Girl, you'll be a woman soon

22 мая, понедельник.

— Я вымышленный персонаж? Все посмотрели на налепленную на лоб Манченко бумажку и страдальчески вздохнули. — Отлично, мы дошли до финиша, не дойдя до старта, Оболенская, — проворчал Гоша, запрокидывая голову. Остальные поддержали его недовольство, и, пока Петя озадаченно переводил на каждого по очереди взгляд, я раздраженно отлепила от него стикер. — Всю игру поруинила своей фантазией. — Да ладно вам. Ну давайте другого напишу, — я потянулась за карандашом, но Валя остановила меня, указывая на возникшую на соседнем столе дженгу, тут же завладевшую всеобщим вниманием. Только тогда я заметила, что она беззвучно смеётся. — Аня, ну ты гений. Повезло ещё, что третья мировая не началась. Я агрессивно запыхтела, опуская взгляд на помятый стикер. Ну ладно, может, написать «Бог» было и не такой замечательной идеей, как мне показалось сначала, но я надеялась, что хоть кто-нибудь из присутствующих, что называется, «выкупит» и посмеётся. Валя-то, конечно, смеётся, но скорее надо мной, а не над моей шуткой. Ланина с грохотом придвинула стул к Собранию Любителей Дженги и уставилась на меня с немым вопросом, на что я покачала головой и обиженно отвернулась. Сегодня был знаменательный день: физичка упорхнула репетировать Последний звонок с 11 «Б» и бросила нас на растерзание праздности впервые за пять лет нашего с ней знакомства. Конечно, без предостерегающего взгляда не обошлось, но и тот факт, что на нём всё закончилось, уже кажется чем-то невообразимым. Вот и физика уже сдала свои позиции. Единственным преподавателем, который продолжает исправно вести полноценные уроки, остаётся… — Ну что, — звонко хлопнул в ладоши Плетнёв, — делаем ставки! Когда сдастся Евгений Андреич! Я вздрогнула и повернулась к Кириллу. Подобное вторжение в мои мысли начинает уже даже не пугать, а подбешивать. Он мой взгляд заметил и кивнул. — Что, Оболенская? Судя по твоему взгляду, мы этого не дождёмся. — Ну и при чём здесь мой взгляд? — Я подперла голову кулаком, лениво изучая разбросанные по «игральному» столу деревянные кирпичики. — Кирюха, ты меня поражаешь, — отозвалась Лясова и, потягиваясь, села на парту, которую пару минут назад использовала в качестве подушки. — До конца школы три дня осталось, а ты всё ещё веришь, что историк даст тебе пострадать на уроке хернёй? — Кто бы говорил, Кирюха, — передразнил её Кирилл. — Неделю назад ты так же про физичку говорила. А вон, подействовали-таки на неё мои чары. — Он поиграл соболиными бровями, отчего мы с Валей одновременно поморщились, а у Киры театрально задёргался глаз. — Какие твои чары, мачо? А ой, в смысле чамо. Ой, то есть чмо. Плетнёв подобрался, и я отвернулась обратно к чистой доске, практически не вслушиваясь в звуки очередной шутливой потасовки одноклассников. Есть некоторая доля правды в словах Кирилла: по моему взгляду действительно можно было прочитать ответ на его настолько же риторический, насколько наивный вопрос — уж кому, как не мне, знать, что Бестужев не собирался ослаблять на наших шеях свой парфорс. А уж начинало порой казаться, что к моему он вообще подвёл ток — вечера в его квартире превратились в один сплошной пробник по истории, и, если честно, я начала сомневаться, что наши встречи всё ещё приносят мне удовольствие. — Я бы на твоём месте вынула язык из задницы и попросила бы немного отдыха. Ланина уселась на переднюю парту и поддала своим берцем по ножке моего стола, отчего меня, решившую всё-таки прикорнуть на пять оставшихся от урока минут, ощутимо тряхнуло. Я подняла на неё уставший взгляд, потирая ушибленный подбородок. — Уже даже спрашивать не хочу, как ты узнала, о чем я думаю. Она со стоном возвела очи к пожелтевшему потолку. — Возможно когда-нибудь до неё дойдёт, что дело не во мне, а в ней. — Валя посмотрела на меня с долей снисходительного покровительства. — Да-да, спасибо, я в курсе, что меня мой хлебальник выдаёт. Она кивнула с серьёзным видом, пересаживаясь на соседний стул. — Ну и ещё самую малость — вот эта кучка изодранной бумаги, в которую ты превратила свою домашку по истории. Я уставилась на парту, и меня словно окатило ледяной водой. Я сделала ЧТО? Мои панические попытки сложить бумажный пазл обратно Ланину перестали веселить уже на третьей секунде, и она схватила меня за трясущиеся пальцы. — Прекращай это. — Её серьезный тон заставил меня выдохнуть. — Реально тебе говорю, ты превращаешься в параноидального невротика, это пугает. Два дня осталось, плевать ты должна уже на эту домашку. Вот что он тебе сделает, если ты ее не сдашь? — Она отпустила мои руки и откинулась на спинку стула, мимолетно поморщившись от ее колоссального неудобства, ставшего, вероятно, визитной карточкой всех школьных стульев. — Я, конечно, не знаю, чем вы там по ночам занимаетесь, но даже если он тебя как-то наказывает за заваленные пробники — начни хоть удовольствие от этого получать. — На мой злобный взгляд Валя только выразительно поиграла бровями и через мгновение добавила шепотом: — Блин, вы же встречаетесь. Ну в конце-то концов! Я понимаю, когда простой злобный препод терроризирует перед экзаменами, но это же максимально не тот случай. Или как? Так что давай, вынимай, говорю, язык из жопы и просто поговори с ним. Любишь же ты всё усложнять. — А ты любишь всё упрощать. Что ж тогда ты своей матери-то «фи» не выскажешь? — Сравнила, блин, говно с шоколадкой. Дело, как минимум, в том, что мне нет восемнадцати и я живу в её хате. Я грустно опустила лоб на исписанные клочки бумаги. — Я не знаю. Я… боюсь начать этот разговор. Вот даже если ты всё видишь, почему до него не доходит? — А ему ты тоже на него жалуешься? Если да, то тогда и я тоже не понимаю, почему до него не доходит. Аня, я тебя, возможно, удивлю, но экстрасенсов не существует… — Сказал главный экстрасенс. — …И с людьми, — она слегка повысила голос, как бы намекая, что именно думает по поводу моей манеры вставлять комментарии в её великомудрые излияния, — иногда, а точнее всегда, нужно разговаривать. А особенно — в отношениях. Иначе грош цена таким отношениям. — Как давно ты заделалась в эксперты по отношениям? Ланина шумно вздохнула где-то подозрительно близко, и через мгновение мой лоб аккуратно отклеили от парты, а бледная «татуированная» гелиевой ручкой ладонь сгребла бумажные следы моего преступления. Я выпрямилась, молча наблюдая, как трясутся завязки многочисленных фенечек на Валиных запястьях, пока она зачем-то складывает этот теперь уже мусор к себе в полупустой пенал. Конечно она права, но что я могу сделать с этим необъяснимым страхом? Если он даже для меня необъяснимый… Вроде как. — Ты вообще веришь, что осталось всего два дня? Ланина метнула в мою сторону мрачный взгляд, но благодушно позволила сменить тему. Хотя новая ей самой не особо пришлась по душе. — Нет… И не хочу задумываться об этом. — Она кинула пенал в рюкзак и опустила взгляд. — Мне всё ещё кажется, что в следующий понедельник мы как обычно придём с утра на литературу, потом будем говорить с англичанкой ни о чём, бежать со звонком в столовку наперегонки. Не хочу думать о том, что будет дальше. Если честно, то меня и эти «пустые» уроки не особо радуют. Даже преподаватели знают, что это конец. Я уставилась в белобрысый висок, не зная, что сказать. И вот так она «не хочет задумываться»? Ощущение, что только об этом она и думает всё свободное время. — Жесть, Валюха, я сейчас скупую слезу пущу. Мы обернулись на Илью Кукшина и только тогда осознали, что Валиному тоскливому монологу внимали все. Кирилл навалился всем весом на парту, хмуро наблюдая, как Петя задумчиво вертит в руках деревянный блок. Гоша с Пашей Вороновым перестали играть в карты, а сам Илья сидел в обнимку с Надей, которая как-то подозрительно низко склонила голову, прикрываясь волосами. Девчонки притихли на задних партах, спрятавшись за баррикадой из сумок. И одна только Кира разбила внезапную гнетущую тишину нервным смешком: — Да ну ладно, какой ещё конец? Целых два дня вереди, а это, между прочим, две истории и одно обществознание. Ты ещё помолиться успеешь, чтоб двадцать пятое быстрее наступило. — Ага, — хохотнул Гоша, — будешь молиться, кстати, можешь обращаться напрямую к Манченко. Петя вопросительно встрепенулся, на что Шиванидзе только загадочно ухмыльнулся. Боже, я, кажется, породила новый виток локальных мемов. И это под конец школы. Гоша выглядел так, будто ждал одиннадцать лет, когда можно будет расчехлить весь свой арсенал религиозных шуток, потому что шутки про мои еврейские корни исчерпали себя ещё классе в девятом. Я мысленно перекрестилась. — Кстати, возвращаясь к этой теме, — Кира пристально посмотрела мне в глаза через полкабинета. — Оболенская, может, ты поговоришь с историком, а? Валя прыснула в кулак, тем не менее без тени веселья, пробормотав: «это вряд ли». Я пихнула её в бок, но Кира всё равно явно ничего не услышала. — Скажи ему, чтобы забил уже. Ну серьёзно, ему ещё не пофиг на нас? Не знаю, блин. Я ведь тоже не экстрасенс. Откуда мне знать, почему он так ратует за нашу продуктивность? Я развела руками, и Кира со стоном опустилась обратно. Хотя не похоже, что она всерьёз на что-то рассчитывала. Подозрения, что одноклассникам просто доставляет какое-то полусадистское удовольствие любыми способами упоминать о моей «связи» с историком, крепли с каждым днём, но я решила, что потерпеть проще, чем возникать. И уж тем более — пытаться переубедить. Возможно, мне стоит написать «язык в жопе» на футболке и сделать это своим мерчем. Может, поимею хоть какую-то выгоду со своего… волчьего терпения. Со звонком в класс вернулась физичка, причём в сопровождении Леры. Инесса Вениаминовна велела нам поскорее собирать манатки и выматываться из кабинета, а сама скрылась в лаборантской, оставив Леру у двери. Та прислонилась к стене, скрестив на груди руки, и вдруг посмотрела прямо на меня. Я моментально напряглась, так как это было именно то, чего упомянутая особа всячески избегала на людях. И не зря в общем-то, потому что наш внезапный зрительный контакт действительно не остался незамеченным. Кира с Валей показательно встали по обе стороны от меня, и при других обстоятельствах я бы растрогалась от такого участия. Если б меня было от кого защищать. Но кому, как не мне, знать, что эта хмурая стерва на самом деле намного беззащитнее той же… меня. Леру тяжелые взгляды моих неожиданных телохранителей ничуть не смутили, она продолжала безэмоционально на меня залипать, а я уже начала сомневаться, что она вообще смотрит именно на меня, а не куда-то внутрь себя. Я глянула на девочек, нервно улыбнувшись. — Вы чего? Я вроде никакого «пиертотум локомотор» не произносила. Кира даже не показала, что услышала меня. Вместо этого она кивнула Лере, громко усмехнувшись: — Чё, Шлюкина, на стрёме стоишь? Или классуха тебя в лаборантскую не пускает? Боится, что стыришь спирт? Я поморщилась, а Лера, казалось, только сейчас вообще заметила Киру. Она переступила с ноги на ногу, цокнув по полу высоким каблуком, и растянула алые губы в кривоватой ухмылке. — Что, Лясова, к концу учёбы так и не выучила, что спирт — это к химичке? — А ты, я смотрю, только это и выучила. Со спиртом на «ты», да? Выражение лица Леры мгновенно стало нечитаемым, а я напряглась сильнее. Не знаю, в курсе ли Кира Лериной семейной ситуации или просто ткнула пальцем в небо и случайно попала в десятку. Надеюсь, второе… — Ну… Кир… Не знаю, чем закончилась бы эта словесная перепалка, и что я вообще могла сказать, если бы на пороге лаборантской не появилась физичка. — Вы ещё здесь? 11 «А», так не хочется со мной расставаться? Могу договориться с Евгением Андреевичем, будем сейчас контрольную по теории фотоэффекта писать. Так быстро мы кабинет физики ещё не покидали. От последнего взгляда в сторону Леры я всё же удержалась. Кира с Валей вывели меня из кабинета чуть ли не под руки, отчего я сильно смутилась, не понимая, почему позволяю им это делать. А когда мы в таком виде прошли мимо возвращающихся из актового зала «бэшек», я и вовсе втянула голову в плечи и внезапно почувствовала, как внутри с вулканической скоростью поднимается злость. В фойе я, наконец, выпуталась из цепкой хватки. — Девочки! Спасибо вам, конечно… Но не стоило. Она же ничего такого не делала. — Не к добру такие взгляды, — покачала головой Кира и цокнула языком, подозрительно глядя вслед ребятам из параллели. — Мне на секунду показалось, что она на тебя там набросится. Я раздраженно отмахнулась. Идиотку какую-то из меня делают, которая сама за себя постоять не в силах. Или им доставляет какое-то особое удовольствие думать, что у них есть особая функция — защищать сирых и убогих. И всё-таки высказывать им такое в лицо не хотелось. Хотя сдержаться было трудно. — Да ну, бред. Не стала бы она. Вы слишком много значения простым взглядам придаёте. Говорю вам, ей на меня до лампочки. — Ну да, настолько до лампочки, что она тебя фоткает исподтишка, — Валя закатила глаза и подтолкнула меня к лестнице. От шока я поддалась. В смысле?.. Я же ничего не говорила про фото из Старбакса… Откуда она знает? Кира, которая почему-то пошла с нами, а не с Машей и Ксеней, которые минуту назад настойчиво зазывали ее в столовку через всю рекреацию, заметила мой шокированный взгляд и ответила похожим. — Боже, Аня, с тобой всё ок? Тебя этот опыт настолько травмировал, что ты предпочла забыть, что ли? Хотя если б меня так в школьной группе херами обкладывали, я б, может, тоже предпочла бы забыть. Дошло до меня только тогда, когда мы достигли третьего этажа. — А! Да господи, не она эту фотку выложила, успокойтесь уже. — Интересно, с чего ты это взяла. — От неё самой, откуда же ещё? Мы остановились в дверях, чуть не воткнувшись лбами в бугаев-восьмиклассников, которые стали настолько пугать своими размерами, что начали вызывать подозрение в употреблении стероидов. Проводив их напряженным взглядом, одноклассницы с новыми силами попытались выжечь мне глаза силой мысли. — Мы, похоже, пропустили тот момент, когда вы стали беседовать по душам. — Трагически заломив бровь, Кира облокотилась о стену. Ну что сказать? Действительно пропустили. Я медленно и тяжело вздохнула, пытаясь выиграть время для генерации очередной бесстыдной лжи. — Да сцепились как-то языками по этому поводу ещё сто лет назад. Тогда и сказала. — И ты поверила? Я показательно отмахнулась и вошла в кабинет истории, где ушлые пацаны уже умудрились снова разложить дженгу. Бедолаги, всё ещё надеются, что смогут разжалобить Бестужева… Ну что ж, помянем. — Ты этого не упоминала. Упав за парту, я начала демонстративно медленно раскладывать вещи, игнорируя вопиющие нарушение Валей моего личного пространства. Понятно, попытка отделаться от разговора провалилась: Валю с Кирой новая информация не столько удовлетворила, сколько подогрела интерес. А на что, в принципе, я рассчитывала? Это, наверное, главная причина, почему я ненавижу врать, — за одной ложью тут же тянется другая, чтобы сохранить хрупкое равновесие этого карточного домика. А в какой-то момент… Бабах! Я вздрогнула и, подскочив, ударилась коленками об стол. Мы втроем резко обернулись на задние парты, а Кира театрально схватилась за сердце. — Вы хоть предупреждайте, что сейчас рванёт. Оболенская, вон, чуть от пердечного сриступа только что не скончалась. Петя с Гошей, судорожно собирающие с пола кубики дженги, состроили виноватые лица. Кирилл на это только ухмыльнулся: — Если кто и будет виновником её смерти, так это Евгений Андреич. — Интересное предположение, Плетнёв. А Бестужев, однако, заграбастал себе самую классную суперспособность — красиво появляться в самый неподходящий момент. Заняв своё почётное место за преподавательским столом, он явно наслаждался произведенным эффектом, поддерживая зрительный контакт с Кирюхой. Тот этому, правда, был нисколько не рад, а потому стушевался. — И мне хотелось бы, чтобы вы развили свою мысль. Кого я, по-вашему, должен прикончить? И уберите со стола это архитектурное недоразумение. — Ну, если быть точными, — вставил свои пять копеек хозяин дженги — Колян, — то не прикончить, а просто этому посодействовать. — И поправив очки, принялся методично собирать кубики в коробку. Евгений Андреевич не выказал признаков понимания, поэтому я шумно выдохнула через нос, привлекая к себе внимание. Ну, собственно, как говорил один выдающийся мореплаватель: «если ты ждал благоприятного момента, то это был он». — Да про меня это. Историк, кажется, удивился вполне искренне: — С чего это вдруг? Я подозрительно прищурилась и вдруг с четкой ясностью осознала — он и правда не понимает, что уматывает меня в ноль, хотя это видят даже посторонние. Да уж, говорила мне мама, мужчины дальше своего носа не видят, но верилось-то с трудом. Как минимум одному можно порадоваться: если учитывать, сколько уже за сегодня раз я протяжно вздыхала, то кислородное голодание мне точно не грозит. — Да вы же измучили её своей историей, на неё уже смотреть страшно. Я посмотрела на Киру, и одному богу известно, что было написано у меня на лице, потому что испытывала я на тот момент очень широкий спектр чувств: от желания уничтожить её за то, что выложила всё вместо меня, до желания расцеловать, впрочем, по той же самой причине. Хотя, первое, наверное, сильнее, потому что, поворачиваясь обратно, я почувствовала, как меня покидает седьмой пот, заодно прихватив с собой веру в лучшее. Женя смотрел на меня в упор, казалось, никак не отреагировав на слова Лясовой. Но я заметила, как дрогнули его нахмуренные брови. Он не сводил с меня глаз даже тогда, когда класс стал заполняться учениками. И только когда по кабинету прошли перешептывания, потому что свидетелями начала этой драматической сцены стали немногие, а остальные уже, судя по всему, лопались от нетерпения, Бестужев отвёл от меня взгляд и начал урок. Как будто ничего не произошло.

***

— Обязательно было устраивать этот концерт сегодня? Я приложила максимальные усилия, чтобы гречка не вывалилась у меня изо рта, но потерпела сокрушительную неудачу. Несколько секунд я созерцала свою тарелку, потом голый обеденный стол из белого дерева — символ бестужевского минимализма. Потом наконец посмотрела на его хозяина. Евгений Андреевич смотрел на меня с таким печальным укором, что мне захотелось покаяться во всех своих грехах и проступках, начиная с того, когда я обманула детсадовскую подружку, что игрушки по ночам оживают после специального заклинания. — Э-э-э, какой концерт? Он разочарованно опустил взгляд на свою чашку, и я рефлекторно повторила за ним. Вот балбесина… А ведь надеялась, наивная, что он действительно забил на произошедшее в школе. Хотя кому я вру? Я весь день ловила эти его пристальные взгляды и боялась лишний раз повернуть голову в его сторону, повторяя про себя «прости-прости-прости-прости». И мысленно уже приготовилась к пробнику формата XXL на сегодняшний вечер, ибо нефиг. — Ань, — начал он, и я почувствовала, как к горлу подступает паника. Не к добру это, ой не к добру. Сейчас начнётся лекция о том, что я не думаю об экзамене, что мне нужно уделять этому больше внимания и всякое в таком духе всех заядлых учителей. Ненавижу это. Тут поток моего воспаленного сознания неожиданно прервали: — Ну неужели нельзя было просто сказать мне, что тебе тяжело? Я застыла, не веря своим ушам и не издав ни звука. — Почему ты обсудила своё состояние со всем классом, но не со мной? Я подняла на него явно округлившиеся глаза и замотала головой: — Нет-нет-нет, я ничего ни с кем не обсуждала… — А что это тогда было? — вздохнул Бестужев. Он явно мне не верил. — Просто… — Я сглотнула и почувствовала, что у меня пересохло горло. — Просто всем вокруг это было видно. Я бы даже сказала очевидно. У меня же всё на лице написано. — Написано? Ну значит, с орфографическими ошибками. — Он своим коронным жестом ущипнул себя за переносицу и прикрыл глаза. Я посмотрела на его сгорбившуюся спину и вдруг захотела разреветься. От усталости, от злости, от страха и почему-то от невыносимого чувства вины. Но слёзы, казалось, давно иссохли, так что я лишь медленно вдыхала и выдыхала, считая про себя удары сердца. — Я понятия не имел. Даже наоборот, удивлялся, с каким рвением ты каждый раз упоминаешь эти грешные пробники. Я думал, что ты настолько боишься не сдать этот экзамен, что ни о чем другом думать уже не можешь. — Так и есть, — тихо отозвалась я, заставляя Женю снова посмотреть на меня. — Я действительно боюсь завалиться, потому что… думаю, что знаю меньше, чем надо, и что у меня ничего не получается. Но я так устала, что стало тяжело просыпаться по утрам. Вдох, раз-два-три-четыре, выдох. — Господи, но почему ты ничего не говорила? — Я думала, раз другие видят, то и… Ну… — И, ну, — передразнил меня Бестужев и нахмурился сильнее, хотя, казалось, было некуда. — Ну и спросила бы по-человечески. Всё-таки рот имеется, и даже вроде бы на одном языке разговариваем. Мы же… — Я боялась! Он умолк на полуслове и замер. — Боялась? Я не ответила, продолжая упорно сверлить взглядом чашку и стараясь игнорировать то, как побелели костяшки его вцепившихся в полосатую ручку пальцев. — Ты боялась меня? Шок, с которым он еле слышно произнес эти слова, удивил меня. Я мгновенно подняла глаза и тут же пожалела. Вообще обо всём. Потому что, вероятно, этот взгляд ещё долго будет мне сниться. Столько в нём было тоски и ужаса, что у меня упало сердце и с громким треском разбилось вдребезги. Чёрт… Прости… — Почему? Прости, прости... — Что, ты думала, я сделаю? Прости-прости-прости-прости. — Ты не доверяешь мне? — Прости! — выкрикнула я, видя, как он приподнимается с места. Мне вдруг стало панически страшно, что он уйдёт. Он снова замер. — Что ты?.. — Прости меня! Пожалуйста, прости. Я не не доверяю тебе! Я ничего не говорила, потому что не знала, как ты отреагируешь. Я не думала, что это что-то изменит… Просто экзамены совсем скоро, и все учителя повторяют, как заведенные, что мы должны чуть ли не во сне к ним готовиться. — Все учителя, — тихо повторил Женя и устало прикрыл глаза. — Но я боялась, что не смогу. Боялась разочаровать тебя. — Разочаровать меня? — Да. Я почувствовала, что истратила весь воздух и вдохнула так резко, что чуть не взорвалась. Бестужев откинулся назад, и старый кухонный стул жалобно скрипнул. Он неверяще покачал головой. — Что за глупости? Аня, да даже если бы ты завалила все экзамены, отказалась поступать в университет и заявила, что хочешь влиться в культуру хиппи и колесить по свету с одной гитарой и парой сменных трусов, меня бы даже это не разочаровало. А вот тот факт, что ты считала, будто твои успехи в учёбе мне важнее тебя самой, действительно разочаровывает. Я почувствовала, как стыд заполняет меня, и вжала голову в плечи, чтобы не дать ему перелиться через край. — Скажи мне, неужели ты действительно видишь во мне только своего не в меру строгого учителя? — Что? Конечно нет! — А я пока не вижу доказательств обратного, — Бестужев развел руки и посмотрел на меня почти яростно. — Кем ты меня считаешь? Почему ты вообще встречаешься со мной, если боишься меня? — Но это неправда! — А что ты только что сказала?! — он подался вперёд, и его руки звонко хлопнули по столу. Я, до этого уже от нервов натянутая как струна, подскочила и заорала: — Я боюсь не тебя! Я боюсь, что ты перестанешь меня любить! Слова вылетели из моего рта и повисли в воздухе. Тишина, последовавшая за моим криком, на контрасте ощущалась почти невыносимо оглушающей. В ушах зашумело, и я резко прижала ладони к губам. Край стола больно впивался в бёдра, но я не шелохнулась. Что я только что сказала?.. Он ведь даже никогда не говорил, что любит меня. Зачем же я так?.. Бестужев пришёл в себя первым. Он медленно поднялся и подошёл ко мне. Я с силой зажмурилась, осознавая, что вот на такой случай, похоже, у меня и был ещё припасён стратегический запас слёз. Вдруг я почувствовала Женины руки сначала на своих плечах, а потом и спине. В нос ударил аромат одеколона и кондиционера для белья. Я уткнулась носом в его хлопковую футболку, молясь, чтобы усиленно сдерживаемые слёзы сейчас не полились откуда не надо. Кажется, в ту секунду я умерла и тут же воскресла. Женя крепко прижал меня к себе и, как он всегда любил, пристроил подбородок на мою макушку. Мы стояли так, кажется, целую прекрасную вечность, пока он не произнес всего одно слово: — Кто? Наверное, стоило переспросить, что он имеет в виду, но я и так всё сразу поняла, поэтому отняла руки от лица и ответила чужим охрипшим голосом: — Отец. Неохотно выпуталась из объятий и села обратно, отвернувшись. Даже представлять не хочу, что стало с моим макияжем после таких приколов. — Что у вас произошло? — Ничего, — отозвалась я и поморщилась. Моя самая нелюбимая тема для задушевных разговоров. Но чувствовала, что этого «объяснения» недостаточно. — В смысле мы не ссорились, ничего такого. Просто… Ну… Мы никогда не были с ним особо близки, ему всегда были важнее его работа... и алкоголь. Возможно, он просто не создан для отцовства, не знаю. Но когда ты маленький ребёнок, ты, наверное, не понимаешь, что кроется за родительской отчужденностью. Вот мне и казалось, что я просто не оправдываю его ожиданий, и он так наказывает меня. И я заставляла себя заниматься больше, работать сильнее, пыталась заслужить любовь… — Я шмыгнула носом и вдруг улыбнулась. — И вот вроде бы уже давно всё это отрефлексировала и поняла, а всё равно где-то там внутри ещё осталась эта маленькая девочка, и никак не получается её заткнуть. За спиной послышались звуки неясного происхождения, а через мгновение мне в руку осторожно, но настойчиво ткнулась чашка с ароматным улуном. Супер, слышала, он успокаивает нервишки. Я заставила себя обернуться и встретилась с ласковым взглядом уставших льдинистых глаз. — Не нужно никого затыкать. Нужно учиться с ней разговаривать и считаться с её желаниями. Если этой девочке важно видеть доказательства, что она любима, я готов предоставлять их в любое время, — Женя приподнял уголок рта, и я не смогла сдержать улыбку. — Особенно, когда ты перестала мне «выкать». — Чего? — от неожиданности я перестала шмыгать носом и даже — невероятно — выпрямила спину. И тут до меня дошло. Офигеть… Бестужев, видимо, приметил изменения на моём лице и звучно рассмеялся. Глядя на него, я офигела во второй раз. Боже мой, если бы я знала, что это сделает его таким счастливым, я бы заставила себя фамильярничать раньше. Хотя кого я обманываю… Мне было приятно видеть его таким, но остаточное чувство неловкости заставило уйти с этой темы: — И какие же доказательства ты собираешься мне предоставлять? — сказала я и осознала, что в мастерстве ухода от смущающих тем явно не преуспела. Пожалуй, мне пора приобретать костюм клоуна, чтобы не вводить окружающих в заблуждение касательно того, с кем им приходится иметь дело. Я спрятала красные щёки в чашку, почти залпом допив чай. А неплохо. Надо взять на заметку, что зеленый чай, заваренный чуть тёплой водой, вполне пригоден для употребления. Женя всё это время с усмешкой и удовольствием следил за отражением мыслительного процесса на моём лице. — У меня много вариантов. Но если уж тебя это так волнует, можешь составить виш-лист, — он привстал и потянулся к дверце под раковиной, за которой пряталась мусорка. Мной овладела лень. Я бы, конечно, могла пошутить, что это единственное, что овладело мной за восемнадцать лет, но, во-первых, я уже это сделала, а, во-вторых, это не совсем правда. В общем, я поставила всё на зеро, прицелилась и метнула чайный пакетик прям со своего места. Ну что ж… Я сыграла. И проиграла. Объект с мягким звуком ударился о дверцу и, предательски хлюпнув, грохнулся на пол, забрызгав всё вокруг в радиусе полуметра. Бестужев, наблюдавший за этим в позе вопросительного знака, выпрямился и стал медленно аплодировать. — Ты была великолепна. — Ну блин, — я огорченно засопела и, отмотав пару бумажных полотенец, стекла со стула к месту преступления. — Как там говорят? Ловкость кошки… — Знаешь ли, я вообще-то очень хорошо кидаю предметы, — подумала мгновение и добавила: — хорошей аэродинамической формы. Спустя полчаса Женя поехал забирать Соню из детсада. На мой вопрос, надо ли мне начать заниматься сейчас, чтобы он проверил мою тестовую часть по приходу, Бестужев только скривился и предложил на время выкинуть из головы поганые пробники, которые, честно говоря, он уже и сам видеть не может. Ощущение свободы накрыло меня волной и снесло голову к чёртовой матери. Я чувствовала себя, как оголодавший, дорвавшийся до еды и употребивший всё, до чего смог дотянуться. Проще говоря, мне поплохело. Глаза и мысли разбегались в стороны, и я тупо наматывала круги по квартире как сумасшедшая. Когда у тебя нет ни минуты свободного времени, ты моментально можешь придумать тысячу замечательных дел, которыми мог бы заняться, если бы не работа. Когда оно у тебя внезапно появляется, тебе вдруг ничего не надо. А бывает вообще передозировка учёбой? Наверное, да. Теперь мне правда было стыдно за то, что я не верила, что можно просто поговорить. Только сейчас до меня дошло, что я действительно в первую очередь воспринимала Женю как своего преподавателя и каждый раз, когда думала о наших отношениях, не верила самой себе. Я не понимала, зачем я ему нужна. И возможно, до сих пор не очень-то понимаю. Как мало, однако, людям надо, чтобы сойти с ума. Всего лишь чуточку изменить привычную картину мира, и можно вызывать санитаров.

***

— Я-то думал, найду тебя развалившейся на диване, с чипсами, за просмотром какого-нибудь сериала. Мы проводили взглядом умчавшуюся вглубь квартиры Соню. Я молча пожала плечами и решила последовать её примеру: прошла в спальню и рухнула на кровать мордой вниз. Где-то поблизости послышался скрип матраса, и я ощутила Женину руку между лопаток. — Чего маешься? — У меня экзистенциальный кризис, — сказала я. Ну или подразумевалось, что сказала, потому что из-за сложившегося набок под весом головы носа это прозвучало как кучка неразборчивых звуков. Тем не менее, реципиент попался на редкость сообразительный. — Чего-чего? Экзистенциальный кризис? С чего это вдруг? Я со старческим кряхтением перекатилась на спину и уставилась в потолок. — Ну… Двадцать второе мая. Осталось всего два дня, а потом уже Последний звонок… и всё. Я не могу в это поверить. И мне страшно. — Настолько? — Бестужев насильно вклинился в пространство моего обзора, почти нависнув над лицом. — Конечно, входить в новый жизненный этап всегда страшновато, но на моей памяти никто от этого ещё не умирал. — Одиннадцать лет я прекрасно знала, к чему идти. У меня была глобальная цель — закончить школу с золотой медалью, и всё. Я просыпалась по утрам с чётким знанием, что ждёт меня в ближайшем будущем. А сейчас я… Я ни в чём не уверена. Я не знаю, как я сдам экзамены, не знаю, смогу ли поступить, куда хочу. И даже не знаю, хочу ли этого вообще. Точнее, я вообще не знаю, чего хочу. Всё стало как-то слишком сложно. — Я бы сказал, стало интереснее. — Не вижу ничего интересного в непонимании, как жить дальше. Он тяжело вздохнул и исчез из кадра, улёгшись рядом. — Ох уж этот юношеский максимализм. — Да ладно тебе. — Поморщилась я. — Ты и сам должен помнить это чувство в конце выпускного класса. Я повернула голову, чтобы рассмотреть его лицо. Женя хмуро разглядывал люстру, и тут я вспомнила, что он-то как раз такое чувство вряд ли может помнить. Учитывая, с чем ему приходилось бороться последние школьные полгода. Я тут же пожалела, что сболтнула, не подумав, но извиняться сейчас было бы сродни признанию, что я в курсе. Люблю же я заводить себя в тупиковые ситуации. — Вообще-то у меня был несколько иной случай, — подтвердил мои мысли Бестужев. Я постаралась призвать весь свой скрытый актёрский талант, чтобы изобразить непринужденную заинтересованность: — Да? А что за случай? — Да так, неважно. Тебе будет неинтересно, — ответил он через пару секунд, а мне даже не пришлось симулировать разочарование. Иногда так хочется, чтобы он взял да и сам всё выложил. Конечно, в таком случае надо было бы притворяться, что я впервые об этом слышу, но это всё равно легче, чем изображать незнание. А с другой стороны, иногда мне кажется, что я больше всего боюсь, что он вдруг всерьез коснётся этой темы. Потому что тогда есть шанс, что мне тоже придется признаться, и что будет дальше, я даже не берусь предполагать.

***

24 мая, среда

— Евгений Андреич, долго нам ещё писать это? Женя оторвался от учебника и нашел взглядом вопрошающего Петра. Тот подпёр голову кулаком и всем своим видом выражал стадию отрицания. — Про идеологию двадцатого века надо знать. Поэтому, если понадобится, то до посинения. — А что делать, если уже синий? — Так вы, Манченко, когда пишете, дыхание-то не задерживайте. Петя протестующе запыхтел и, видимо, подкрепившись мистической силой последнего школьного дня, решительно отложил ручку. — Евгений Андреич! Это же наш самый последний в жизни урок истории! — Ну это только для того, кому повезёт. А большинству ещё придётся помучиться. — А как вы вообще решили стать историком? На этом моменте писать прекратили уже все. А точнее делать вид, что пишут. Даже я, каюсь, уже искренне забила и развлекалась разукрашиванием клеточек в тетради. Валя наблюдала за моим бездельем с почти что родительской любовью. Ну правда ведь! Последний учебный день, какая уж теперь разница? Бестужев, кажется, смирился. Ну или просто тоже преисполнился. Он закрыл книгу, отложил её в сторону и, сложив руки на столе в замок, вздохнул. — В моей жизни, Манченко, произошла трагедия. Ручка стремительно пересекла мою тетрадь, оставив после себя глубокую чернильную борозду. Но до того, как я успела всерьёз запаниковать, Женя продолжил: — Соседка моей мамы уронила меня в детстве, и я... стал археологом. В классе раздались смешки, я же прыснула, представив, что бы на такое ответила Татьяна Алексеевна. — Ё-моё, так вы ещё и археолог! Почему вы не говорили? — Потому что вы не спрашивали, — в тон ему отозвался Женя, разведя руками. — А почему в школу пошли? Вы ж по древностям, да? — Археологи, Манченко, тоже когда-то были детьми, как и все нормальные люди. И тоже ходили в школу. — Не-е-ет. — Отмахнулся неугомонный. — Почему вы стали учителем? — А я не стал. Я так, привстал одной ногой, можно сказать. Вот выпущу вас, оболдуев, и наконец вернусь в свою пещеру. Так что у меня, между прочим, тоже праздник. Ребята рассмеялись, а я откинулась на спинку стула, выдавливая улыбку. Так-то ни черта не весело, если подумать. — Вот до чего доводит среднее образование! — пробасил Илья. — Даже учителя страдают. — Боль и страдания — это вообще основная идея образования, Кукшин. В университете вы это прочувствуете в полной мере. — Такой себе из вас, Евгенадреич, пропагандист высшего образования. Женя прищурился и приподнял бровь. — «Страданием своим русский народ как бы наслаждается». Фёдор Достоевский. Вот и вы будете наслаждаться. — Он улыбнулся как-то по-злодейски. — Выбора не будет. Следующие минут пятнадцать Бестужев, которого всё-таки уломали, травил байки со времён своей учёбы в универе и, кажется, всерьёз подавал нам пример того, как правильно наслаждаться пережитыми страданиями. Во всяком случае, готова поклясться, что у многих в кабинете, судя по выражениям лиц, в тот момент закралась грешная мысль: «и почему я не поступаю на истфак?». Ну ничего, это они просто пробники по истории в глаза не видели. Так бы, конечно, перекрестились. — А как отличить профессионала от профана? — внезапно спросила Бубнова Маша. — В исторических кругах, имеете в виду? — Ну да. Женя на мгновение задумался, потом вдруг улыбнулся какой-то из своих мыслей. — Отношением к информации. Один наш преподаватель говорил так. Дилетант посмотрит и скажет: «Ой, какая красивая история, значит так оно и было», а настоящий историк посмотрит и скажет: «Ой, какая красивая история, значит именно так оно и не было». Тут дверь открылась и в класс заглянула Нина Георгиевна, заставив мой глаз задёргаться. — Евгений Андреевич, извините, бога ради, там актовый зал к завтрашнему празднику готовят — посадочных мест не хватает. У вас случайно стулья на галёрке не свободны? С ума сойти, однако. Жить нужно так, чтобы человек, ненавидевший тебя в школьные годы, потом вот таким образом перед тобой заискивал спустя десять лет. Бестужев, вероятно, думал о том же самом, потому что ответил ей со вздохом: — Если бы они были свободны, у них уже давно образовалась бы своя демократическая республика. Нина Георгиевна натужно хихикнула над шуткой, пока мои одноклассники веселились вовсю. В конце концов, Женя над ней сжалился: — После урока можете забрать вон те, в конце кабинета. Горячо поблагодарив его, завуч по воспитательной работе скрылась за дверью кабинета. Мы сразу же перевели взгляд на учителя в ожидании чего-то фантастического, и мне вдруг стало так грустно. Понятное дело, что мне грех жаловаться, я-то с историком не прощаюсь и даже уверена, что парочку занятий меня ещё ждёт в ближайшем будущем, но вот эта атмосфера уроков в историческом кабинете с 11 «А» уходит навсегда. Как раньше уже ушла безвозвратно ещё более неповторимая атмосфера уроков с Татьяной Алексеевной. Вот так вот и приходит осознание, что ничто не вечно. Кроме пробников… Минутная стрелка слишком быстро ползла к сорока пяти, и все мы следили за ней, наполненные печалью и сожалениями. — Ну чего вы расклеились? — тишину разрезал безмятежный голос учителя. — Странное ощущение, — тихо произнесла Надя. — Вроде бы отучились все целых одиннадцать лет и через пару месяцев уже будем студентами. А всё равно чувствуем себя маленькими и глупыми. Я побоялась, что сейчас кто-нибудь выкрикнет что-то вроде «за себя говори!», но этого не произошло. У нас в классе хоть и недолюбливали Подсумову последний год, но сейчас все молча выразили солидарность. Я обернулась на опустошенные лица товарищей. — Это ничего не значит, — сказал Женя через несколько секунд. — Мы все, сколько бы лет нам ни было и сколько бы опыта ни было у нас за спиной, мы все постоянно чувствуем себя маленькими и глупыми. И не знаем, когда станем большими и умными. — Он улыбнулся Наде и осмотрел весь класс, задержавшись взглядом на каждом из нас, в конце концов остановившись на мне. — Так что не переживайте и ничего не бойтесь. Смысл не в том, чтобы быстрее повзрослеть и твёрдо стоять на земле. На самом деле смысл в том, чтобы как можно дольше сохранять в себе способность летать. Я смотрела ему в глаза и боялась моргнуть, потому что знала, что тогда точно заплачу. Какое-то время мы сидели оглушенные и потрясённые, пока кто-то не всхлипнул: — Мы будем по вам скучать, Евгений Андреевич. Прозвенел звонок, и в коридоре тут же стал нарастать привычный школьный гул. Но в кабинете истории и обществознания никто не сдвинулся с места. Все застыли и смотрели на учителя в ожидании… чего-то. Бестужев сглотнул и усмехнулся уголком рта. Как мне показалось, немного нервно. — Манченко, вы разве не спешите в столовую? Надо же, впервые такое на моей памяти. Ну давайте, складывайте уже свои манатки и вперёд, в светлое будущее. Мы стали нехотя собираться и стекаться к выходу. Никто не проронил ни слова. От тоски защемило сердце… — Эй. — Догнал нас тихий окрик историка и его мальчишеская улыбка. — Я тоже буду по вам скучать, балбесы. …И отпустило.

***

25 мая, четверг

— Ну-ка, оцени уровень кринжа по шкале от одного до «полный треш». Я обернулась на Валин голос и окинула её оценивающим взглядом. Она стояла, растопырив руки, одетая в сиреневый сарафан прямого кроя, и не выражала ни малейшего проблеска надежды на комплименты. Я, не видевшая её не то что в платье, даже в юбке со времен класса эдак четвёртого, приподняла бровь. — Я думала, ты будешь в брючном костюме. Она опустила руки и угрюмо подошла ко мне. — Мы с индюком тоже, знаешь ли, думали. А потом… Ну а потом мама, скажем так, настоятельно порекомендовала засунуть свои предпочтения в специально отведённое для этого место. Потому что «это праздник» и «ты что, даже на Последнем звонке хочешь выглядеть, как не пойми какого пола существо?!». И достала из шкафа ЭТО. — Ланина брезгливо оттянула ткань сарафана и поморщилась. Я ещё раз пристально её осмотрела, показательно прищурившись. — Ну слушай, а вообще неплохо. Сперва просто очень непривычно, но на самом деле цвет-то тебе к лицу. И фасон нормальный такой. Про фасон я, конечно, загнула, но про цвет, клянусь, — чистая правда. Впрочем, Валя мне всё равно не поверила и уже, похоже, собиралась высказать всё, что она думала по поводу моих попыток её поддержать, как вдруг боженька доказал своё существование — ниспослал нам классуху и её какое-то очень важное поручение персонально для борцухи в сарафане. Проводив их взглядом, я решительно развернулась и пошла к выходу из школы. Надо проветриться. Очень надо. Потому что если и оценивать чей-то уровень кринжа — так это нашего выступления на предстоящем Последнем звонке и его непосредственного сценариста и режиссера, вашего покорного слуги. И тот факт, что это будет видеть Бестужев, и что про него, а точнее про уроки истории, у нас, естественно, тоже будет песня, заставлял меня мысленно выть. Ну почему? Почему это учреждение не дает отступить от клишированного сознания даже в отношении Последнего звонка? Я остановилась на крыльце и, щурясь от яркого солнца, прикрылась рукой. На площадке бегали по-детски счастливые младшеклассники, рядом сновали их мамочки и младшие братья-сёстры, которым пока ещё только предстояли эти самые одиннадцать лет. Ещё полгода назад я бы посочувствовала им, а сейчас вдруг явственно ощутила, что завидую. Тут мой взгляд упал на прилично одетого мужчину в галстуке. Он стоял посреди дороги и выглядел при этом почему-то настолько чужеродно здесь, что я не смогла отвести глаз. Мужчина осматривал школьные окна и как-то умудрялся одновременно демонстрировать и решимость, и нерешительность. Наконец он заметил, что я нагло пялюсь на него, и секунд десять мы просто играли в гляделки, пока он не направился прямиком ко мне. Сначала испугавшись, я успокоила себя тем, что человек с плохими намерениями галстук в школу не наденет — гениальная мысль. Мужчина подошёл, дав мне возможность оценить, насколько он крупный. Я снова напряглась. — Привет, ты здесь учишься, да? — а вот голос у него оказался высокий, что резко контрастировало с внешностью, так что я даже сперва растерялась. — Э-э-э, да. — А ты не знаешь, сегодня ведь тут последний звонок у одиннадцатиклассников? О, ну понятно, меня снова приняли за малолетку. — Да, я вот как раз и одета по случаю. Как и в любой другой школе по всей стране, кстати. Точнее там, где уже взошло солнце. Незнакомец скептически осмотрел мои черные рваные джинсы и такого же цвета футболку, которую я лично раскромсала ножницами и превратила в ужасный плод своих дизайнерских экспериментов. И вишенка на торте, ну а точнее — чёрная кепка на голове. Ну да, так-то я понимаю, почему в мою одиннадцатиклассность трудновато поверить. — Это для выступления, — пояснила я и взяла быка за рога: — А вы кого-то ищете? — Да, — неуверенно ответил мой большой визави. — Валерия Шлюкина ведь здесь учится? Вот тут, вероятнее всего, моё удивление явно отразилась на лице, но оказалось воспринято не совсем верно, потому что мужчина зачем-то пустился в путанные объяснения. — Просто я не совсем уверен… Мне не говорили… И она не хотела, чтобы… На этом месте я наконец привела мысли в порядок и посмотрела на собеседника уже совсем другим взглядом. Это что, её «отчим»? Как-то я его совсем по-другому представляла. Этот не похож на того, кто беспробудно квасит. Хотя ручищи такие огромные — такой пальцем тронет, уже синяк останется. С этой мыслью включился автоматический режим защиты. — Да-да-да, — не очень вежливо перебила его я, вскинув руки. — Лера. А вы кто? Я вас раньше не видела. Он слегка нахмурился, тоже начиная с подозрением присматриваться ко мне. — Я её папа. Мои брови попытались улететь в стратосферу, и я уставилась на лицо мужчины, начиная замечать схожие черты. Широкие скулы, слегка квадратное лицо, ровный благородный нос и светлые глаза. Ну да. Так-то могла бы и догадаться. — Да… Вижу, — серьёзно кивнула я, почему-то почувствовав себя работником паспортного контроля в аэропорту. Отец Леры, видимо, тоже пришел там у себя к каким-то позитивным выводам и чуть расслабился. — Алексей Валерьевич, — представился он. — А вы знакомы с моей дочерью? Меня удивила внезапная смена обращения, но внимание на это я решила не акцентировать. — Меня зовут Аня, — спохватилась я и вдруг сказала то, чего от себя сама не ожидала: — Да, я её подруга. Алексей так сильно удивился, что я ему даже внезапно посочувствовала. Это ж как ему достаётся от Леры, если он думает, что у неё не может быть друзей. А потом вспомнила, что вообще-то этот господин вспомнил о ней только спустя шестнадцать лет, и желание пускать его в здание резко упало. Да и не просто так скорее всего Лера о нём так плохо отзывается. — Она немного рассказывала о вас. — Я сощурилась, скрещивая руки на груди. — И честно говоря, сомневаюсь, что она будет рада вас здесь видеть. Вряд ли было хорошей идеей демонстрировать с ничего такую враждебность по отношению к тому, кто может сломать тебя пополам одним мизинцем. Но судя по всему, нервозность, которая копилась весь сегодняшний день, дала о себе знать. Лерин отец, похоже, уже собирался объяснить мне то же самое, как из школы вывалилась целая толпа детей и заставила нас отойти от крыльца. Задумчиво проследив за ребятами взглядом, Алексей повернулся ко мне и неожиданно сказал: — Да, думаю, так и есть. Я очень виноват перед ней и не знаю, как всё исправить. Моя агрессия стала потихоньку исчезать. Но не до конца, учитывая, что ответ на его запрос самый что ни на есть очевидный — спаси свою дочь из лап алкашей, блудный папашка! — Она совсем не даёт мне шанса, — продолжал тем временем он. Эй, мужчина, вы в моём лице нашли себе психотерапевта или что? Может быть, выливать свои проблемы на Аню Оболенскую — их семейная черта? — А какой шанс вы хотите? Вас не было в её жизни шестнадцать лет. Что вы делаете чтобы заслужить её доверие? Алексей сердито вздохнул. Ему явно было не особо приятно болтать со мной, но, скорее всего, во мне он видел свою единственную возможность. Я ведь «подруга». — Я не знал, что она моя дочь, — процедил он. Опа, а вот это неожиданная информация. Я неосознанно вскинула бровь. — Это как? Лера говорила, вы расстались с её матерью, когда она была ещё совсем маленькая. — Не совсем так, — замялся Алексей и устало опустился на ближайшую скамейку. Я немного потопталась, но в итоге решила присоединиться. Ладно уж, обойдутся они там без меня полчасика. Тут такие сказки сказываются, хоть за попкорном бегай. — Мы с Алисой развелись, когда она была беременна. Ну и я… Я не был уверен, что этот ребёнок — мой, был повод, а жена не особо пыталась убедить меня в обратном. Сказала: «не веришь — вали». Я так и поступил. Позднее женился во второй раз, завёл семью. А год назад случайно нашёл её в соцсетях, и… тут даже ДНК-тест не нужен, по фотографии всё очевидно. Но в остальном она оказалась вся в свою мать. Холодная и равнодушная. Я пытался начать общение, но к ней невозможно подступиться. Забавно, что на самом деле внутри она тоже, судя по всему, больше похожа на своего отца. От этой мысли я хмыкнула. Алексей повернул ко мне голову и снова воспринял мою реакцию по-своему. — Я знаю, что должен был подумать о ней раньше! И знаю, что поступил, как кретин. Так а сейчас чего продолжаешь так поступать? Если бы я узнала, что дочь, которую я бросила, живёт в аду, я бы сделала всё возможное, чтобы это изменить. Ну или хотя бы пыталась. А задариванием подарками такую ситуацию не улучшить. — И пытаюсь всё исправить, но она не хочет меня видеть. Кричала, даже, чтобы я не смел приходить в её школу сегодня. Моё терпение лопнуло, и я решила — ну, была не была! — А чего вы ожидали? Дорогими сумками и тряпками здесь ничем не помочь. Вы ведь предлагали ей переехать к себе, да? Да, она отказалась, но почему вы не настояли?! — Я что, по-твоему, должен был насильно похищать её у семьи? — От злости мужчина даже перешёл обратно на «ты». — Судя по тому, как она себя ведёт, у неё всё замечательно. Она ясно даёт понять, что я ей не нужен. И, может, стоило бы оставить её в покое, но… Он снова нахмурился, а я снова охренела. Уставилась на него во все глаза и медленно осознавала сенсационную информацию. Лера, чёртова идиотка, ничего ему не рассказала! У неё был шанс на спасение, а она просто выбросила его, как мусор. Конечно, обижайся на папашку сколько влезет, но неужели нельзя было побыть чуть менее принципиальной?! Что за дура! — Вы пытались связаться с бывшей женой? — не своим голосом произнесла я и слегка прокашлялась. — Не горю желанием. Да и не вижу смысла. Лера уже взрослая. «Да уж, взрослая» — мрачно подумала я и посмотрела на её отца. Печальный, виноватый, но пребывающий в счастливом неведении и искренне верящий в то, что дочке хорошо живётся. Не стоит мне в это лезть. Лера не раз говорила, что это меня не касается, и вообще-то была права. Но как можно оставить человека наедине с ЭТИМ? Особенно когда видишь, что он даже не собирается себя спасать. Я вздохнула и, решительно поднявшись, встала напротив мужчины. — Знаете… Вообще-то дела обстоят совсем по-другому.

***

— Какой же это будет позор, — пробубнила Валя, глядя перед собой. Мы, все из себя такие нарядные с приколотыми у сердца колокольчиками, сидели за партами и тихо звенели в ожидании отмашки классухи. Точнее тихо звенели только девчонки, пацаны носились по классу, как табун лошадей. И, глядя на них, я в целом разделяла её переживания. — Я не умаляю, конечно, твоих сценаристских талантов, — тихо продолжила Ланина, — но актёры уж больно… инфантильные. Я выдохнула и подпёрла голову кулаком. За эти три часа, начиная от момента, когда я тащила в школу костюмы и реквизит, и заканчивая последними приготовлениями, я настолько прониклась философией фатализма, что решила пустить всё на самотёк. Даже если это будет позор — ну хоть поднасру Нине Георгиевне напоследок. — Да ладно тебе, это же Последний звонок. Все всё прекрасно понимают. Это всегда немножечко позор. Но надо же как-то отдать дань школе. — Я тебя умоляю. Мы одиннадцать лет ей дань отдавали, каждое родительское собрание. На эту дань, вон, даже ремонт в итоге сделали. Я усмехнулась, не найдя, что на это ответить. Но нашла повернувшаяся с передней парты Кира: — Да хватит тоску тут нагонять. Всё зашибись. Мы порвём зал нашим танцем. И с роликом здорово придумали, до нас такого ещё никто не делал! — Это действительно нонсенс, — согласилась Валя. — Я вообще удивляюсь, как директриса дала вам добро на съёмку в школе ночью. — Предполагаю, что она просто хотела, чтобы мы от неё поскорее отстали, — сказала я. Кира пожала плечами, а потом согласно покивала. — Между прочим, это была очень опасная затея, — внезапно в наш разговор откуда-то сбоку встряла Надя. — И вся эта тема с битами мне тоже не нравится. — Господи, — простонала Лясова, — Подсумова, уж ты-то не начинай. Нормальная затея. Задумка это такая: мы же типа узнаём, что в нашу школу пришли ответы на ЕГЭ и прокрадываемся сюда ночью, чтобы украсть их. А биты — это просто атрибутика. Никто же не собирается никого бить. — Пронесшийся мимо Шиванидзе зацепил Киру бедром, отчего та вскрикнула и, потерев ключицу, прошептала: — Хотя знаешь, я передумала… — Ну да, а потом кто-нибудь оказывается в больнице. Последний звонок — вообще очень травмоопасный праздник. Мы с Кирой удивлено переглянулись, а Валя покорно кивнула: — Да! Согласна! Уверена, что во время Последнего звонка каждый пятый школьник умирает от кринжа. Я прищурилась. — А вот если бы мы начали заниматься всем этим раньше, и мне бы кто-нибудь помогал, то все были бы живы. — Не преувеличивай, — поморщилась Кира. — Все мы многое сделали. Взять хотя бы этот ролик. Даже шторы под это дело купили. Дальше я выпала из диалога, потому что мысли о шторах привели мне к мыслям о Лере. Я почти не видела её сегодня, но после разговора с её отцом, она практически не выходила у меня из головы. Как она отреагирует на то, что ему теперь всё известно? А, да пошло оно! Я сделала, что могла, дальше пусть сами разбираются. Надо мной, оставляя в воздухе след из меловой пыли, пролетела тряпка и шлёпнулась прямо у порога, на котором возникла Оксана Павловна. Она медленно перевела взгляд с тряпки на Кирилла. — Первый «А», на выход, вас уже ждут. — Первый? — Судя по тому, чему я только что стала свидетелем, — да, первый. Давайте, быстренько. Разбиваемся по парам. Нет, мальчики, вы не можете стоять вдвоём, вас неправильно поймут. Паша, ну можешь ты постоять нормально? Гоша, почему от твоего колокольчика осталась только ленточка? Где остальное? Паша, опусти руки. Паша, подчиняйся мне! Услышав это, я сделала изящный (хотелось бы верить) разворот на сто восемьдесят градусов и обернулась фурией. Подскочив к Шиванидзе, я вцепилась в его пиджак, сверля взглядом потрепанный бантик от бедного павшего в битве при школьной доске колокольчика. Перед глазами пронеслись бессонные часы позапрошлой ночи, когда мы с мамой собственноручно завязывали эти сорок чёртовых бантиков на сорока чёртовых колокольчиках. — Гоша, — процедила я. — Ты только что подписал себе смертный приговор. Может быть, в актовый зал вошло бы на одного человека меньше, если бы меня не одёрнула Оксана Павловна: — Аня, встань в строй, уже пора идти. Я прищурилась, но подчинилась. Ладно, живи пока, бастард. — Соболезную. — Похлопала меня по плечу стоявшая сзади Валя. — Обещаю, что мы потом найдём этот колокольчик и похороним со всеми почестями. Он долго продержался. Я фыркнула. — Да уж. Удивлена, как он штаны-то ещё не потерял.

***

Следующий час характеризовался как причудливое сочетание стыда и, что удивительно, веселья. Поставленный мной танец произвел фурор, благодаря некоторым провокационным движениям, но учитывая, как много и артистично лажала моя труппа, он вызывал скорее смех, чем возмущение. Учителя дружно пытались сохранять серьезный вид, физичке прилагать больших усилий не потребовалось, а на Женю я просто принципиально не смотрела. Потом начались глупые сценки, ещё более глупые школьные каверы на песни, в общем, всё как у всех. Мы с Валей стояли у стены рядом со сценой, ожидая следующий выход. Рок-н-рольный танец, слава богу, не моего авторства, а потому чуть более адекватный. Но сначала «бэшки» продемонстрируют собравшимся свой вальс. Я оглядывалась по сторонам, нервно поглаживая пышную юбку и подергивала ногой, отбивая высоким каблуком музыкальный ритм. Ланина отбивала этот же ритм подрагивающим веком и в какой-то момент не выдержала: — Да успокойся ты уже, умоляю! Чё ты нервничаешь? — Да где их носит?! У них выход через полминуты, а никого нет! — Господи, так переживаешь, будто от этого зависит твое поступление в универ… Сейчас явятся. Не могли же они всем классом слиться. — Беспечно отмахнулась Валя, но сразу же посерьезнела. — Или могли? Я нахмурилась и, снедаемая дурными предчувствиями, двинулась в сторону двери в гримёрку. Может, там кто-нибудь засел? В этот момент она резко отворилась, и на меня вылетела целая стая пацанов, провожаемая дымком. Я кашлянула и оступилась от удара в плечо. — Блин, Оболенская, разуй глаза, — выдал парень из параллели, имя которого мне так и не удалось запомнить. Из нас двоих я, видимо, известнее. — Ну уж нет. — Демонстративно потёрла руку. — Пусть сами разуваются, если уж зачем-то решили обуться. Вы что, курили в гримёрке?! С ума сошли? Безымянный с друзьями окинули меня снисходительным взглядом с поволокой. Может, в косячках был и не табак. Да и запашок какой-то специфический. — Госпожа Великая староста, учёба закончилась ещё вчера, и ни ты, и никто другой нам больше не указ, ясно? И не дожидаясь моего ответа, все дружно прошествовали к сцене как раз вовремя — уже грянули первые аккорды вальса. Я молча вернулась к Вале, наблюдавшей за этим с безразличным видом. — Как будто раньше я или кто-то вообще был для них указ, — пробухтела я, скрещивая руки. Ланина пожала плечами, кивнув на танцующих однокашников: — Оценила их пунктуальность? Укуривались дурью и всё равно вышли вовремя. Будильничек, что ли, завели? — Думаешь, дурь? — Думаешь, нет? Думаю, да. Но признавать не хотелось. Как-то неприятно. Я перевела взгляд на сцену, в этот момент какой-то пацан перепутал сторону и врезался прямиком в Леру, которая тут же, не прекращая танцевать, высказала ему всё, что думает о его грации. А она тоже была в гримёрке? Тоже курила?.. На мгновение наши взгляды встретились, и она внезапно улыбнулась, обнажив ровный ряд белоснежных зубов с единственным торчащим вперёд клыком. Опешив, я дернула уголками губ в ответ, но та уже развернулась с этой лучезарной улыбкой к зрительному залу, и я, чувствуя себя глупо, покосилась на Валю — заметила ли? Она увидела мой косой взгляд и вопросительно уставилась, так что мне пришлось резко сделать вид, что рассматриваю зрителей. Батя. Не мой, Лерин. Сидит в самом конце зала и хмуро глядит на сцену. Я почувствовала, как засосало под ложечкой от внезапного чувства тревоги. В эту секунду ко мне вдруг пришло осознание чего-то неправильного. Медленно повернулась к сцене — Лера, невесомо кружащаяся в руках партнера; радостная, заученная улыбка, пустой взгляд внутрь себя — она ещё не видела отца, не разговаривала с ним. Два часа назад я бы с уверенностью сказала, что поступила хорошо и правильно. Сейчас я в этом сомневалась. Терзаемая дурным предчувствием, я попыталась успокоиться, рыская глазами по остальным зрителям. Мама — умиротворенно смотрит на танцующих мальчиков и девочек — небось думает о том, как приятно будет больше не состоять в родительском комитете. Андрей — залипает в телефон, пока меня нет на сцене. Вот рядом Анжела — просто радуется всему, что видит, и возможности снова побывать в своей старой школе. Отец — тупо спит. Бабушка с дедушкой — дедушка морщится, ему с абсолютным слухом вообще тяжело здесь находиться. Впервые за всё время осторожно перевожу взгляд на преподавательскую зону. Женя едва заметно сканирует глазами зал и кулисы. Ищет меня? Директриса сидит в двух местах от него и едва заметно сканирует самого Бестужева. Отступаю в тень. Не надо, осталось всего пару часов потерпеть, и все пересуды останутся лишь зыбким воспоминанием, к которому не захочется возвращаться; всего пару часов. — Кто это такой? Я вздрогнула от неожиданности. Повернулась к Вале — та мрачно смотрела куда-то в конец зала. — Кто? — Вон тот, в дорогом костюмчике. — Ланина указала прямиком на Лериного отца. Я застыла. Отвлеклась называется. — Понятия не имею, — постаралась сделать равнодушный тон. — А что? — Не имеешь? — Валя как-то странно искоса взглянула на меня, но не успела я уже задать вопрос, как повернулась обратно и пожала плечами: — Да как-то странно он посматривает на наши шторы. Ну да, шторы. Я смяла в руках ткань — плотная, приятная, бархатная. Вышло бы восхитительное платье, но судьба распорядилась иначе. Наверняка Лерин отец узнал ткань, которую купил для неприступной доченьки на выпускной. Единственный подарок, вызвавший у неё улыбку, висит на окнах школьного актового зала. Валя равнодушно, с легким недоумением переводит взгляд с Алексея на бордовую ткань, и я думаю, что тоже хотела бы не понимать. — Да и вообще какой-то странный. Пожимаю плечами. — Забей, небось, чей-то отец. Она отзеркаливает мой жест и снова прислоняться спиной к стене. Дверь в актовый зал тихонько открывается, и гуськом по стеночке мои одноклассники подтягиваются к сцене. Валя приподнимает бровь: — А эти-то что делали? Бухали? — Даже знать не хочу. Главное, что они тоже будильничек завели. Ко мне подбежал Петя и с широкой улыбкой хлопнул по плечу: — Оболенская! А вот мы с тобой сейчас танцевать будем, Евгений Андреич меня потом где-нибудь за школой не пришьёт? Ксеня пихнула того локтем под звуки полупьяного мальчишеского хихоза. — Не боись, Манченко, историк не такой жестокий. Максимум, оценку тебе в аттестате подправит. Я тихо страдальчески взвыла и схватила Петю за руку. Вот даже комментировать это никак не буду. Пара часов, пара часов… Не ведёмся на провокации. Вообще на самом деле так обидно. Этот день должен был стать моей индульгенцией, моим успокоением, а в итоге почему-то только усилил тревожность. — Пойдём, шутник. Надеюсь, ты не настолько пьян, чтобы запутаться в наших четырех ногах. Петя на это только хохотнул. Но в итоге из нас двоих «пьяной» оказалась именно я — умудрилась запутаться не только в наших четырех, но и в ногах всех танцующих поблизости одноклассников. Конечности потряхивало, мокрые пальцы не выскальзывали из ладони Манченко, только благодаря его железной хватке. Он сверлил меня обеспокоенным взглядом, но волновался скорее не за меня, а за то, что если я сейчас упаду со сцены, то утяну его за собой. Во всяком случае он очень старательно отступал подальше от края. Я задыхалась и отчаянно старалась сохранить на лице улыбку. Как говорил Олег Витальевич: «На сцене хоть ребро сломай, но падать и кричать от боли можно только за кулисами». Вот, собственно, когда мы скрылись, я устало опустилась на ступеньку, прижавшись лбом к коленям. — Что, голова болит? — сочувственно спросил опустившийся рядом мой терпеливый танцевальный партнёр. Я мотнула головой в надежде, что это не выглядит жалкой конвульсией. — Устала, наверное, просто. — Резко поднялась, окинула взглядом растерянные лица одноклассников. — Всё нормально. На сцене Соня Андропова постучала по микрофону. Все повернулись. Рядом с ней встал, кажется, Олег из параллельного класса. А ещё кажется, что я никогда не слышала его голоса, он никогда не отсвечивал. Одно из двух: либо по психотипу должен был быть в нашем классе, либо только чудом не устроил у нас «Колумбайн». — Кхм, — Соня улыбнулась, пристукнув каблучком. Боже, какое счастье, что я отмазалась от роли ведущей. — Уважаемый и любимый нами всеми Евгений Андреевич!.. Да, точно счастье. — …Признаемся, если бы мы могли вернуться в прошлое, то наверняка увидели бы вас среди главных персонажей истории! Олег подхватил: — Ну и заодно мы бы точно посоветовали Юлию Цезарю держаться подальше от римских сенаторов! Сегодня, в этот волшебный день, который станет мифом, мы хотим поздравить вас с Днём Последнего Звонка! Оба класса собрались у сцены в ожидании своего выхода, кто-то лихорадочно перелистывал тексты песен в поисках нужного. Шум вдруг стал каким-то отдаленным, я позволила себе чуть-чуть выглянуть из-за кулисы, чтобы разглядеть лицо Бестужева, зная, что сейчас он не посмеет отвести взгляд от выступающих. — Ваша страсть к истории, ваше умение заставлять нас увлекаться и ваш юмор всегда вдохновляли нас на большие свершения. Даже отсюда было нетрудно заметить насмешливо поднятую историкову бровь. — Мы благодарны вам за ваше участие и поддержку на протяжении всего нашего обучения. Наши знания и понимание важности истории стали гораздо шире благодаря вам! Раздались аплодисменты, Соня с Олегом положили микрофоны на столик, и волна выпускников стала в очередной раз заполнять собой широкие сценические ступени. Зазвучала музыка из «Бриллиантовой руки», несколько десятков юных глаз уставились на Бестужева, включая мои. Впервые за день наши взгляды встретились, но сейчас никто не посмел бы меня осудить. Эта песня и всё наше преданное ученическое внимание в последний раз только для Вас, Евгений Андреевич. Человеческое море за спиной заволновалось и взвыло. Где-то дёрнулся и посильнее скукожился на своём месте мой дедушка. Как и стоящая рядом со мной Кира, которая десять лет поёт в камерном хоре и единственная из нас действительно умеет это делать; я почти увидела, как её уши заворачиваются в трубочку. Да, убого! Но зато как искренне! С душой! Начался припев. Нестройный хор мальчиков-зайчиков: — Расскажите, расскажите, Чем история предков важна! Девочки: — Помогите, помогите! Разобраться, что было тогда! Лицо Жени выражало такую причудливую смесь недоумения и еле сдерживаемого смеха, что в итоге выглядело для неискушенного глаза, как легкая благодарная улыбка. Он бы и меня провёл, но эти чёртики в глазах не собьют меня с толку, только не меня. Я запоздало попыталась вспомнить, кому вообще принадлежала идея переделать для последнего звонка песню из одной из самых эротичных сцен советского кино. Я запнулась на слове, сглотнула. Секунды до последнего припева, у экранной Анны лопается лифчик. Как иронично, и какое совпадение, что я единственная на оба выпускных класса Анна. — Покажите, расскажите, Что случилось столетье до нас. Чья же всё-таки это была идея? Шутка? Издёвка? Зал хлопал в такт, учителя вторили, покачивая головами под музыку. Неужели никто не понимает этого намёка? Меня не было, когда обсуждался вопрос песни про историю… Я почувствовала, как начинаю покрываться пятнами. Валя незаметно, но ощутимо ткнула мне пальцем в спину, а я даже не успела заметить, как свернулась в вопросительный знак. Взгляд на историка, умоляюще протянутые десятки пар рук. Мои слегка подрагивают. — Покажите, расскажите, Что у нас происходит сейчас! Последние аккорды, зал взрывается аплодисментами. Бестужев хлопает, на губах ироничная, но искренняя улыбка. Ему передают микрофон — нужно толкнуть короткую трогательную речь. Мне реально начинает не хватать воздуха, и я внезапно осознаю, что корсет платья затянут слишком туго. Отклоняюсь к Ланиной, дожидавшись, пока тишина уступит мягкому голосу из колонок, шепчу: — Срочно, развяжи мне корсет. Валя наваливается на меня сзади. — Чего? — Корсет! Развяжи корсет! Не вижу Валиного лица, но могу себе представить. — Сейчас?! Не припоминаю, чтобы у нас в сценарии был бурлеск. Бестужев что-то вещает в микрофон, но я не слышу из-за напряженного гула и отчётливого звука сердцебиения в ушах. Как это я умудрилась так облажаться? Стараюсь тихо говорить, не шевеля губами, стискивая зубы: — Да, сейчас! Мне нечем дышать. Валя за моей спиной шумно втягивает носом воздух. — Ты же в первом ряду стоишь, как ты себе это представляешь? Потерпи ещё пару минут. — Не могу… — голос срывается, и я даю знатного петуха, чувствую внезапную колющую боль в животе. Слава богу, в этот момент петуха даёт и школьный микрофон. Все тянутся к ушам, Женя на секунду умолкает, отодвигая от лица аппарат. Стоящие по бокам от меня Кира с Соней с напряженными улыбками вслушиваются в наш разговор. Историк садится на место, зал снова взрывается аплодисментами, я почти ощущаю, как подкашиваются ноги, но это лишь иллюзия. Хочется прилечь. Нет, наоборот, невыносимо хочется начать наматывать круги по залу. Один, два, четыре, двадцать… Внезапно чувствую, как запястье невесомо обхватили тонкие пальцы. Андропова трогается с места в сторону кулис, где лежат подготовленные крошечные букетики для учителей, и уводит меня за собой, как будто так и надо. Пробираясь через одноклассников, упорно смотрю ей между лопаток, молясь только о том, чтобы не упасть. Наконец мы скрыты от пристальных взглядов зрителей и учителей. Соня молча заводит меня за кулису, подхватывает цветы и микрофон, выходит обратно, сияя лучистой улыбкой. Я несколько мгновений смотрю на неё перед тем, как повернуться и, пошатываясь, спуститься к гримёрке. Там меня уже ждёт Анжела. Смотрит недоуменно и обеспокоенно. Значит, всё-таки было заметно. — Что случилось? Мигрень?! — Спасибо вам, Евгений Андреевич! С Последним звонком история нашего обучения в этой школе подходит к концу, но мы обещаем, что она будет продолжаться в нашей памяти навсегда! Аплодисменты. — Нет. — Выдыхаю и резко дергаю плечами. — Развяжи мне корсет! Ей не нужно повторять дважды. Через пару секунд делаю глубокий вдох, но диафрагму защемляет от спазма, и я сдавленно пищу. — Переволновалась, что ли? Анжела обходит меня и, расстегнув сумку, достаёт и протягивает термос с кипяченой водой. У неё всегда с собой есть термос с кипяченой водой… Мотаю головой, делая жадный глоток. — Воздуха не хватало, — объясняю рвано, — корсет. Анжела хмурится. — Но он не был туго затянут. Совсем. Тупо пялюсь на неё, сжимая в руке термос до побелевших пальцев. — Но я же чувствовала. Я чуть не задохнулась. — У тебя что, случилась паническая атака? — Что? Она берет меня за руку и отводит от сцены, за кулисами снова столпотворение из выпускников, и все звенят погаными колокольчиками. Я морщусь, зажмуриваясь. На сцене остается только Кира и поёт так, что дедушка, наверное, наконец-то может передохнуть и расслабиться. Чего не скажешь обо мне. — Оболенская, ты что, собиралась откинуться прям на сцене? Вот был бы номер! Я не разобрала, кто это сказал, не разобрала, что на это ответила мигом подобравшаяся Анжела, не поняла, как оказалась в гримёрке, где ещё не до конца успело проветриться. Я наполовину высунулась из окна, рискуя вываливаться и полететь со второго этажа, но, может, мне оно и надо, кто знает. — Отпустило? Анжела сидела на подоконнике, покачивая ногами. — Да… Что это вообще такое было? От чего? — От всякого разного. — Она снова достала термос, пригубила водички. — Длительный стресс, физические и эмоциональные нагрузки, недосып, употребление алкоголя… — Ладно, понятно… Не продолжай. Она вздохнула и, спрыгнула, тоже высунулась в окно. — Если будешь и дальше так себя изводить, попадаешь в больницу. Или, что ещё круче, в психдиспансер. Рекомендую не доводить до этого, тебе не понравится. — Да уж и так понятно. Несколько секунд мы молча слушали щебетание птиц. Тёплый ветерок раздувал наши волосы. Мне стало грустно, что май заканчивается, мой любимый май. Отцветает тополь, шестиклассники энергично жгут его остатки на школьном дворе и заливисто хохочут, когда огненная дорожка проносится мимо них. Везёт им, что директриса сейчас тут, с нами, и не может грозно крикнуть из окна. — Было сильно заметно из зала? Что со мной что-то не так. — Ну… На самом деле да. Но это скорее для тех, кто тебя знает. Наверное. То есть, для половины собравшихся. Замечательно. — Они продолжили без тебя. Ничего страшного. Присоединишься, когда захочешь. — Не захочу. — Ну значит, когда сможешь. — Анжелу втянуло обратно в комнату. — Я пойду в зал, успокою твоих родителей. Хлопнула дверь, я, словно последний раз, глубоко вдохнула горячий майский воздух и, оттолкнувшись руками от подоконника, побрела обратно.

***

— Слушай, ну после такого тебе точно стоит развеяться! Валя стоит, переминаясь с ноги на ногу, явно в нетерпении наконец сбросить злосчастный мамин сарафан и запрыгнуть в джинсы. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть, когда, наконец, Воронов с первоклашкой прозвонят последний звонок. Паша наклоняется к девочке, даёт ей сесть к себе на плечо. И тут мне впервые становится по-настоящему грустно. Ровно десять лет назад я точно так же звонила в этот колокол с бантиком. Одиннадцатиклассник нёс меня осторожно — на мне была черная метка: тогда ещё все помнили, как пару месяцев назад меня столкнули с лестницы, и обращались так, будто я распалась бы на мелкие частицы, стоит меня коснуться. Бестужева в стройных рядах светящихся счастьем и надеждами на светлое будущее выпускников не было. Как не было и не могло быть там его брата. Как не было никого из его семьи. Я поворачиваюсь к Вале, пытаясь понять, о чем она говорит. Да, точно… Все, обоими классами, собираются после праздника в ближайший лес, жарить шашлыки и, разумеется, пить. Мне не хочется идти. Тишину прорезает громкий колокольный звон, все трепетно следят взглядом за прыгающими при широком мальчишеском шаге огромными бантами на пушистых хвостиках первоклашки. Она неуклюже держит слишком большой для неё колокольчик, но во весь рот улыбается, гордо демонстрируя дырку на месте переднего зуба. Звон внезапно отражается эхом от стены за нашей спиной и накатывает поднимающейся, набирающей силу волной. Я в смятении оглядываюсь и понимаю, что это не эхо. Почти сорок человек, вытянувшись, стоят и, потрясывая, звенят приколотыми у сердца маленькими колокольчиками с моими крошечными красными бантиками. Шиванидзе звенеть нечем, но он старательно делает вид, что это не так. Я завороженно тянусь к своему, и Наш Последний Звонок бесспорно слышен всей стране, потому что это мы сами его звоним. Гул затихает, девочка опускается на пол и спешит к классной руководительнице. Она гордится собой — она звезда этого вечера, и ни у кого нет таких больших бантов, как у неё, и такой красивой дырки в широкой детской улыбке. Мы хлопаем в ладоши, и я слышу всхлипы, смех, завывания радости и тоски. Чувствую на собственных щеках мокрые дорожки, поворачиваюсь к Вале, но та уткнулась лицом в ладони, и плечи её трясутся. Она так боялась этого дня. Я кладу руку ей на плечо, но она не реагирует. Где-то громче всех рыдает Андропова, а в самом углу, практически за кулисами, широко раскрыв глаза, стоит в почти солдатской стойке Лера. Она смотрит себе под ноги, и как бы я ни вглядывалась, у меня не получается понять, что у неё на душе. Внезапно она панически поднимает голову и смотрит прямо на меня, верхняя губа нелепо дёргается, и мы обе, такие нелепые, просто стоим и пялимся друг на друга. О чём она думает? Она видела своего отца? Она уже знает? В животе снова стреляет, но я не двигаюсь. За общей суетой, объятиями, похлопываниями по спине, никто не замечает нас с ней, и мы бы стояли так вечно, если бы меня не выдернули из оцепенения подошедшие родители. Андрей с отцом наперебой жалуются мне и друг другу, как они устали сидеть, какое неинтересное было действо, как мало меня было на сцене. Мама шикает на них, улыбается широко-широко, обнимает меня крепко-крепко, а с ней, наконец, и остальные. К нам подбираются зарёванная Валя с родителями, и через мгновение я забываю об огромных Лериных глазах.

***

— Да не хочу я. Ну почему я опять должна делать то, чего не хочу, а? Я смыкаю пальцы в замок и с прищуром смотрю на Ланину. Она уже переоделась в комфортный для себя образ и теперь вальяжно сидела на парте, расставив ноги, как мужик в метро. Закатила глаза. — Да потому что! Это воспоминания, блин. Этот последний звонок был просто ужасен, оставь в памяти хоть что-то классное об этом дне. Вот когда в последний раз мы ели шашлыки всем классом, а? Вот именно, никогда. Мы с ними не увидимся до экзаменов и выпускного, а потом вообще, возможно, никогда больше не увидимся. Мы провели вместе одиннадцать лет! Я задумалась, осознавая, что она права. — Да, но меня как-то не очень привлекает мысль тусить с "бэшками". Валя простонала, откидываясь на парту спиной, и закрыла лицо руками. — Господи, да забей ты уже, ну. Если ты не заметила, то в целом последнее время, а особенно сегодня, на тебя, уж прости, всем наплевать. Да и там же будет весь наш класс. Никто в обиду тебя не даст. Учёба закончилась, уроков истории больше не будет, и если у кого-то были к тебе какие-то претензии, то вопрос уже можно считать закрытым. Я прикрыла глаза, признавая поражение. Наверное, и правда длительный стресс развил у меня паранойю. Нужно смотреть страху в лицо. И, может, тогда он отступит. — Ладно, попёрли. Валя, как будто на самом деле и не надеявшаяся меня уломать, радостно подскочила. — Отлично! Сейчас напишу в чат, что мы тоже идём! — Давай, — отозвалась я и повернулась к окну. Как по команде в класс заглянула Ксеня Начкина и энергично замахала нам рукой: — Если идёте, то давайте быстрее. Мы уже уходим! Мы потянулись из школы под нескончаемое щебетание Ксюши. Она перечисляла кто идёт, а кто решил слиться и пропустить лучший в жизни вечер, какой купили шашлык и сколько бутылок пива. Валя уточнила, присутствует ли «Чёрный русский» и, получив подтверждение, расслабленно потопала дальше, чуть ли не насвистывая. Моя голова уже была готова взорваться, но вот мы, наконец, пересекли парковку, где нас поджидала шумная орава подростков. Кто-то даже посмел облокотиться на стоящие поблизости машины, в том числе Женину. Я вспомнила о наших последних переглядках, которые мы позволили себе в минуты всеобщего балагана поздравлений и стенаний, но я быстро отвела взгляд, заметив отца. А когда обернулась снова, из учителей в зале остались только классные руководители. — Наконец-то! Погнали скорее, тут шашлык щас без мангала изжариться, — прокричал кто-то из параллели, и все припустили к лесу. Я старалась ни на кого особо не смотреть и усиленно слушала трёп одноклассниц. Кира рассказывала о своём новом питомце, черепахе. — Зовут Флажолет Фа-диез! — Почему? — Шипит в фа-диез мажоре… Злой такой. Мы разложились на весьма приятной полянке, скрытой от любопытных глаз возможных прохожих. Кто-то притащил мяч и бадминтон. Солнце пробивалось сквозь изумрудные кроны деревьев и лукаво подсвечивало разложенные на пледах тёмно-зелёные и коричневые бутылки. Валя потягивала свой «Чёрный русский», умудряясь отбивать пасы. Кто-то включил колонку на полную громкость, и сорок голов синхронно качались под биты. Я смотрела на играющих друг с другом ребят из «А» и «Б» и меня, наконец, оставила мерзкая мысль, что я стала причиной глобального раздора. Похоже, Валя была права, и все действительно отпустили друг другу все обиды. А вот и обещанная индульгенция, получается. И тем не менее под ложечкой всё ещё едва заметно сосало. Я замерла, пытаясь понять причину тревоги. Дурманящий запах шашлыка заставлял желудок урчать от предвкушения. Было бы ещё прекраснее, конечно, если бы кто-нибудь сменил бы меня, наконец, на посту шеф-повара, но учитывая, как все уже успели надраться, надеяться на это не приходилось. Гоша даже умудрился искупаться в озере прям в одежде. Разумеется, он этот манёвр не планировал, но алкоголь в крови диктует свои правила. Я со вздохом покачала головой и принялась снимать с шампура очередную порцию готового мяса. Вот хорошо, что никто не пострадал. Правильно говорила Подсумова: Последний звонок — травмоопасный праздник, когда за дело берётся спиртное. Горячий сок стекал по моим рукам, и я повернулась в поисках салфетки. Если Валя подразумевала под безудержным весельем и бесценными воспоминаниями это — как я битый час вожусь с едой, потому что остальные слишком пьяны для того, чтобы приближаться к шампурам — то ну я даже не знаю… Да и вдобавок снова сводит живот. Промокнув руку, я повернулась к мангалу и от неожиданности выронила грязную салфетку. Прислонившись спиной к дереву, в опасной близости от раскаленного металла стояла Лера, скрестив руку и ноги. Она смотрела на меня исподлобья, и я вздрогнула, стискивая в непослушных пальцах шампур, когда разглядела в её взгляде почти забытую уже былую враждебность. — В чём дело? — тихо спросила я, хотя уже и так понимала, в чём. — Отойди от мангала, обожжешься же. — Мне плевать, — бросила она в ответ. — Ничто меня уже не обожжёт сильнее, чем ты. Вау. Даже для такой щекотливой ситуации это звучит слишком пафосно. Что-то здесь нечисто и вообще неправильно. Вспышка, осознание, шок: — Ты что, пьяная?! Лера злобно ухмыльнулась, мол, это ты меня довела до ручки, радуйся последствиям своего болтливого языка. Я осторожно приблизилась к ней. — Слушай, давай мы спокойно поговорим. Я тебе всё объясню. — Ага, значит, даже отрицать не собираешься, — улыбнулась Лера, но вдруг улыбка сменилась такой злобной гримасой, что я отступила, споткнувшись о корень. Ушла Лера, вернулась Шлюкина. Я расстроенно скривилась. Когда-нибудь она поймёт, что я сделала всё правильно. — Да как ты смела лезть в мою жизнь, а?! — прошипела блондинка, оттолкнувшись от дерева и напирая на меня. Испугавшись, что могу задеть её острием, я развернула руку с шампуром на сто восемьдесят, лихорадочно пятясь от озлобленной фурии. — Разве я не говорила тебе, сука, чтобы ты держала свой поганый рот на замке?! Какая ты мне к чёрту «подруга»?! — А разве нет? — я повысила голос, начиная всерьез раздражаться; кому будет приятно такое выслушивать? — Я сделала это для твоего же блага, чтобы ты имела возможность жить нормальной жизнью, от которой сама по собственной глупости отказываешься! — Глупости?! Откуда ты знаешь, что для меня лучше? — прокричала Лера. Музыка прервалась и окружающий гул стих, но я почти не обратила на это внимание, сосредоточившись на налитых кровью глазах Шлюкиной. — Да посмотри на свою жизнь со стороны! Как я могла дальше молча наблюдать за этим? — Я доверилась тебе! Я думала, ты нормальная! Ты хоть знаешь, что я почувствовала, когда увидела в зале отца? Когда он вывалил на меня тонну грязи там, а?! Я знала, что не надо было ничего тебе рассказывать! Я стала различать на фоне блестящие в солнечном свете глаза невольных зрителей этой поистине театральной драмы. Брошены мяч и ракетки, где-то на ветке висит забытый всеми воланчик. Ребята озадаченно переглядывались между собой, ничего не понимая, в смятении от нашего разговора, от нашего тона. Но Лера, стоя спиной, всего этого не видела. Она как будто вообще забыла, что мы не одни. — Зачем тогда рассказала, раз знала? Думала, что я просто сочувственно поглажу тебя по головке, вытру слёзы и поцелую в лоб? Лера остановилась, шокированно сверля меня взглядом. В правом глазу лопнуло несколько капилляров, что придало ей поистине демонический облик. Снова что-то засвербело в груди, как будто призывая меня заткнуться, но накопленное за бесконечно долгий срок эмоциональное напряжение на всех парах гнало меня куда-то вперёд и вниз. — Разумеется, когда мне подвернулся шанс тебе помочь, я им воспользовалась! И знаешь что? Мне даже плевать, если папочка накричал на тебя. Конечно он злится! Ты ведь врала ему, что у тебя сказочная жизнь, а сама пустила на шторы его подарок тебе на выпускной! Где-то справа раздался неясной природы звук и электрическим током прошёл по головам всех присутствующих. Лера дернулась, то ли как будто желая кинуться на меня с кулаками, то ли ещё что, но, в любом случае, ей помешал торчащий из земли сухой корень, об который я сама неудачно споткнулась минуту назад. Вскрикнув, она полетела на меня. От неожиданности я в защитном жесте выставила вперёд руку, в которой всё ещё (какого чёрта?) был зажат шампур. Лера напоролась на мой кулак, охнула от удара. Под её весом мой локоть согнулся. Я успела подумать, что сейчас будет настоящая драка, но всё закончилось так же внезапно, как началось. Никто не издавал ни звука. В оглушительной тишине громче обычного шелестела листва и пели птицы — конечно, какое им дело до небольшой девичьей стычки? Что, и на этом правда всё? Я смотрела на Леру широко распахнутыми глазами, не в силах поверить, что так легко отделалась. Сначала мне привиделось в её взгляде такое же недоуменное облегчение, но тут её лицо начало стремительно бледнеть, взгляд, казавшийся абсолютно трезвым, беспорядочно метался по мне. Она резко подняла к лицу руки, зажала ладонями рот, размазывая по коже алую помаду, и в этот момент пространство схлопнулось и развернулось обратно, выплёвывая наружу меня, её, деревья, птиц, запах жжёного мяса, весь этот мир вокруг нас, и чей-то иступленный крик. Я испуганно дёрнулась всем телом, поворачиваясь к источнику звука, и низ живота в очередной за этот день раз резко пронзило болью. Я, может, и была бы к ней почти готова и почти привычна, но её яростная сила чуть не сшибла меня с ног, и они подкосились сами собой. На этот раз по-настоящему. Я зажмурилась, пытаясь переждать приступ, и проклиная себя за то, что каким-то образом умудрилась родиться женщиной, что приходится и всю жизнь ещё придется терпеть эту невыносимую боль. Кто-то подхватил меня подмышки, я почувствовала под коленями мягкий плед. Вокруг продолжали раздаваться крики, я не понимала, почему всех это так удивляет, как будто никогда не видели умирающих от месячных женщин. Внезапно рядом кто-то упал и взвыл надрывающимся голосом: — Скорую! Скорую! Кажется, это была Валя? Так странно. Так непохоже на неё. Я поморщилась и заставила себя открыть глаза, чтобы сказать: «не надо никакой скорой, вы что не видите, что со мной всё в порядке?». И упёрлась взглядом в торчащий из моего живота шампур.