Girl, you'll be a woman soon

31 мая, среда Сирень. Повсюду сирень. Её головокружительный запах заполнил собой всё пространство и практически не давал дышать. Вообще-то я любила сирень. Душистые деревья росли по всей территории больницы, а в мою палату даже запустили свою пушистую лапу, прямо в форточку. Я лениво смотрела на горстку опавших цветков на полу. Ветер иногда тянул ветку обратно наружу, но та отчаянно цеплялась за раму, жертвуя самым дорогим, что у неё есть. Честно говоря, подобное соседство меня не особо радовало — голова трещала по швам. Как и вся я. Но что поделать? По идее надо быть благодарной, что я вообще ещё тут, имею возможность дышать, пусть и этим невыносимо концентрированным запахом. Старательно сделала лицо попроще, устало скатилась обратно под одеяло. Крайне осторожно, но всё равно поморщилась. Из меня только недавно вытащили все трубки, откачивавшие лишнюю кровь, да и другие швы тоже до сих пор дают о себе знать. Я прикована к этой койке уже почти неделю, и не знаю даже, чего мне хочется больше: встать и выйти наконец или зарыться поглубже и никогда не выползать на свет. «Это чудо. Другие органы почти не задеты. Прогноз более чем благоприятный». Отлично, доктор. Супер, доктор. Спасибо, доктор. Я честно пыталась вспомнить, что случилось потом. Хотя я и не теряла сознание, воспоминания настолько блёклые и обрывочные, что я не уверена, какие из них настоящие. Совершенно точно настоящими были родители и брат, сидящие у моей кровати в реанимации. Валя тоже, наверное, была настоящая. Она плакала, извинялась за что-то — я так и не поняла, за что. Кажется, потом уже приходили и другие люди, но все лица тогда смешались в какую-то такую невразумительную мешанину, что даже пытаться вспоминать некомфортно. Я ждала Леру. Мне нужно было поговорить с ней. Но она так и не пришла. Наверное, я бы тоже не пришла. Женю помню как какое-то видение или сон. Тоже не уверена, был ли он здесь на самом деле, потому что в расплывчатом зыбком воспоминании он стоял в компании моих родителей, а это больше похоже на бред наркотического сознания. Через какое-то время мне принесли телефон. Я включила его, увидела огромное количество сообщений. Сразу же выключила. Это инфантильно, глупо, неправильно, да, но мне так не хотелось кому-то что-то объяснять, рассказывать. А что тут объяснять? Я воткнула в себя грёбанный шампур. Хорошо так воткнула, добротно. Вот так вот. Ты должна была жарить шашлыки, а не стать одним из них… Дверь палаты скрипнула и открылась. Я не оглянулась, продолжая наблюдать за битвой сирени с ветром. — Может, всё-таки включишь телефон? Валя уселась на стул у кровати, сверлила меня тяжелым взглядом. Я не видела этого, скорее просто ощущала, как на затылке выжигается плешь. — Его обрывают, а у меня сил нет всё это разгребать. — Ага, поэтому теперь его обрывают мне, а мне это тоже не очень надо. Я не ответила, даже не повернулась. Может, я и хотела, но тело как будто застыло, с глухим щелчком шея встала на стоппер. — Слушай, кончай уже. — Голос у неё суровый, но в нём до сих пор сохранились эти нотки жалости, которые чувствуются у всех, кто говорил со мной за последнюю неделю. — Жизнь не закончилась вообще-то. Ты тут, жива и в относительном порядке, на улице без нескольких часов лето, школа позади и теперь уже навсегда, что ещё надо для счастья и умиротворения? Я наконец повернулась. Валя сидела, откинувшись на спинку стула в позе, прости господи, Мавроди, и улыбалась, всем своим видом старательно демонстрируя те самые счастье и умиротворение. И я знаю, что это, может быть, искренне, потому что у неё много поводов для этого состояния, как минимум эти вышеперечисленные. Хотя как быстро, однако, она забыла, как рыдала неделю назад от того, что «школа позади». Но и для стресса, вообще-то, поводов было предостаточно. С одной стороны, меня это как будто бы теперь временно не касалось, а вот с другой… Был один нюанс. — Сколько времени? Ланина лениво опустила руки, глянув на часы. С каких пор она начала их носить, я не успела заметить. — Почти четыре. — Значит, экзамен уже закончился… Валя ответила мне таким красноречивым и недоуменным взглядом, почти обиженным: — Мать, тебе все ещё дают морфий, что ли? Разумеется, закончился, иначе что бы я тут делала? — А что ты? Она прищурилась и резко выдохнула через нос. — Вообще-то я его писала, на минуточку. А ты могла бы и спросить, как я себя чувствую после этой экзекуции. — Что? — нахмурилась я. — Разве ты сдаёшь базу? — Не сдаю, а сдала. Уже. — Ничего не понимаю. Ты же к профилю весь год готовилась, ходила с другими на допы к математичке. Я недоверчиво прищурилась, совсем не всекая. Я была уверена на сто процентов… Ланина хмыкнула, снова закинув руку за голову. — Да я просто ходила задачки поинтереснее решать от нечего делать. Я вообще-то тоже на языковой факультет поступаю, сама подумай, на кой хрен мне сдался профиль? Я поражено покачала головой: — Ну ладно… Ну и как оно? Она была как будто рада наконец начать разговор о ЕГЭ. Ну или о чем угодно. — Нормально. Это было несложно. Хотя не для всех, очевидно, потому что — ты не поверишь — прям перед экзом к нам с пацанами подошёл челик из параллельного класса и спросил, как считать дроби. Мы просто выпали. Надеюсь, он хотя бы додумался сделать себе шпоры, иначе это фиаско. — Представляю, — отозвалась я, мой взгляд уже снова был прикован к окну. Валя не стала продолжать. А я не стала спрашивать, что было дальше. Честно говоря, мне было не очень интересно (или не очень приятно об этом думать), и единственное, чего я желала — чтобы мне снова вкатили обезбола. Какое-то время мы обе хранили молчание. Краем глаза я заметила, что она тоже смотрит на сирень. Потом тяжелый вздох, возня, срежет металла по полу — и вот уже Ланина уселась, закрывая своим печальным видом мне вид на окно. — Ань, я к тебе сразу с экзамена примчалась, ну хотя бы притворись, что рада мне. Меня это кольнуло, по телу растеклось чувство вины. Я подобралась: — Зачем мне притворяться? Я правда рада. Валя невесело хмыкнула в ответ, уперлась локтями в колени. — Что-то не особо заметно. Слушай, я… честно тебе скажу, я не знаю, что именно ты сейчас чувствуешь. И я не могу поставить себя на твоё место. Но я пытаюсь поддерживать тебя хоть как-то. Неужели тебе за неделю не стало хотя бы чуточку легче? Ну что мне сделать, чтобы ты улыбалась? Анекдоты ты мне запретила травить. — Нет уж, мне нельзя смеяться, швы разойдутся. — А улыбнуться — лицо треснет? Я сделала то, чего на от меня хотела, и нет, лицо не треснуло. Валин взгляд, кажется, стал чуточку менее тяжёлым. — Прости. У меня просто голова болит. — Так а чё ты? Давай я за медсестрой схожу. — Не надо, она выгонит тебя и вколет мне седативное. Собравшаяся уже подорваться Ланина молча уселась обратно, повернувшись на стуле боком и обхватив рукой спинку. Я вздохнула, поняв, что не могу долго сдерживать своё любопытство: — Как там Женя? Она недоуменно сморщила лоб в немом вопросе. — Ну Бестужев. — А! О господи, не называй его так при мне, пожалуйста, хотя бы до выпускного. Препод всё-таки, мне как-то неловко. Не знаю, — махнула рукой. — Неделю с ним не виделась. — Вообще? — Не, ну у меня как бы нет привычки проводить свободное время с твоим мужиком. Я поморщилась. — О господи, не называй его так при мне, хотя бы до выпускного. Валя мою вставку проигнорировала, усмехнувшись. — Его припахали в надсмотрщики на ЕГЭ и ОГЭ, бедолагу. Ну, у нас консультация послезавтра по обществознанию, передать ему что-то? А, ну и если ты спрашиваешь про взаимодействие в целом, то он мне писал. Я издала некий неопознанный звук удивления. Писал Вале? Зачем? — Что «А»? Ты же телефон вырубила, балбесина. Я ж говорю, что все, кто хочет узнать, жива ли ты ещё, пишут мне. Спрашивал, как ты. По затылку пробежался холодок. Я избегала этого разговора и даже мыслей об этом несколько дней, но от неминуемого долго не побегаешь. — И что ты ответила? Белобрысая развела руками: — Как есть. Что фифти-фифти. — Почему?! — Да блин, может быть потому, что ты с одной стороны жива, а с другой — у тебя один здоровый шов на животе, второй от грёбанного шампура, из бока торчало три каких-то стрёмных шланга, и вообще ты very depressed, никого не хочешь видеть и выглядишь так, будто от тебя надо подальше держать любые острые предметы и ремни? Валя перевела дух. Мы хмуро смотрели друг на друга, и я вдруг поняла, что она до сих пор переживает. И до сих пор чувствует эту непонятную мне вину, и я не могу сделать ничего, чтобы это исправить. Я воспользовалась моментом, чтобы отвести взгляд, поправляя одеяло. — Не преувеличивай. — Это я ещё преуменьшаю. Жесть, включи уже телефон, Оболенская, люди вообще-то волнуются за тебя. В Подслушано уже такое устроили… И тот факт, что ты последний раз была в сети семь дней назад порождает страшные конспирологические теории. Ну так что, попросить его прийти? Внезапная смена темы выбила меня из колеи и заставила отреагировать слишком резко: — Нет, не надо! Не говори ему вообще ничего. Его ещё здесь не хватало… А если с ним Соня придёт, то я вообще… Она резко втянула воздух и подняла руки в знак капитуляции: — Ладно, поняла. Сама разберёшься с этим. Я только кивнула в ответ, потянувшись к тумбочке за водой. Я понимала, что Валя абсолютно права, что я поступаю хуже чем просто отвратительно, сознательно игнорируя тех, кто искренне беспокоится обо мне. И особенно Бестужевых. Но какой-то почти фобический ужас заставлял меня как можно дольше оттягивать нашу встречу. Я боялась, что она станет последней, и не была уверена, кто из нас будет инициатором этого. — Видела Леру сегодня, — задумчиво произнесла Ланина, подперев голову кулаком; потом резко выпрямилась, вперив в меня почти хищный взгляд: — Прикинь, у неё хахаль богатенький появился. На третьем глотке я здорово поперхнулась и устроила фонтан брызг, страшно закашлявшись и попутно хрипя: «чего?!». Валя аж дёрнулась от неожиданности. — А что тебя удивляет?.. Ну не знаю даже… Может быть то, что Лера внезапно сменила ориентацию? — …Извини меня, она выглядит буквально так, будто это была цель её жизни. Господи, вот она как будто нашла где-то учебник «как быть стереотипной блондинкой» и ровно по нему идёт… — Вообще-то ты тоже блондинка, — заметила я, подняв бровь. Валя осеклась на полуслове, нахмурившись. — …Так, а ну-ка цыц. Я не про цвет волос. И вообще, — махнула рукой, — ты поняла меня. Я покачала головой: — С чего вообще ты взяла, что у неё «хахаль»? Её лицо приобрело то самое хитро торжественное выражение, какое появляется у человека, который знает «что-то этакое» и готовится похвастаться сплетней. — Её к школе привезли на чёрном мерсе! У меня натурально отвисла челюсть. Валя, видимо, моё ошарашенное лицо интерпретировала как-то по-своему и стала эмоционально заверять меня, что именно так всё и было. Что та подъехала «аки королева, понимаешь ли», вышла из машины на своих высоченных каблучищах, и она, Валя, вообще не понимает, зачем надо так выпендриваться перед экзаменом по математике. И что вообще-то всем было бы насрать, даже если бы её привезли на лимузине. — Всё ещё не вижу связи с хахалем. Она закатила глаза, как будто я не понимаю очевидных вещей. — Блин, ну Аня! А какие ещё тут могут быть варианты? Между прочим, знаешь кто это? — Она сделала драматичную паузу, дав мне время состроить заинтересованное выражение. — Тот самый тип в дорогом костюмчике! Я непонимающе сощурилась. — Кто? — Ну тот, с последнего звонка. Который на шторы наши странно смотрел, помнишь? Ты сказала, что это, наверное, чей-то отец. И он ей реально в отцы годится, это ужас. Пока Ланина пустилась в размышления о том, что такая разница в возрасте это не норм, — но нас с историком это, конечно же, не касается, потому что десять лет это не двадцать, — у меня наконец-то в голове сложился весь пазл. Значит, Лера всё-таки общается со своим отцом… Эта информация с одной стороны более чем интригующая, а с другой — мне как будто сейчас вообще не до этого всего, и, по идее, меня это не должно волновать от слова совсем. Да и вообще в целом думать о Шлюкиной как-то не особо хотелось. Но Валя была так рада поговорить хоть о чём-то и, возможно, отвлечься от экзаменов, так что я решила всё-таки поддержать разговор ещё немного, ну и заодно разузнать побольше, чтобы потом когда-нибудь спокойно обо всём этом поразмышлять. Так что я её спросила: — А они не ссорились там, случайно? Ланина настолько удивилась этому вопросу, что даже не возмутилась тому, что я перебила её. — Эм… Нет. А с чего это? Ещё бы она стала ругаться с человеком, который привёз её на мерседесе. Она, конечно, недалёкая, но не настолько. — Что ж, я всё ещё не понимаю, почему ты думаешь, что они встречаются. Наверное, мне не стоит подводить её к тому, что всё не так однозначно в связи Леры с Алексеем, но было что-то некомфортное в том, чтобы спокойно слушать про её «отношения» с отцом. Вообще-то я отчётливо помню, что оба класса прекрасно слышали, о чём мы разговаривали с Лерой, если это можно так назвать, за пару секунд до несчастного случая. И вроде как Валя должна была понять связь штор и мужика в костюме. Но оказалось, что человеческая память — довольно странная и гибкая штука, которая становится ещё более пластичной в моменты стресса и паники. А особенно, если вопросы задают дядьки в погонах. Так, выяснилось, что половина очевидцев до сих пор уверена, что шампур был в руках у Леры, а не у меня, и мне пришлось несколько раз повторять, что я не имею претензий и, нет, я никого не выгораживаю. Шлюкина стояла к ребятам спиной, загораживая меня так, что многие вообще не увидели, что именно произошло, и мозг дорисовал картинку за них. Так что, по рассказам Вали, показания так называемых свидетелей знатно расходились. Кто-то даже выдал с потолка взятую информацию про какой-то нож в руке у маньячки Леры, которая угрожала меня прирезать из ревности к историку и сделала это. В прочем, этот бред кто-то выдал в школьном Подслушано, так что можно предположить, что рассказчика вообще на нашем пикнике не было, и кто-то из школьников просто решил «хайпануться» на моей грустной истории. Ну и да, тот факт, что я до сих пор не появилась в сети и не рассказала свою версию событий на широкую аудиторию, подливал масла в огонь всеобщего помешательства. Кто-то даже умудрился меня похоронить, что вызвало такую яростную реакцию у моих одноклассников, что Валя зачитывала мне вслух около двадцати ответов с угрозами нерадивому комментатору. Вот так, из изгоя, «учительской подстилки» я вдруг превратилась во всеобщего героя, князя Мышкина, великомученика. Если до этого про меня говорила дай бог только половина школы, то после — о нашей пошампурщине судачили абсолютно все: для кого-то это блокбастер, для кого-то — возможность в очередной раз напомнить безбашенным ученикам об опасности таких вот «посиделок». Говорят, на следующий день все классруки провели классные часы, посвященные технике безопасности на природе. Валя спрашивала у меня, почему я не хочу зайти в группу и написать пару слов об этом всём, хотя бы даже с её телефона. Ведь меня же все там так ждут. А я не понимаю, почему я должна этого хотеть. Тот факт, что люди, которые ненавидели меня, вдруг стали меня любить, ничего не меняет — это всё те же люди, которые поливали меня грязью несколько месяцев. С чего я должна наслаждаться любовью такого рода толпы и подпитывать её? Вскройся внезапно ещё какая-нибудь компрометирующая информация, и они снова будут кричать «смерть ей! распни её!», как сейчас кричат про Леру. Единственное, чего мне хотелось, так это чтобы от меня уже наконец отстали, забыли вообще о моём существовании, и чтобы наконец начали жить свои лучшие жизни, а не просиживали жопу за компьютерами, строча тупые комментарии в какой-то шакальной группке. И я, конечно, предпочла бы, чтобы мне перестали постоянно говорить «а вот в Подслушано…», «ты знаешь, что в Подслушано происходит?..». Не знаю и не хочу знать! Перед моим лицом внезапно возникла ладонь, и я вздрогнула. — А? — Бэ. Ты так уже пару минут сидишь. Всё норм? — Да, прости, задумалась. Чего говоришь? — Я говорю, что она его поцеловала, когда выходила из машины. Так что тут и думать-то… — Она его что?! В очередной раз за день я впала в состояние шока. В очередной раз Ланина причин этого состояния не поняла и уже, похоже, начинала злиться. — Да что такое-то? Чего ты так реагируешь? — В губы?! Валя вздохнула, всем своим видом выражая обеспокоенность моим ментальным здоровьем. — Блин, а какая разница? Тебе нужно настолько детально визуализировать ситуацию? Нет, не в губы. В щёку. Я выдохнула. Фух, ну слава богу. А то уже желчь к горлу подступила. Однако информация всё равно интересная. Не только не скандалила, что подвёз, ещё и на прощание чмокнула. На меня вдруг накатила злость. Вскипятила кровь, иссушила вены. Я ощутила, как краснеет лицо и сжимаются челюсти. Значит, она наехала на меня за то, что в итоге привело к счастливому семейному воссоединению? Значит, я была плохая и «тварь», я лезла не в своё дело, и на меня можно бросаться с кулаками, а она теперь на мерседесе разъезжает? Ланина сочувственно покачала головой: — Но могу тебя успокоить. Когда она пришла, с ней никто не поздоровался. Вообще. Никто на неё даже внимание не обратил, даже «бэшки». Прикинь? Ей свои же байкот устроили и её свита в том числе. А что в Подслушано про неё говорят — м-м-м — мёд для ушей. Точнее глаз. Чувствуя, что злость не то что не утихает, а разгорается сильнее, я перевела взгляд на Валю. Та злорадно улыбалась, думая, что у меня эта новость вызовет такую же реакцию. Я понимаю её. Она думает, что на её лучшую подругу напали, что её лучшую подругу чуть не закололи. Она до сих пор чувствует вину из-за того, что не успела это предотвратить (интересно как она собиралась это сделать?). И теперь вид всеми избегаемой и униженной «виновницы» вызывает у неё приятное ощущение торжества справедливости. Что если уж я, по какой-то одной мне понятной причине, отказалась писать заявление (что как раз и сделало меня в глазах окружающих ну просто символом милосердия), то хотя бы всеобщее порицание должно послужить достаточным наказанием. Но правда была в том, что я не испытывала никакой радости, и дело совсем не в том, что я святая. Дело в том, что когда я слышала что-то подобное, то это Я чувствовала вину. И ярость. Моя репутация бедной тихони, подвергающейся неоправданному буллингу, основанному только на слухах и сплетнях, и репутация Шлюкиной как оправдывающей свою звучную фамилию школьной стервы, которая только и ждёт случая отыграться на мне, — сыграли с нами обеими злую шутку. Нам никто не верил. И хоть я и повторила сто раз отпечатавшуюся уже на языке фразу про несчастный случай и что никто не виноват в случившемся (хотя иногда у меня нет-нет да и проскальзывали иные мысли), это приняли только «для галочки» — чтобы было меньше бумажной волокиты и проверок, — а на деле отыгрывались, как могли. И я была не в силах это остановить, даже если бы и решилась вдруг написать пост в группе. И учитывая, что у меня сейчас были проблемы посерьёзнее, эта ситуация и постоянное её проговаривание свербили у меня в глотке, давили изнутри на черную коробку. Так. Вдох, раз-два-три-четыре, выдох. — Меня вообще это не успокаивает, — насколько могла, спокойно сказала я. Улыбка медленно сползла с Валиного лица, уступив поджатым губам. — Ты опять свою шарманку заводишь? — Я? Это все вокруг постоянно талдычат про великую и ужасную Леру. Хитрую и жестокую мстительницу. — Если бы Лера… — Если бы Лера что? Не споткнулась? Лера… — я дёрнулась на кровати, спровоцировав острую боль в боку, и со свистом втянула воздух через рот. — Лера… Просто была пьяна, она не собиралась… Валя вскинулась молниеносно, как всегда бывает, когда вновь начинается непримиримый бесконечный спор о том, что каждый считает очевидным и единственно верным. — Просто была пьяна? Оболенская, включи мозг! Судя по тому, как она штукатурит синяки под глазами, «пьяна» — это ее состояние по жизни. Это вообще отягчающее обстоятельство, если ты не в курсе. Она чуть не убила тебя, а ты ее защищаешь? Я чего-то не знаю?!.. Слышишь меня?!.. Я отвернулась. Я ее защищаю? Почему я ее защищаю? Я и сама не знаю. Всё, что я чувствую по отношению к ней сейчас — это злость и ярость. Но почему-то, когда кто-то в очередной раз произносит её имя в контексте моей травмы, слова вылетают из моего рта быстрее, чем я успеваю даже сообразить. Лера-Лера-Лера… Все словно помешались на Лере. При чём вообще тут Лера?! Я сама виновата. Нет, все ведь видели, что произошло. Я сама себя ранила. Нет, тебя толкнули. Шампур был в моей руке, я сама повернула его острием к себе. Ты не хотела ей навредить, а ей было плевать. Я разозлила её. Она была пьяна. Но она не пьёт! Она ненавидит алкоголь! Она была пьяна из-за меня! Я влезла не в своё дело, совершила ошибку. Риск был неоправдан. Эта тупая дура просто наслаждалась своим беспомощным жалостливым положением и ни пальцем не пошевелила ради собственного спасения. Она ожидала, что ты будешь молча жалеть её? Это всё произошло потому, что я пошла против её воли. — …Она чуть не убила тебя! — Она спасла меня! Я обернулась, чувствуя вновь подступающую ярость пополам с тоской. Видимо, так и ощущается жалость к себе? Валя поморщилась от моего крика, но ничего не ответила, молча прожигая меня угрюмым взглядом, в котором отчетливо читалось: «дура». Меня затрясло. — Если бы она не споткнулась и не заставила меня пырнуть себя шампуром в живот, да, я бы не оказалась здесь и не узнала бы, что у меня аденомиоз четвёртой стадии. Почему никто об этом не задумывается?! А почему я сама задумалась об этом только сейчас? А может, и не только сейчас. Почему-то же я защищаю эту тупую блондинку в разговорах со всеми сочувствующими. И дело не в волосах, как недавно справедливо заметила Валя, которая теперь сидела, отвернув лицо к окну. Я почувствовала, что теперь уже Я не могу молчать. Никто не хотел говорить со мной на эту тему. Точнее все этого боятся, не понимая, что могут мне сказать. Валя хотя бы честно объявила, что не может поставить себя на моё место и понять, что я чувствую. Конечно, она ведь даже не задумывалась о настолько далёком будущем. Мы же сами вчерашние дети. Как сказать человеку, что всё плохо? Интересно, о чём думал мой врач по пути в мою палату? Прокручивал ли в голове свою речь? Представлял ли разные варианты развития нашего диалога? Или для них это такая обыденность? Может, он сообщает плохие новости по сто раз в день с перерывом на обед? Или за десятилетия работы он превратился в компьютер с набором стандартных реплик и заготовленных ответов на все возможные реакции, и нужно только подобрать соответствующую интонацию? Нет. Мой хирург действительно сочувствовал мне. «…Мне очень жаль, Анна, мы сделали всё, что было в наших силах…». «...Орган перфорирован, было серьёзное кровотечение…» «…Мы старались оставить как можно больше, минимизировать вероятность…». «…Принимая во внимание ваш юный возраст…». «К сожалению, из-за степени заболевания, при такой экстренной операции, у нас не было возможности сохранить вашу матку». Забавно, как сознание может перевернуться на сто восемьдесят градусов за такой короткой срок. За все свои восемнадцать лет я даже ни разу всерьёз не задумывалась о собственных детях. Это казалось чем-то настолько далёким, чем-то, что не стоит моего внимания сейчас. Однажды я сказала кому-то, что вообще не уверена, что когда-нибудь захочу рожать. Что это очень больно и очень страшно, и так много «побочных эффектов». Теперь я думаю об этом постоянно. Это до краёв заполонило мою голову, вытеснило все остальные мысли. Настолько, что даже экзамены, как предстоящие, так и пропущенный, не могли заставить меня отвлечься. Я буквально только что вышла из-за школьной парты. Как вообще такое могло случиться со мной? Как можно так убиваться по потере того, чего вообще не хотел? Это выглядит, звучит и ощущается как полный бред, но настолько весомо, что я даже… …избегаю их. Как так вышло, что мне теперь невыносимо думать о Соне? Смотреть на её фотографии. Вспоминать, что её отец запрещает ей называть меня матерью, и теперь больше ни от кого и никогда я не услышу этого обращения? …Мама… Почему то, что раньше приносило мне столько иррационального счастья, сейчас — столько иррациональной боли? Сирень с новой силой навалилась на окно, в палату через форточку проник ветер, обдав щёки холодом, и я вдруг поняла, что беззвучно плачу. Подняла голову, приложила ладони к щекам. Валя следила за мной как маленький ребёнок, который ещё не может понять, почему взрослый плачет, но неосознанно перенимает его состояние и жалеет, смотрит грустными глазами. Да я и сама не сразу осознала. Думаю даже, что если бы всё было не так серьёзно, если бы мне сказали что-то вроде: «знаете, сейчас всё нормально, но такое вот дело, что в будущем есть вероятность, что…» я бы, наверное, даже не задумалась об этом сейчас. Потому что мне восемнадцать. Я решила бы, что это не моя проблема. Это была бы проблема какой-то другой взрослой Ани, с которой мы ещё не были знакомы. Но жизнь такая, какая она есть, и она не спрашивает у нас разрешения, перед тем как бросить в ледяную воду. А за мной в этот раз было некому прыгнуть. Проблема оказалась моей. И, наверное, это сильно приблизило знакомство с той самой взрослой Аней. Ну вот и причём здесь, чёрт бы её побрал, Лера? Валя несколько раз звучно чихнула, тихо матеря май с его цветением, высморкалась в носовой платок, прокашлялась и обратила ко мне блестящий взгляд. — А что… Ну… Тебе теперь придётся проходить какую-то гормональную терапию? Головная боль как-то незаметно стихла, оставив после себя гудение в ушах и сонливость. Я глубоко затянулась сиреневым запахом, наполняя им лёгкие до отказа. Задохнуться сиренью — глупая была бы, но не самая плохая смерть. — Какое-то время. Чтобы уничтожить оставшиеся, возможно, где-то очаги эндометриоза. А потом нет. Там уж… знаешь ли, нет матки — нет проблемы. Я невесело усмехнулась уголком рта. Ланина повторила за мной, потом нахмурилась: — Прости, мне всё-таки сложно понять. Ты ведь никогда не хотела своих детей. Ты же сама говорила, что не будешь рожать. Это, конечно, ужасная ситуация, но почему ты так убиваешься, если ты сама сознательно собиралась от этого отказаться? Да, хороший, чёрт побери, вопрос. — Я не знаю… Это как будто бы так глупо, да? — Я приподняла футболку, рассматривая хирургические пластыри, которые практически не оставили живого места на животе. — Наверное потому, что это был мой выбор. А теперь у меня его отобрали. Лет через десять, знаешь, возможно, я могла бы передумать, и у меня был бы кто-то, кто называл бы меня мамой, у кого были бы мои глаза или нос с горбинкой, кудри, такие же закрученные мизинцы на ногах, которые этот кто-то ненавидел бы так же сильно, как и я. Но теперь это возможно только в какой-то другой реальности, не в моей. А если и в моей, то не так и за такие деньги, которых мне в жизни не накопить. — Ну, совсем-то уж крест не ставь. Рано ещё заявлять такое. Может, и накопишь. Или станешь богатой. Увидит тебя какой-нибудь режиссёр и пригласит на съёмки… Я хмыкнула. — Ага, конечно. Разве что к Леониду Каневскому. «Шампуры для шашлыков бывают разные. Металлические и деревянные. С ручками и крючками. И даже бамбуковые. Шампур — это не только инструмент для приготовления мяса, но и символ радости и вкусного отдыха на природе. И вот одним из таких шампуров…». Валя, закрывшись ладонями, умоляла меня остановиться. Я заткнулась, насмешливо глядя, как подрагивают её плечи. — Ага! Тебе смешно! Стыдно, что смешно, но всё равно смешно! Ланина отняла руки от лица и метнула в меня предупреждающий взгляд, но всё-таки не смогла скрыть улыбку: — Пациент очень чёрно шутит. Значит, пациент скорее жив, чем мёртв. Всё у тебя нормально будет. Медицина не стоит на месте. Скоро органы будут на 3D принтере печатать — вот и распечатаешь себе новую матку, хули. Я кривовато улыбнулась, понимая, что вряд ли доживу до этого момента. А если и доживу, то снова всё будет упираться в деньги. Я же собираюсь поступать на грёбанного лингвиста. Если я не стану каким-нибудь мега крутым переводчиком-синхронистом, а зная себя, я не стану, то так я и останусь до конца жизни бедной, бездетной и никому такой не нужной. — Ладненько, — Валя хлопнула по коленкам и с хриплым «эть!» поднялась со стула. — Пора мне, наверное. Там уже минут десять медсестра туда-сюда снуёт с очень недовольным таблом. Да и надо уже начинать к обществознанию готовиться. А тебе я советую — всё-таки! — врубить мобилу, чтоб было хоть чем заняться, голову разгрузить, знаешь ли. Между прочим, для таких засранок, как ты, там есть функция «режим полёта». А то что-то мне не верится, что ты здесь усердно занимаешься. Она переместила взгляд на лежащие на тумбочке рабочие тетради с пробниками, которые за последние несколько дней, что меня перевели из ОРИТа, ни на миллиметр не сдвинулись с того места, куда их по моей просьбе положила мама. Наверху лежала «математика», я расстроенно поджала губы и отвернулась. Ланина небрежно махнула рукой, взвалила на плечо рюкзак и вышла. Я долго смотрела на закрытую дверь, пока та не открылась снова, явив мне медсестру с тремя огромными шприцами с неизвестным содержимым, которые сейчас по очереди загрузят в меня через катетер. Я уже хорошо знала, что через секунду почувствую, как по руке с легким давлением заструится холод, потом будет немного больно, потому что вена уже устала от всех этих издевательств. Сестра молча сделала своё дело, поправила одеяло и оставила меня наедине со своими деструктивными мыслями. Но мучиться оказалось недолго — через пару минут я уже почувствовала, что скоро провалюсь в топкий зыбучий сон. Видать, Валя всё-таки нажаловалась кому-то на мою головную боль. Я нащупала бесцельно валяющийся под подушкой телефон, включила. Пространство начало разрываться от звуков тысячи уведомлений: некоторые пришли совсем недавно, и десяти минут не прошло. Экран уже расплывался, но я попыталась сфокусироваться и в последнее мгновение перед темнотой всё же разглядела. Десятки пропущенных от контакта Женя.