кудрей. Я сказала НОРМАЛЬНЫХ кудрей, Боже. Пару раз заходил Толик, и мы даже болтали втроём, почти не ощущая неловкости. А Татьяна Алексеевна научила нас с Соней вязать крючком. Так что Пипидастру, с которым я в итоге познакомилась и даже побывала подружкой… жениха на его свадьбе с Барсиком (но этот факт мы замнём), я связала кофточку и штанишки с огромной дыркой на заднице. Ну, для хвоста, понятное дело. Дырки там оказалось даже больше, чем непосредственно штанов, но я всё равно осталась собой страшно довольна. А Соня связала ему шарфик (точнее, она сделала три первые петельки, а я остальные 100500, но мы всё равно считаем, что это Сонин шарф). Ещё она иногда всё же забывалась и называла меня «Мам..аня», за что я тогда называла её «Массоня», что её, в силу детской непосредственности, очень веселило, а историк каждый раз смотрел на меня так, будто сейчас прибьёт. Вечера с Соней, Татьяной Алексеевной и Толяном были безусловно очень приятными, но они, конечно, не могли сравниться с вечерами в компании Евгения Андреевича, когда он не нависал надо мной грозной репетиторской тенью. В такие моменты я любила всё и всех и даже пару раз, безмерно счастливая, радостно помахала в окошко Подсумовой, которая бледной испуганной тенью сразу же скрывалась за шторами. Следить за нами она, кстати, действительно перестала, но стол-то от окна никуда не денешь, что у нас в комнате, что у неё, поэтому периодически мы всё же сталкивались взглядами. Один раз даже Бестужев сам, стоя у окна и объясняя мне разницу обменного и дивизионного курсов, пока я валялась на кровати кверху ногами с учебником, внезапно резко замолчал, заглядевшись в окно и погрозил пальцем. Предполагаю, что кое-кого из дома напротив в тот день чуть ли не хватил удар. Тесты, кстати, очень даже сыграли ей на руку. На данный момент её средний балл по истории составляет 3,89, как гласила маленькая лаконичная записочка, приклеенная к белой шоколадке Alpen gold с миндалём и кокосом, которую я однажды нашла на своей парте перед четвёртым уроком. Никаких спасиб в записке не было, но их, если честно, и не было нужно, потому как меня и без этого пришлось успокаивать половину следующего урока в туалете. Эта шоколадка стала моей любимой с пятого класса с началом мигреней — потому что какао-бобы вызывали приступы, а в белом шоколаде, как мы знаем, шоколада на самом деле нет. И тот факт, что, не общаясь со мной уже четыре года, она всё ещё помнит мою любимую шоколадку, так меня растрогал (сама не пойму, наверное, всё дело в стрессе), что я просто, как дура, разревелась, сбежав в туалет. Успокаивала меня, кстати, там никто иная как Лера. Методы у неё, конечно, оставляют желать лучшего, но от такого человека, как она, даже «харе реветь, ты такая уродливая становишься, когда плачешь, успокойся уже» звучит почти что ласково вкупе с тем, что, несмотря на всю эту язвительность, она-таки просидела со мной на полу туалета целых двадцать минут. В целом, мою жизнь за прошедшие три недели не омрачало почти ничего. Кроме того маленького факта, что до конца школы осталась одна неделя. И именно по этой причине я сейчас стремительно теряю оставшиеся нервные клетки в актовом зале среди ужасного балагана под названием «Подготовка к последнему звонку». Ситуация лично для меня ухудшается ещё тем, что сейчас в замкнутом пространстве оказалась вся наша параллель. Конечно, в некотором роде выражение «время лечит» действительно работает, потому что в целом отношения между нашими классами практически нормализовались, и теперь они уже спокойно взаимодействуют. Но непосредственно со мной «бэшки» до сих пор в большинстве своём контактировать отказываются, предпочитая просто игнорировать моё существование. На самом деле стоит признать, что это не самый худший исход, так я хотя бы не подвергаюсь нападкам. Хотя нет, кое-каким нападкам я всё же подвергаюсь — Нина Георгиевна заняла своё почетное место на соседнем стуле и по ощущениям уже около часа капает мне на мозги по поводу моего слишком пассивного участия в репетиции. А я ведь супер-староста! Я обязана стоять посреди зала с рупором и раздавать указания. — Нина Георгиевна, — не выдержала я после очередного «чего ты тут расселась, не пойму», — я бдю! Смотрю! За дисциплиной. Ну да, чего мне терять собственно? Через неделю я больше никогда не увижу это морщинистое лицо и та-а-ак набухаюсь по этому поводу, честное слово! На самом же деле моё участие в мероприятии я бы оценила как колоссальное. Потому что кто писал сценарий? Кто переделывал большинство песен? Кто ставит чёртовы танцы? Кто тратит по четыре часа после уроков, чтобы объяснить нашим непревзойденным танцовщицам, что когда идёшь с правой ноги, вперёд должна «вылетать» левая рука, потому что люди ходят противоходом? Но всё это, конечно же, наш уважаемый завуч не считает за посильный вклад в общее дело. А вот пойти перетащить стулья с первого этажа — это да-а-а, настоящий подвиг Геракла. Нина Георгиевна уже сморщилась, приготовившись снова заплевать моё лицо во время очередной пылкой тирады, как спасение пришло, откуда не ждали. Хотя вообще-то ждали. Целый час. — Аня! Я обернулась к вошедшим девчонкам. Соня, Кира, Маша, Катя и Ксюша остервенело махали мне руками. Я извинилась перед завучем, хотя не то чтобы мне было жаль, и побежала к ним. Ксеня тут же подхватила меня под локоть и повела к выходу, остальные гуськом засеменили следом. — Вы чего это? Нам не дали актовый зал? — Мы упрашивали директрису грёбанных полчаса! — У Киры, видимо, сработал какой-то триггер, потому что она в секунду взорвалась. — Эта женщина!… —…прекрасный педагог! — отрапортовала Катя и в ответ на наше явное замешательство коротко кивнула в сторону туалета, откуда в этот самый момент вышла физичка. Мы тут же натянули милые улыбки, провожая её взглядом до самой двери актового зала, на что она как-то недобро прищурилась. Да уж, 11 «Б» можно понять и простить хотя бы за то, кто у них классный руководитель. — Короче, — продолжила Кира, когда мы остались в коридоре одни. — В нашем распоряжении спортзал на сорок минут, пока футбольный кружок не набежал. — Сорок минут?! — Я чуть не задохнулась от шока. То есть ради этого я терпела целый час Нину Георгиевну под боком? — Что мы вообще успеем за сорок минут?! — Ну сама бы тогда и шла договариваться, я говорила, что ты могла бы её уломать! — С чего ты взяла? — Кхм! — подала голос Катя. — Напоминаю, что малолетние футболисты уже в пути. Чем дольше мы тут разбираемся, кто больше бесит директрису, тем меньше у нас остаётся времени. — Это правда, — согласилась я, промаршировала к спортзалу и, на кураже распахнув дверь, ворвалась в обитель спорта. Тут даже пахнет по-особенному… Не очень приятно. И остановилась как вкопанная, потому что на меня тут же уставилось два светлых глаза под густо накрашенными ресницами. Лера застыла на коленях на полу в куче какой-то бордовой ткани, перегрызая нитку. — Ё-ё-ё-моё. — Кира выглянула из-за моего плеча. — Шлюкина, ты чё там делаешь? Медленно опусти иголку, а то глаз себе выколешь. Лера тут же отмерла и закатила глаза. — Лясова, мне так приятно, что ты беспокоишься о моём здоровье. Какого хрена вы сюда припёрлись? — Репетировать. — Валите в актовый. — Да с радостью, знаешь ли, если б могли, — ответила Ксеня, доставая из рюкзака колонку. Я решила слиться с фоном, по стеночке проходя к окошку. — Где твои подсоски, кстати? — Кира бросила портфель на лавку и эффектно развалилась рядом. — Ни на одной репетиции их не видели. А, ну да. Когда я говорила, что классы снова стали хорошо общаться, я имела в виду всех, кроме нас и «золотого трио Б-класса». С Лерой на людях мы ведём войну мнимую, а вот Зоя и Света действительно всё ещё хотят перегрызть мне горло. Я даже задумываюсь порой, а не соврала ли я, выходит, историку, когда говорила, что в моей жизни было всего двое «врагов»? Ну… этих я скорее считаю ходячим недоразумением. Лера презрительно потянула кверху уголок рта и посмотрела на Киру таким взглядом, что лично мне стало очень не по себе. Кира же не обратила на её настроение никакого внимания, продолжая ухмыляться. Действительно, это же только я, получается, в курсе, кто там у них в компании реальный «подсосок». Звучит, конечно, отвратительно. Хотя, начни я сейчас при своих Леру защищать, она сама бы это вряд ли оценила. — Вот ещё надо нам с вами танцульки разучивать, ага, мечтайте. — Это вообще-то не наше решение. — Ксеня на секунду оторвалась от попыток подключить колонку к телефону, чтобы одарить Шлюкину злобным взглядом. — Если наши «танцульки» не для вас, буржуев, то подите к классухам, и выскажите это им. — Вообще-то, — передразнила её Лера, — это не мои проблемы, я сразу сказала, что в этом не участвую. У меня своя задача, на что вы бы обратили внимание, если бы были чуть менее слепыми. — Она раскинула руки в стороны, предлагая осмотреть всю её обширную бордовую территорию. — Ну охуеть теперь, Шлюкина. — Кира прислонилась спиной к стене и откинула голову, смотря теперь на Леру, и без того стоящую на коленях, сверху вниз во всех смыслах этого выражения. — Купить шторы — конечно же ужасно сложная задача. Хотя ты, походу, даже с ней нормально не справилась. Что, уже успела дырок понаделать? Сидишь тут, штопаешь. — Лясова! — раздраженно рявкнула Лера. — Отъебись от меня, не твоего ума дело! Я переводила с одной на другую взгляд и чувствовала себя ужасно виноватой, как всегда, когда происходила подобная дичь. До сих пор трудно поверить, что они рассорились из-за меня, это даже звучит бредово. Ещё глупее всё это выглядит из-за того, что, вообще-то, Лере на меня на самом деле наплевать. Чего не скажешь о тех, кто только что зашёл в спортзал. Зоя и Света королевской походкой прошествовали к нам и остановились рядом с Лерой, источая пренебрежительность. — Вот ты где, мы всю школу уже обыскали. Стоп. — Зоя озадаченно осмотрела её с колен до макушки. — Ты чё делаешь? Лера смотрела на неё нечитаемым взглядом, наверное, прикидывая, что можно ответить без ущерба для своей «белоручкиной» репутации. Я издала раздражённый стон, привлекая к себе всеобщее внимание. — Зоя, вот какая, к чёрту, разница? Мы здесь только время теряем. Света закатила глаза, как это умеют только такие личности. — Шлюхам слова не давали, Оболенская. — Так чего ты тогда рот раскрыла? — ответила я, чувствуя, как от пальцев ног поднимается волна непреодолимого желания перейти к рукоприкладству. Надо успокоиться. Света сверлила меня свирепым взглядом, но, видимо, пока не придумала ответочку, чем я и решила воспользоваться: — Ксень, колонка готова? — Да. — Отлично, встаём на позиции. Зоя демонстративно опустилась на лавку. — Мы не собираемся разучивать вашу чечётку. — Дорогая моя, чтобы танцевать настоящую чечётку, нужно такое танцевальное мастерство, которого ни у кого из нас здесь нет, а мы танцуем простую современку. Так что не выделывайся и вставай. У вас осталось полчаса, чтобы выучить хотя бы первые две восьмерки. После ещё десяти минут препирательств, глупых, признаю, и с их и с нашей стороны, и путём вмешательства госпожи физички мы всё-таки развели рисунок. Спустя ещё пятнадцать минут я чувствовала себя воспитателем в каком-то спец. учреждении. И в конце концов не выдержала: — Зоя! Ну умоляю тебя! Почему правая рука, если ты идёшь с правой ноги?! Ты вообще как по жизни ходишь? Как краб?! И миллионы лет эволюции привели нас к этому?!.. Это привело к новым крикам, и в итоге я решила признать очередной день подготовки ко дню X профуканным. Не получилось ни повторить нормально, ни сохранить в целости нервы и барабанные перепонки. А ещё из меня явно такой себе учитель, потому что я уже готова убивать. Когда остальные с шумом вывалились из зала, я, после секундного размышления, всё же подошла к Лере, достаточно неторопливо собирающей свои вещи. Аккуратно приподняв одну из штор за уголок, я всмотрелась в шов. — Это ведь не заводская строчка, да? Она резко обернулась, видимо, только сейчас осознав моё присутствие. Переведя взгляд с моего лица на ткань в моих руках, она помолчала несколько мгновений, потом фыркнула и отвернулась к сумке, продолжив раскладывать иголки с нитками по коробочкам. — Браво, Шерлок. Скажешь кому-нибудь — пожалеешь. — Если бы хотела, сказала бы ещё полчаса назад. — Я вздохнула, поднимаясь с колен. — Совсем у тебя нет доверия к людям. — А с чего ему у меня быть? Я пялилась на её ссутулившуюся спину, пытаясь придумать что-нибудь достаточно аргументированное в ответ, но не смогла. Потому просто промолчала, оставив её одну. Валя отписалась, что убежала на борьбу, историк — в музей, а я неожиданно ощутила, что единственное моё желание сейчас — сесть прям на пол и не двигаться в течение нескольких часов, а то и лет. С этой целью я поползла в обитель всех уставших и несчастных — толчок. Кинув рюкзак на подоконник, я примостилась рядом, выдохнула весь воздух из лёгких и закрыла глаза. Боже мой, когда же всё это закончится? Мне уже этот последний звонок снится в кошмарах наравне с ЕГЭ. Разве он не должен быть типа… радостным событием? Праздником? Ну… по задумке? Хотя, может быть, для остальных это так и есть. На самом деле я почти уверена, что Нина Георгиевна по ночам не может уснуть от икоты, настолько часто я благодарю её за свою прекрасную должность. — Господи, ты меня преследуешь? Я открыла глаза и увидела в дверях ту самую девочку со шторами, на данный момент сложенными в четыре больших пакета, которые едва умещались у неё в руках. — Ну, учитывая, что я пришла сюда раньше, это скорее ты преследуешь меня. — Я равнодушно пожала плечами. — Чего домой не идёшь? — Не твоё дело, — огрызнулась Лера, отвернувшись к зеркалу, и достала пудру. Потом наши взгляды встретились в отражении, и через пару секунд она всё-таки сказала: — Мы идём по магазинам. В переводе с Лериного это «потому что не хочу идти домой, идиотка». — Со Светой и Зоей? — Ну не с матерью же. — Они же уже ушли. Лера на миг застыла с кисточкой у лица, а потом произнесла как ни в чём не бывало: — Я знаю. Мы встретимся уже там, надо ещё шторы занести. Я решила не комментировать в очередной раз, насколько не одобряю их токсичную дружбу, поэтому мысленно переключилась на шторы, однако всё же не решаясь задать вопрос, мучавший меня последний час. Лера заметила мои душевные метания и, цокнув, произнесла с явным сарказмом: — Хочешь что-то сказать — побыстрее, а то помру от любопытства. — Почему вообще ты их сама шьёшь? Разве родительский комитет не выделил на них деньги? — Выделил, — коротко ответила она, добавив: — Но их… нашли дома. Я сначала не поняла, а потом поняла и не поверила своим ушам. — Они пропили комитетские деньги?! Лера только поджала губы. Я опустила взгляд на свои руки, чтобы она не заметила в моих глазах жалости. Иначе снова взорвётся. Как она вообще сможет своими руками пошить шторы на шесть огромных окон?! — А откуда столько ткани? — Папаша когда-то выделил. Типа на окончание школы. — Она скривилась, а потом вдруг замолчала и сказала уже совсем другим тоном: — Вообще-то… она мне очень нравилась, я собиралась сделать себе из неё платье на выпускной… Но это была единственная ткань, которой бы хватило на грёбанные шторы. Да и её не хватило в итоге, пришлось унижаться перед отцом, чтобы купил ещё. Боже. — Она оперлась руками на раковину и устало опустила голову, прошептав: — Какой позор. Вот припёрло вам снимать этот чёртов ролик! Обошлись бы без штор всяких. Я со свистом выдохнула и отвела взгляд, подавляя желание снова начать этот бессмысленный разговор о том, что так жить нельзя. Каждый раз всё заканчивалось трёхэтажным матом и обещанием больше никогда не поизносить мне ни слова. Хотя она его так ни разу и не сдержала. Со стороны раковин послышался звонкий щелчок, и я машинально повернулась на звук. Лера приблизилась к зеркалу почти вплотную, проводя по губам помадой, хотя прошлая ни чуть не стёрлась. Ветер наклонил растущую у окна березу, и показавшееся на мгновение солнце осветило блестящие от сдерживаемых злых слёз глаза титулованной «школьной стервы». У меня так непреодолимо зазудело между рёбрами, что я не успела себя остановить. — Да какого чёрта ты всё это терпишь, я не понимаю?! Лера закатила глаза и с громким протяжным стоном опустила руку с помадой на край раковины, вперив злобный взгляд в зеркало. — Твою мать, ты серьезно?! Оболенская, что непонятного в словах «отвали» и «это не твоё собачье дело»? Я еле удержалась от того, чтобы самой не закатить глаза. Отлично, я теперь ещё и собака. — Собачье? Ну знаешь ли… Ты всё-таки такая халда! Она замерла, прожигая мое отражение пораженным взглядом, а потом вдруг высокомерно рассмеялась. — Халда? Оболенская, ты из какого села сбежала? — Она посмотрела на меня так снисходительно, что мне почему-то реально стало неловко. — А я просто токсик. Приподняв уголки губ и бросив на меня последний взгляд, она вернула всё своё внимание своим же губам. Я раздраженно шмыгнула носом. — С этим, конечно, не поспоришь, но с каких пор это стало поводом для гордости? Издав звук, который ясно дал понять, насколько утомлена этим разговором, она всё же соизволила ответить: — С чего ты взяла, что я этим горжусь? Я сделала пару глубоких вдохов и выдохов, чтобы не наговорить лишнего. На удивление, это действительно помогло. — Ты просто выросла в токсичной среде и заразилась. Твоей вины в этом нет. Не уверена, сказала я это потому, что реально так думаю, или просто чтобы в очередной раз оправдать её в своих глазах. Она издала что-то на подобие «ха», однако крайне удивленного. — Оболенская, когда это я попросила тебя о психологическом сеансе? — А что, нет? Ответом прослужило лишь презрительное фырканье. Я прислонилась спиной к холодному стеклу, демонстративно оглядывая Шлюкину с ног до головы. Она, разумеется, заметила это в зеркале и настороженно покосилась на меня. — Почему же тогда ты тут мило беседуешь со мной, пока твои прекрасные подружки ждут тебя в торговом центре? Тебе разве не надо ещё шторы заносить? И неужели помады и правда нужно шесть слоёв? Что, цвет не такой насыщенный? Лера метнула в меня свирепый взгляд и яростно закрыла помаду. — Прекрати это. Думаешь, всё лучше всех знаешь? — Лер, ты для меня теперь как открытая книга... — я осеклась, поджав губы. — Представляю, насколько тебе некомфортно. Извини. — Да неужели? Я шумно втянула воздух через нос. Не знаю, сознательно или нет, но Лера повторила за мной. — Давай хоть раз нормально поговорим. — Не нужны мне твои разговоры. — Ну что ты как ребёнок? Я вижу, что тебе нужна помощь. Она яростно сжала края раковины, процедив сквозь зубы: — С чего ты взяла?! — Да ты же как дикая лисица! — взорвалась я. — Которая, израненная, ковыляет к людям за помощью. Я что, по-твоему, совсем тупая? — Я не хочу принимать твою помощь! — Вот видишь!.. Всё так. Что мне?... — Знаешь, я ошибалась на твой счёт: ты и правда тупая. Я тебе русским языком сказала... — Ты сказала, что не хочешь принимать помощь. Но ты и многого другого в своей жизни не хочешь, но делаешь, потому что считаешь необходимым. «Не хочу» в переводе с твоего языка означает «мне надо». А ещё ты вечно говоришь не то, что думаешь. Так что захлопнись уже и не строй из себя опять сильную и независимую. Чего тебе передо мной сейчас выделываться? Ты неделю назад здесь же со мной на полу пол-урока просидела. Если ты думаешь, что из-за твоей показательной грубости я забуду, какая ты на самом деле, ты сильно ошибаешься. Я перевела дыхание после своей запальчивой речи, не отводя глаз от Леры, всё ещё смотрящий на меня исключительно через зеркало. Она окинула моё отражение задумчивым, чуть мрачноватым взглядом и нахмурилась, но потом внезапно ухмыльнулась и изрекла: — Поаккуратней, Оболенская, я ведь могу и влюбиться. Несмотря на то, что внутри я аж подскочила от удивления, внешне я просто приподняла бровь. — Это должно было прозвучать, как угроза? Бам, раунд. Я так восхитилась своей наконец-то обретённой способностью держать покер-фейс, что пообещала наградить потом себя своим любимым запретным кофе. Лера хмыкнула, бросила помаду в сумочку, подхватила свои громадные пакеты и молча вышла из туалета, не произнеся больше ни слова. Да уж, мне бы поучиться её умению так мастерски сливаться с серьёзных разговоров. Может быть, на этот раз она всё же сдержит своё обещание, и это действительно была наша последняя беседа. В груди что-то защемило, и я нахмурилась. Какое мне вообще должно быть дело до девчонки, которая только и делает, что оскорбляет меня? Как говорят, даже если ты в жопе, всё же не обязательно быть говном. Протягивать руки безрукому — удовольствие ниже среднего. Я и сама, мягко говоря, не самый беззаботный человек в мире, своих проблем по горло. Но… …Разве объяснишь, почему люди, не умеющие плавать, бросаются с моста за утопающим?