Голый мужик

      Серега уже тратил второй свой выходной на то, чтобы приготовить злополучный торт. Готовил он первый раз, и сам черт его дернул сказать про единоличное кухарство! С коржами все вышло отлично. Ровные, вкусные, легкие, хорошее тесто. А вот крем… Соколов успешно сделал три варианта, и все они оказались провальными. Он даже спрашивал совета у жены его брата, та пошла навстречу и долго распиналась по телефону на эту тему. Что, как, в каких пропорциях… И когда у Серого наконец вышло, он, конечно, сделал последнюю глупость — бахнул очень много пищевого красителя. Торт цвета индиго забавлял не только математика, но и Тихона. И кто его дернул брать синий краситель? Ведь добавлять надо было совсем немного, вышел бы небесно-голубой... Пес же нашел в произведении кулинарного искусства инопланетный разум и долго тявкал на творение хозяина.       Серега вылизал всю квартиру три раза. Поставил на компьютер какую-то модную и современную игрушку для Пашки. Надыбал целый большой набор с тематическим конструктором про военный корабль. Три раза полил все цветы, что были в доме, категорически их затопив. Но время шло. Любимое семейство так и не стучалось в двери. И Серега начал унывать. Наступил обед.       Следующие три часа прошли как в бреду. Серега посмотрел фильм, потом бродил по квартире с явным желанием повеситься. Вновь смотрел фильм. Читал. Он выполнил всю работу, что взял домой и откладывал ее уже неделю. Он сделал генеральную уборку в кладовке, а после под ванной. Хотел открыть одну из банок пива, что купил для них со Славой, но так и не решился. Пять раз отгладил свою рубашку и воротник на ней пропарил. Но никого не было. Шесть часов вечера. Соколов с чувством полного поражения упал на диван, щелкая переключателем от телевизора. Он был сам во всем виноват. Но разве от этого легче?       В этот день Слава решил принарядиться. Все же прогулка, которая предстояла им с Пашкой, была по-своему судьбоносной. То есть, так ее оценивал старший Титов. С утра он достал из шкафа недавно купленную рубашку-поло для себя и яркую футболку для сына. Все было выглажено, выстирано. Правда, Пашка этому не радовался. Едва услышав, что они все же едут в океанариум, мальчуган растерял энтузиазм.       Его настроение поднялось только тогда, когда перед глазами возникло большое футуристическое здание в голубых тонах, яркие кассы и, наконец, огромные аквариумы, в которых сновали туда-сюда десятки и сотни разных тропических рыб. Слава ходил за Пашкой хвостом, умиленно улыбаясь своему чаду и иногда поднимая его на руки, если путь к аквариумам преграждали ряды других посетителей. С высоты отцовских плеч младшему Титову было все замечательно видно.       — Пап, а почему Алена не пришла? — догадался спросить совершенно довольный Пашка, когда они со Славой обедали в пиццерии. А ведь и правда, трехчасовой поход в подводное царство прошел старым составом «команды» — то есть, вдвоем.       — Потому что нам она не нужна была, чтобы сюда сходить, — пожал плечами Титов-старший, тая в глазах какую-то загадку. Пашка сощурился, заметив это.       — Значит, мы пойдем к дяде Сереже?       — Ты доедай, доедай, — уклончиво промурлыкал себе под нос Слава, впиваясь зубами в кусок пиццы и уводя взгляд куда-то вдаль. Потом добавил еще менее внятно, с набитым ртом: — У наф ф тофой ефе биеты ф кино.       До самого вечера Слава водил сына везде, где наобещал в этом месяце. Но к концу дня Пашка устал, да еще и стал очень недоверчиво коситься на родителя. Он не понимал, почему папа до сих пор проводит время с ним одним. Почему так задумчиво смотрит вдаль и поминутно поглядывает в телефон. Как будто ждет чего-то…       Когда Титовы взяли курс домой, шел уже седьмой час. Солнце все еще ярко освещало город, но стало мягче, да и улицы затихли в сравнении с тем, что было днем в эти теплые прогулочные деньки. Пашка шагал по тротуару, уныло пиная перед собой какой-то камешек. Слава чинно брел рядом, вдыхая полной грудью нежный ветер. Потом вдруг остановился.       — Пришли, — коротко сказал он. Пашка отнял взгляд от асфальта и завертел головой. Оказались Титовы возле чужого дома и чужого подъезда. Слава, нарочито не обращая внимания на посыпавшиеся со стороны сына вопросы, свернул к домофону и набрал номер знакомой квартиры...       Серега посмотрел на часы перед тем, как подняться. Трель домофона била в больную голову. Определив, что слишком поздно для всего в этой жизни, он без лишних мыслей отправился отвечать.       — Говорите, — командный тон уставшего человека всегда звучит даже несколько негативно. Трубка домофона легко и привычно легла в руку, Серега начал ковырять провод от нее.        «Привет, Серег», — послышался осторожный бас с той стороны. И где-то на заднем плане — еще и детский голос. — «А ты правда испек тортик?»       У Серого выпала из рук трубка, а сам он дернулся, будто услышал привидение. Даже целых два. Очнувшись, математик пытался поймать убежавший домофон, но получилось не сразу. Тихон вдруг решил, что это игра и создана она была специально для него, и принялся вовсю играть с хозяином. Спустя минуту возни, смущенный Серега молча нажал на кнопку, открывающую дверь.       Это были самые волнительные пару мгновений в его жизни. Скорость наматывания кругов возросла в несколько раз, а спокойным оставаться никак не получилось. Серега подумал о том, что надо было выпить все же ту злополучную банку пива и еще раз погладить рубашку. Но это было бы бессмысленно, потому что Пашка, который первым вбежал в гостеприимный дом, с ногами напрыгнул на репетитора, стискивая воротник. Потом он точно так же отправился здороваться с Тихоном. Очень громко, буйно и счастливо…       За всем этим Серега даже не заметил, как в квартире оказался еще и Слава. Мужчина улыбался и смотрел на Соколова с теплой радостью и неким смущением.       — Надеюсь, ничего, что мы поздно… Я сводил Пашку, куда успел. Ну и заодно у тебя появилась куча времени на готовку… Так ты не ответил. Не зря мы шли? Готов торт? — Видно было, что Титов сдерживает свои эмоции, снова все пытается сделать поверхностным и легким — в шутку, конечно же. — А если не готов — то придется уйти. И я тебе этого не прощу…       — Готов! — испуганно выпалил Серый, всерьез воспринимая каждое сказанное слово. Ему едва удавалось оставаться на ногах, ведь игры Пашки и Тихона становились разрушительными. — Только его стоит побыстрее прикончить, чтобы не мучился… — разулыбался математик, пряча всего себя в излюбленном жесте: он поправил очки на носу.       — Ну слава богу! — с деланным облегчением развел руками Слава. — Пашка, пошли руки мыть! А потом сам себе кусок выберешь!..       Когда гости оказались полностью готовы к чаепитию, все собрались на кухне. На них во все свои глаза смотрел торт ядерного синего цвета. Он не был похож на цилиндр, скорее на горочку… В середине, вероятно, оказалось слишком много крема. Немного покосившись набок и украсившись смешными разводами, торт производил впечатление испуганного и убегающего с тарелки существа. Серега пытался сдержать смех, пряча лицо в ладони. Слава молчал, вытаращив глаза. Пашка откровенно хихикал.       — Я старался. Столько раз переделывал! Оно должно быть вкусным… Просто смешным.       — Да ладно. Очень ведь оригинально… — выпалил старший Титов. — А пахнет здорово. Скажи, как ты до такого дошел?       — Знаешь, на сегодняшний день много о каких аспектах моей жизни можно задавать именно этот вопрос… — засмеялся Серега и принялся расставлять чашки и нарезать торт.       — А внутри он тоже синий? — вклинился Пашка, чуть ли не кладя любопытный нос под нож, в попытках все-все рассмотреть.       — Нет, белый, — Серый измазал кремом нос мальчугана и ухмыльнулся. А после гордо вручил ему тарелку с угощением и чаем. Ну а что? Мужик сказал — мужик сделал. Каждый, что ли, мужик торт забабахать может? — Еще у меня для тебя после чая есть конструктор и игра на компьютере…       Пашка весь сиял. А Слава глядел на математика во все глаза с неприкрытым восторгом и благодарностью. Чуть дышать не перестал. В этот момент, после долгого дня, проведенного в тесном до безобразия семейном кругу, он понял, как же все-таки хорошо, когда рядом есть кто-то настолько заботливый и настолько любящий. Слава эту любовь не осознавал умом, а чувствовал. И ради того, чтобы вновь ее ощутить, как в первый раз, он испытывал себя целый выходной. Был одинок, чтобы в конце прийти туда, где ждут. Чтобы понять, что его ждут...       — Спасибо, Серег… Балуешь ты его. Нас обоих.       — Я его в школе гоняю за троих, — объяснился математик и приготовил порцию для Славы. И только после за стол уселся сам. Торт оказался вкусным. Не приторным, легким и спокойным. Как сам Серый, впрочем. Сладость идеально отражала внутренности хозяина. Разве что дурной, на взгляд Соколова, цвет крема все рушил. Математик молчал, ковыряя ложкой еду.       — Пап, а раз дядя Сережа игру поставил, можно мы к нему чаще будем ходить? — встрепенулся вдруг Пашка, нарушая тишину.       — Ну… Конечно. Если это он не один раз нас позвал, чтобы мы торт съели, — Слава подмигнул. Он все так и смотрел на Соколова, чуть не поедая его глазами. Ждал, видно, возможности переговорить наедине — а пока выражал все свои чувства одним присутствием и жестами.       — Ты можешь сейчас с тортом туда бежать. Один раз… Один раз можно за компьютером поесть, — уклончиво отозвался Серый, поглядывая на родителя. Последнее слово однозначно за ним. Но ради драгоценных минут наедине, так нужных сейчас, Серега пожертвовал бы не только клавиатурой.       — Да беги-беги, — кивнул Слава. — Только аккуратнее там, а то мне придется дяде Сереже не только трубу чинить!       — Спасибо! — чуть не крикнул Пашка и, маня за собой Тихона, ушел вглубь квартиры.       Слава пересел к Сереге поближе — до этого мальчуган находился между ними. Расстояние совсем сократилось, и это было одновременно страшно и приятно хотя бы потому, что такой близости Титову не хватало, в общем-то, уже не первую неделю. Он глубоко вздохнул и вдруг усмехнулся. Тихо, смущенно, даже немного грустно.       — Я не стал встречаться с Аленой, — коротко произнес он, вновь цепляя Серегин взгляд.       — Ну, логично, иначе бы не пришел, — Соколов пожал плечами, изображая полное спокойствие. А у самого щемило сердце. — И что ты теперь собираешься делать?..       — Просить твоей руки и сердца? — почти невозмутимо выдал Слава. Серега скривился, и недобрая улыбка поползла по губам.       — Что, и маме представишь?       — Представлю, — ответ был таким же твердым.       — Очень глупо, Титов. Не тереби мне нервы, — усмехнулся Серега, поводив пальцами по блюдечку. — У этого нет развития, но отказаться не могу…       — Есть. Или запретишь тебя любить? — тут Слава явно перестал шутить. Он чуть склонил голову и подался корпусом вперед, не давая Соколову отвлекаться или уходить от разговора. — Говорят ведь, некоторые мужчины так и делают. Если верить тебе…       — Едят голубой торт? — с непробиваемым спокойствием отозвался Серый. Только глаза улыбались.       — Он не голубой, а синий. Вот приготовишь голубой — голубой съедим. Только не пытайся убежать от ответа… — Слава вздохнул и облизал губы. — Ты мне нужен, Серег. Мне и Пашке. Как друг и как… В общем, нравишься ты мне. Правда нравишься. Очень сильно… Люблю я тебя, сказал же.       — Когда это ты сказал? Не помню такого, первый раз слышу! — Серый протестующе покачал головой, выставив вперед руки.       — Только что! Когда спросил, не запретишь ли ты мне любить тебя!.. Серега. Отвечай.       Слава нахмурил брови и скрестил руки на груди. Вот так и видно — теперь уж не отступит, пока не добьется. Да и стоило ему определенных переживаний сказать то, что было сказано. В свои чувства к Сереге Титов иногда сам не верил, хотя и появились они давно. И прозвучали впервые — тоже давно. В горячей постели… «В тебя и влюбиться не грех», — сказал он тогда почти в шутку, но все же с четким пониманием того, что «влюбиться» — это до неприличия близко к правде. А теперь этот порыв оформился, перерос в глубокую привязанность. В преданность. Возможно, Слава забежал немного вперед, говоря о любви. Но он хотел Соколова и хотел, чтобы тот принял все таким, какое оно есть и каким станет в будущем, если только помириться и открыться друг другу.       — Ладно, ладно… Я тебя услышал, — Серега отмахнулся и незатейливо улыбнулся. — Если быть честным… То, конечно, моя привязанность к тебе и Пашке тоже имеет определенный характер. Пашку я полюбил, как сына. А тебя, как человека. Всей душой… Сначала подумал, что лучше дать ход назад, пока это возможно. А потом меня сорвало. Вот дурак, решил… побороться? Да, наверное, именно так. И теперь сложно говорить о том, что я не влюблен, как минимум. Это слишком заметно…       — На самом деле, ты мастер скрытности. Так что не слишком, — Слава вновь расплылся в улыбке. Как же легко стало ему сразу! — И ты не представляешь, как я был рад, что ты позвал нас… Это вообще. Я, честно говоря, даже не раздумывал. Так, для вида только. Чтобы уж точно стало понятно, что все мы хотим одного.       — Чего? — вскинулся Серега. — То есть я тут получал инфаркт, что вы не придете, пока ты там для виду, видите ли, цену себе набивал?       — Да не цену я себе набивал! Дурак ты, — Славка засмеялся, отфыркиваясь. — Я был с сыном. Смотрел за ним. У тебя-то, на первый взгляд, только торт, вместе посидеть… А он от радости из штанов чуть не выпрыгнул, когда увидел, что в океанариум мы поехали без Алены. К тебе хотел. Не меньше моего. Ну и как тут отказать вообще…       — Ну ладно, — Серега хитро прищурился и убрал пальцы от торта, которым вот-вот намеревался запустить в Славку. Внутри приятно разливалось тепло от осознания всепоглощающей взаимности. Серега все никак не мог поверить в реальность происходящего. Математик снял очки и ткнулся лбом в плечо мужчины. — Заценил, как у меня чисто? Даже после потопа так не было.       — Ты вообще очень хозяйственный. Мне бы домой такого чистюлю, а то на всю квартиру и на Пашку меня одного не хватает... А еще я давно заметил, что у тебя очень чистая постель и вещи… Стирать любишь? — С довольной улыбкой Слава обнял Серегу, гладя по спине и зарываясь пальцами в волосы. Наконец-то он снова мог всем телом и душой пережить это чувство единения и спокойствия.       — Ага. С детства пошло. Мать моя чтила порядок даже больше, чем все прочее… — Серый довольно засопел, подставляясь под ласковые руки. Но он все равно был немного напряжен. Пашку, конечно, только глухой бы не услышал, так яростно он гонял в игре. Но, мало ли… Искусственные звуки с колонок заглушали самого Пашку.       — А еще, как выяснилось, готовишь хорошо… А борщ умеешь, а, Серег? — продолжал Титов, причем говоря таким тоном, словно дело шло уже к интиму, а не к борщу.       — Что за муть ты спрашиваешь? — математик отстранился, всматриваясь в чужое лицо. — Конечно, умею! Я один живу уже пять лет. Или шесть… Сначала, конечно, макароны и картошка прокатывают, а потом учишься готовить человеческую еду, — начал нудеть Серый, сделавшись в момент из молодого парнишки строгим учителем точных наук.       — Ох, Серега, — расхохотался Слава, отстраняясь от Соколова и на радостях встряхивая его руками за плечи. — Не понимаешь ты моего счастья. Не муть это. Я ищу предлоги чаще бывать друг у друга. А еще, не будь ты мужиком, стал бы ты женой на миллион… Ну, теперь придется быть… Не знаю. Женихом.       Титов хмыкнул и повернулся обратно к столу, чтобы отрезать себе еще кусок торта.       — А вообще, — сказал он, задумчиво обсасывая испачканную в креме ложку, — поехали на следующие выходные с нами на дачу? Погода, природа… Я тебя еще и в баню свожу. Покажу температуру своих чувств к тебе — сваришься…       — У меня постоянно это странное чувство, будто ты все время мне угрожаешь, — неоднозначно прокомментировал Серый. — Ну ладно, давай! — И математик прижался губами к губам мужчины. Робко, неловко, неестественно, но так по-родному и приятно.

***

      Следующие выходные проходили замечательно. Вся семья Титовых и Серега сперва терпели жару в машине, потом жару на солнце, потом Слава устроил Сереге жару в бане и, наконец, пришло время устроить ее и в постели… Они не спали всю ночь, дожидаясь удачного момента, лишь бы насладиться этой близостью незаметно для остальных. Тихо, в утренних сумерках, когда черное небо начинает понемногу светлеть, Слава с Серегой допивали пиво на веранде, кутаясь в одеяла, чтобы не остыть. Антонина Федоровна с Пашкой уже видели десятый сон, поэтому можно было позволить себе нарушать все личные границы.       — Ноги не мерзнут у тебя? Не пора ли нам ложиться? — ласково шептал Слава, уткнувшись носом в шею Соколова. Поминутно он прихватывал поцелуями кожу под ухом, дразня любовника и мешая ему пить. Серега ворчал и отстранялся, пихая Титова плечом в широкую грудь.       — Слава! — шикнул математик. — А соседи? — он смешно воровато оглядывался, будто украл. Да и не абы что, а чужое счастье.       — Да нас тут никто не услышит. Только домашние, и то, если расшумимся… Дай поцелую лучше, оставь ты это пиво.       Титов улыбнулся и, отобрав у Серого бутылку, оставил ее на столе. Сам подлез к любовнику под одеяло, крепко обхватил рукой за талию и прижался губами к губам, а еще всем телом — к телу… Распаренная кожа, чуть потная, смешно слипалась, и выпутаться из объятий друг друга становилось не так легко. Славка лез с языком, жарко сопел и свободной ладонью гладил бедро репетитора. Математик забавно морщился, но целовался, пряча их связь в одеяло. Вероятно, ему казалось, что там поцелуй сделается еще тише. Украдкой он поглаживал руку Титова у себя на коленях. А потом отстранился ненадолго.       — А если расшумимся? — Серега почему-то любил спрашивать серьезные вещи своими раскрасневшимися опухшими губами. Его бледная кожа имела свойство давать цвет. И зацелованные губы становились красными. Да и вся кожа вокруг — тоже. Правда, математик действительно думал, что и так его воспринимали всерьез… Зря.       — Если только немного, — Слава ухмыльнулся. — Я все взял с собой. Хочу тебя — пиздец… Прости за выражения. А еще хочу реализовать идею с маленькой собачкой на большой собаке… Так ты это называл? — тут уж ухмылка сменилась немного противным хихиканьем. Но в следующую секунду Титов уже напирал на Соколова всем телом, вынуждая даже в тупой шутке видеть только откровенный подтекст.       — Ты это… — Серый вдруг заерзал, стараясь выбраться. Чуял опасность. Его румянец вновь пылал на светлых щеках. — Я не умею так хорошо, как ты, — пискнул Серый. Аргумент, конечно, был так себе. Смешной даже. Но для математика в тот момент он показался просто виртуозным и актуальным донельзя.       — Все ты умеешь, Сергей Игоревич. С твоим темпераментом, который ты от всех прячешь… Давай, пошли в комнату. Я поработаю над твоей уверенностью в себе.       Слава был неумолим, да еще и игрив. После нескольких опытов он избавился от всякого стеснения, а поэтому теперь легко разводил Серегу на разные пошлости, лишь бы все оставалось более-менее в рамках традиции. Что оставалось неизменным, так это титовская жажда до стонов учителя. Сегодня, конечно, с этим нельзя было переусердствовать, но стоило хотя бы оставить Серегу на той самой грани тишины, когда молчать выходит с трудом, сквозь стиснутые зубы прорывается тонкий скулеж и приходится закусывать или собственную руку, или одеяло…       — Ну, как самооценка? — шепнул Слава, уже лежа в ногах у Сереги и размазывая собственную слюну по его члену. Титов чего-то насмотрелся или начитался и теперь растягивал ласки, буквально терзая любовника, которому и так не хватало близости. Минет выходил медленным и нарочито-ленивым, плавный танец губ сменялся частыми, но недолговременными движениями кулака, а потом еще Слава забирал головку за щеку или вовсе заглатывал ровно в тот момент, когда Соколов собирался отвечать.       — Н… Неплохо… — просипел уже порядком замученный Серега. Он во все глаза наблюдал за действиями мужчины, словно силясь запомнить. — Встала… То есть, повышается, — вновь, едва выговаривая слова, продолжил он. Серый старался даже дышать тихо. Ему все чудилось: вот, открывается дверь и… Вся его жизнь с размаху разбивается о стену. А потом ее еще несколько раз и ногами добивают. Но нет. Вокруг тихо и только эти ужасно откровенные звуки, что издавал причмокивающий Титов. Серегу изумлял азарт, с которым любовник ублажал его. Но это доставляло много удовольствия. Математик сжимал губы, чтобы не проронить ни слова. А Слава в отместку безумно чувственно соскальзывал губами с головки, каждый раз по новой накрывая ее губами, и бродил языком вдоль тонкой щелки вниз, к уздечке.       — А повысится еще сильнее, если я скажу, что как-то раз уже готовил себя к тому, что ты меня возьмешь? — он тихо усмехнулся и нежно сжал в ладони яички Соколова, теребя пальцами бархатистую кожу. В темноте появился еще один звук: Слава явно не выдержал и стал дрочить себе тоже. Серега смешно вжал голову в плечи и засмущался так, что говорить выходило совсем тяжело.       — Да… — коротко промямлил математик, когда несколько попыток дать подробный и длинный ответ закончились полной неудачей. Серега все боялся, что вот, откроет рот, и оттуда как полетят несдержанность и пошлость. А потому каждый раз тесно стискивал челюсти.       Дожидаться разрядки он не стал. Мягко отстранил от себя Славу, благодарно и преданно целуя того в губы. А потом потянул на кровать.       — Надо тогда начинать… а то вдруг, не выйдет. Чтобы исправить успеть, — Серый говорил тихо и как-то в себя.       — Ну как скажешь, — совершенно свободно, как всегда, ответил Слава. Он лег на спину, подобрав и разведя ноги. Тело его никак не выдавало волнения или страха: после жаркой парной и с терпким вкусом на губах оно просило только больше удовольствия, и неважно какого. Славины руки гладили спину, шею и затылок математика, путая обычно такую аккуратную прическу и чуть царапая кожу. Лишь бы ободрить… — Серег, ты только не бойся. Это я снизу, это моей заднице болеть теперь с утреца. Но не боюсь, видишь? Все хорошо будет. Я просто хочу, чтобы мы оба попробовали по-разному…       — Это только угнетает, — крайне скептически выдал Серега. Приложив руку к губам Титова, чтобы тот поскорее закрыл рот, математик принялся готовиться. А делал он это основательно. Нашел все, что необходимо, разложил перед собой. Эти махинации производили на Серегу особенное впечатление, учитывая собственный налитый кровью член. Но он не отвлекался ни на секунду. Задумался, посмотрел на Славку внимательно так.       — Переворачивайся на живот, — скомандовал математик, похлопав того по боку. Серега все представлял, как будет выглядеть на Славе. И радовался, что ни он сам, ни кто более этого не увидит никогда… Когда Слава перевернулся, математик примостился на бедрах мужчины. Щелкнул колпачок смазки, Серега вылил холодную жижу и, заключив ее в ладонях, начал на нее громко дуть.       — Серега, ты че там творишь? — шикнул Титов, дернувшись и завертев головой. Теперь, когда он не видел происходящего, стало немного страшнее. Слава даже пожалел, что в первый раз брал Серегу сзади, да и еще в более открытой позе — это было очень неловко.       — Грею штуку, холодная же, — последовал абсолютно серьезный и разумный ответ. — А то ты весь такой теплый. А я тебе сейчас, изверг, холодным как жахну… Надо погреть, — и Серый продолжил дуть на жижу.       — Я сейчас растрогаюсь с такой заботы… Ладно, об меня согреется, об ладони! Давай уже. А то я так начну думать и бояться… — Слава зарылся лицом в подушку и неловко хохотнул. А чтобы подогнать Серегу, немного приподнял зад и поворочал им из сторону в сторону, чувствуя кожей бедра чужую плоть. Соколов качнулся на нем.       — Бесишь. Не шевелись! — Серега хлопнул мужчину по ягодице. Правда, тут же пожалел, погладив. Он опустил руку без смазки, чтобы одаривать кожу поглаживаниями. А после вторую, но уже затем, чтобы начать смазывать вход. Серега не сказать, что совсем не интересовался и не готовился… Но страшно переживал. Даже руки тряслись. Решение пришло незамедлительно: стоит немного распалить себя и любовника перед тем как. Математик отнял одну руку от Титова и слез с его бедер. Встал на колени по обе стороны от мужчины, чтобы дотянуться до шеи. Место приличное, всегда под вечер грешит тем, что там застаивается кровь. Любому приятно, когда шею разминают. А особенно то местечко, что у основания головы. Туда и впился своими почти острыми пальцами Серый, начиная массировать. Славка судорожно вздохнул: такого он не ожидал. Тут же покрылся мурашками, ежась от щекочущего изнутри удовольствия. А пальцы пошли ниже, на плечи. Серега приладил и вторую руку, обнимая эту часть тела, а сильными большими пальцами выписывая по коже круги. То шея, то плечи… И так по кругу, пока не ощутил, как раскраснелась под ладонями плоть. Слава тихо млел, то напрягаясь непроизвольно, то расслабляясь. Он сопел и сладко, протяжно мычал в подушку.       Тогда, тихо улыбнувшись, Серега отнял свои руки. И приложил их теперь к пояснице мужчины. Ладони на бока, а большие пальцы — в ямочки на спине. И вновь массаж с давлением на точки. Мгновение, еще одно… Математик принялся оглаживать всю площадь теплыми от трения ладошками. Едва задел ложбинку между ягодицами, вернулся. Побрел чуть выше, по впалой линии позвоночника, считая под кожей косточки. Вернулся. Вновь принялся разминать крестец. Теперь уже с давлением на всю ладонь. Плоть на кости податливо плавилась под Серегиным упорством. И он убрал руки совсем. Послышался скрип кровати. Математик поднимался.       Теперь Слава ощутил, как ему прикоснулись к икрам. Следующая зона, в которой застаивалась кровь. Серега будто был подкован. Под его руками мышцы быстро смягчались, тело плавилось. Уверенные пальцы плыли по линиям строения мышц, гоняя напряжение под ними. Размяв и эту часть тела, Серега быстро и незаметно перешел к бедрам. Им уготована была ласка, похожая на ту, что подарили икрам. Но более интенсивная. Серегины руки то напирали безжалостно и горячо, то успокаивали и гладили, жалели, ласкали. Он для себя отметил чудесный ягодичный залом, эту прелестную складочку на стыке бедра и ягодичной мышцы, и принялся мягко оглаживать ее пальцем, но не делая центром всей композиции массажа. Пришла очередь ягодиц. Их Серега не мял с особенным вниманием, что удивительно. Больше своего тепла и труда он отдал внутренней стороне бедра, незаметно разводя ноги Славы шире. А тот даже затих. Все нервы внутри него звенели, и в конце концов напряжение перестало накатывать. Оно поселилось в теле постоянным нервным звоном, но при этом Титов совсем не мог — и не хотел — сопротивляться или шевелиться. Каждое прикосновение осторожных и сильных пальцев заставляло попросту жаждать большего и большего. И чем ближе математик подбирался к Славкиному входу, тем сильнее росло любопытство. Как эти талантливые руки обойдутся с ним в следующую минуту? Как сильны будут ощущения?.. А потому Слава, совсем забыв про разницу в росте и весе, покорно открывался, принимая чужую власть. Его сила успокоилась и утонула в глубине, оставив место секретной для всех прочих людей трепетной восприимчивости.       Сергей улыбался реакции любовника. И продолжал. Ладони еще немного побродили по чужому телу, одарив разрозненной лаской то тут, то там. А потом теплая рука принялась оглаживать ягодицы и пробираться внутрь, ближе ко входу. Серега делал это медленно, тягуче. Вход он начал ласкать с осторожностью. Потом, предварительно погрев, добавил еще смазки, но не вводил пальцев. Просто трогал, заставляя привыкнуть к своему присутствию. Славка немного сжался поначалу, но лишь на секунду. Он не чувствовал угрозы боли, а Соколов цедил время, как сироп. Поэтому скоро стало сладко и немного больно — от потерявшей выход истомы, которая стреляла короткими импульсами даже в кончики пальцев рук, сжимающихся в кулаки и комкающих подушку. Массаж приобрел исключительно интимный характер. Серега не выходил никуда, кроме этой области, иногда наклоняясь и целуя поясницу мужчины. Он гулял между анусом и членом, не задевая чувствительные зоны напрямую. Только напряжение подушечек пальцев и теплые ладони. А когда время пришло, умелый, как оказалось, математик проник этими пальцами внутрь, утягивая за собой скользкую жижу. Он не делал поступательных движений рукой. Только массировал, оглаживая стенки ануса с осторожностью, присущей ювелиру. Ведущей рукой Серега проникал внутрь, а вторая без дела не сидела: ей была отведена бесконечная роль отвлекающего маневра. Математик все оглаживал стенки. Цель его поисков, естественно, была проста. Он искал простату, чтобы массаж эволюционировал в ласку, способную сводить с ума. На это, во всяком случае, Серега надеялся.       Слава был все так же тих, хотя эта тишина многого ему стоила. В какой-то момент мужчина вскинулся, дернул задом, крепко стискивая тонкие пальцы внутри себя, а дыхание сорвалось. Продышавшись, Титов вновь уронил голову в подушки. Возбуждение накатывало волнами от каждого верного нажатия внутри — а верными были теперь все, потому что Серега понял процесс. Он заставлял судорожно выдавливать весь воздух из легких единым вздохом, напрягаться и в следующую же секунду сладко тужиться, раскрывая свой вход. Слава стонал, но звуки тонули в постели. Спина покрылась испариной, капли пота щекотно стекали по шее. Стыдно было говорить об этом, но Титов висел на грани оргазма каждую секунду, и порой ему казалось, что вот, все уже, срывает — и ожидаемого освобождения никак не происходило, только предсемя сочилось и пропитывало простыни. В воздухе так долго висело странное электрическое напряжение, будто тишина выворачивалась наизнанку, что даже не сразу стало понятно, как Слава чуть слышно, не рассчитывая, что его заметят, шепчет в подушку:       — Серега… Пожалуйста… Пожалуйста…       Губы математика дрогнули в ухмылке. Только теперь он, продолжая свою пытку, завозился. Примостился к мужчине, отстранился. Сереге сейчас играло на руку то, какой он легкий. Можно было как делать упор на руки, чтобы угол проникновения был интереснее, так и просто сидеть. Но Серега выбрал первое. Он долго целился, опасаясь прикасаться к Славе, навредить. Но потом уткнулся головкой члена в подрагивающий анус. И все мысли сдуло. Соколов сам давно хотел. Возбуждение внутри него cжалось в плотный болезненный комок и только теперь нашло хоть какое-то подтверждение своему существованию. Серега надавил, нависая над Славой и упираясь одной рукой в кровать слева от него. Вошел не сразу и совсем немного. Вышел, чуть не потеряв равновесие от ощущений. А после еще раз. Теперь глубже. Титов задерживал дыхание, следя за своей реакцией и намеренно расслабляясь. Голова от этого кружилась, приходилось со временем судорожно забирать воздух ртом, приподнимая голову. Больно ему не было: внизу поселилось только странное тянущее ощущение, неприятное первоначальной чужеродностью, но ползущее выше по позвоночнику дурманящей слабостью. Новые впечатления грели кровь, и Слава, желая распробовать их, немного приподнял бедра, надеясь, что Сереге так будет удобнее. Понемногу математик вбился полностью, срываясь иногда на неосторожные резкие движения. Помедлил, вслушиваясь в реакцию свою и чужую. В его голове взрывались фейерверки. Совсем другое было ощущение, другое тепло, нежели с девушкой. Серый качнул бедрами, и его движения, словно взяв старт именно от этой точки, начали набирать силу. Он входил плавно. Увеличивал темп и оставался невероятно мобильным, то и дело умудряясь вывернуться так, чтобы задевать все, что нужно, и все, что можно. Серега двигался легко. Его мышцам ничего не мешало сокращаться, а плавные покачивания бедрами напоминали маятник. Он не спешил, но темп менял. Искал оптимальное для них обоих. Иногда останавливался и замирал, справляясь с возбуждением. Он боялся слишком рано сорвать все, когда ему столь божественным чудился процесс…       Но Слава и сам никуда не спешил. Его тело очень быстро приняло новое, а по мышцам разлилась горячая энергия, не позволяющая просто лежать неподвижно. Титов оперся на локти, запрокинул голову. Он немного ерзал, явно стараясь как-то сонастроить их с Серегой тела, и заодно терся членом о простыни. Слышно было его шумные, резкие выдохи и иногда — такие же резкие, чувственные вдохи, когда твердая плоть внутри особенно остро ударялась в простату.       В какой-то момент Серега стал двигаться рвано, растерял весь свой ритм, и его холодная сдержанность в постели треснула. Едва сдерживаемые стоны полились наружу, когда спазм принялся стискивать тело в своих стальных тисках. Он долго ловил математика, и, поймав, вовсю жал мышцы. Разрядка вышла острой. Это чувство долго собиралось комом внизу живота, а теперь разорвалось внутри, пустив по телу ток. Соколов не выдержал остроты и выскочил из Славы, сжав рукой пульсирующий член. Вязкие белые капли засыпали ноги вздрогнувшего мужчины. Серегу скрутило так, что он едва удержал равновесие. Сполз со Славы, дал себе секунду на отдых, а после бросился обратно. На этот раз доводить любовника до исступления. Титов поднялся на четвереньки, открывая доступ к своей плоти, пустил туда руку, стараясь унять крепко засевшую внутри сладкую боль. Даже сейчас, когда математик вновь ублажал его рукой, возвращая элементы массажа в ласку, стоны являлись аккомпанементом. Соколов сожалел, что не мог добраться до средоточия мужчины всецело. Но приближал разрядку как мог, приурочивая к процессу все свое воображение. Долго ждать не пришлось. Очень скоро Слава выгнулся и стиснул сжатый сладким спазмом орган в ладони, закрывая головку, чтобы не запачкать постель. Он выдавливал из себя тихие, задавленные стоны, кусая губы и еле сдерживая эмоции, которые всегда прорывались наружу со всей яркостью. А когда оргазм прошел, рухнул набок, прижимая полную спермы руку к животу. В полумраке Славкины черные глаза блестели, ловя тусклые отсветы с улицы, а грудь высоко вздымалась от глубокого дыхания.       — Серега, ты бог, а не любовник… Что ты еще умеешь делать своими руками, а?.. — тихо и сбивчиво шепнул Титов.       — Я думал, только проверять тетрадки, — уставший и счастливый Соколов улегся рядом, целуя Славу в лоб. — Нормально себя чувствуешь?.. — обеспокоенные нотки поселились в ровном голосе. — Я старался, но мало ли…       — Я себя охуенно чувствую… Членом ты тоже какую-то магию творишь… Волшебник, блин… с палочкой… — Слава беззвучно рассмеялся и ткнулся Сереге в плечо. — Слушай, у нас тут где-то салфетки были…       — Ага, — уже весело отозвался математик и потянулся куда-то к тумбе. Порыскав там немного, вернулся к Славке с салфеткой. Отнял руку, притянул к себе и помедлил отчего-то с тем, чтобы сразу вытирать. Макнул палец в сперму, заложив его в рот. Замер со смешным выражением крайней задумчивости на лице. Жаль, не было видно лихорадочно блестящих глаз и яркого румянца. Распробовав любовника по полной, Серый принялся вытирать чужую руку. — Приятный вкус… — тихо объяснился математик. Славка смущенно хмыкнул и потянулся к Сереге, чтобы погладить того по щеке.       Напоследок, перед тем, как лечь спать, Слава назвал их с Серегой партизанами в окопах. Невидимым подпольем… Было уже не очень смешно из-за усталости, но все равно хорошо. Завели будильник, чтобы встать раньше остальных и привести постель в порядок, да и задремали…       Еще первые петухи не прокричали, как Пашка подскочил и решил обязательно разбудить взрослых. А то ведь столько всего можно успеть, если встать сейчас!.. Ну а чего? Не надо было тогда ребенка укладывать спать в девять! Ну и вот, младший Титов спустился на нижний этаж, где делили комнату отец с Сергеем Игоревич и увидел там кое-что очень знакомое...       Слава лежал на двухспальной кровати в весьма вальяжной позе, закрыв глаза локтем, чтобы восходящее солнце не слепило. Ко всему прочему, он оказался совершенно голым. Хотя что уж на человека наговаривать: у него была прикрыта нога. Остальное одеяло полностью закрывало Серегу.       — Пап… — уже почти жалобно протянул Пашка. Сейчас он думал только о том, что его отец такой вот дурак, постоянно забывает пижаму надеть хотя бы! — От тебя опять одеяло убежало… к дяде Сереже...       Серый подскочил на кровати. Его глаза превратились в два больших круглых блюдца, а мозг истерически генерировал идею за идеей. Все органы тела и мышцы пришли к выводу, что лучше, как обычно, сделать вид, что ничего не происходит. Серый лишь натянул на себя одеяло еще больше и начал остервенело жевать и без того измученные поцелуями губы.       — Слав, вставай… — ткнул математик в бок отца ребенка. Его сорванец, пусть решает задачку.       Но Слава вместо ответа только что-то сладко пробормотал во сне и отвернулся от Сереги на другой бок, по пути еще и зацепив это самое несчастное одеяло. Видно, старший Титов во сне услышал упрек и решил прикрыться. Да только раскрыл Соколова. Пашка округлил глаза еще сильнее. Правда, трудно было сказать, что он шокирован.       — А вы занимались с папой тем, чем взрослые дядя с тетей занимаются? — вывернул он, очевидно, вспомнив детские книжки про то, откуда берутся дети. Говорил Пашка наигранно по-детски. Умный был парень — все понял и теперь хитрил. — Только дядя с дядей…       — Нет! — Серега взвыл, но лишь внутри. Он вновь с чувством пнул Славу и зашипел, как кот. — Слава! — командный тон разрезал образовавшуюся заминку. А Серега все краснел и краснел. — Паш, мы… Жарко просто было. С чего ты взял вообще? Лежали просто рядом…       Слава все-таки изволил проснуться. Открыл глаза, развесил уши и в момент тоже покраснел. Пришлось впопыхах отдать Сереге часть одеяла и севшим хриплым голосом добавить:       — Да, Паш. Ты вообще чего? Не наказывал тебя никто давно, что ли?       — Ну так это вы сами… — пролепетал Пашка. — А в книжке было написано, что так бывает, когда люди любят друг друга. А вы любите.       — Да по-дружески! — взревел Слава.       — По-дружески в губы не целуют, — уперся младший Титов и перевел очень строгий детский взгляд на репетитора.       — Я их жую! — тут же подготовил аргументационную базу Серега. — И вообще, Пашка, давай дуй отсюда!       — Нет, я видел, как вы папу целуете! А еще у вас пятно на шее! Вот! — Пашка ткнул пальцем на шею математика. — Старшеклассники говорили, что это «засос».       — Нет! Не мог ты этого видеть! И это не «засос»! — начал жарко спорить с Пашкой Серега. В нем все больше включался учитель. — Все, молодой человек, давай-ка иди.       — Видел! Вы ночью на веранде целовались. Я в туалет ходил.       Пашка, казалось, был крайне горд своими шпионскими навыками. А Слава проглотил язык и отчаянно прятался под одеяло.       — И вообще, почему вы так себя ведете, как будто это что-то плохое? Вы сами сказали, что некоторые мужчины так… — стал тянуть мальчуган, как будто отвечая урок. В последний момент он только хитро покосился на Славу. — Раз так, надо у бабушки спросить.       — Нет, Пашка, ты чего! Тш! Тихо, нет! — Слава оперативно нашел и надел трусы, а потом вскочил с кровати и загородил собой выход из комнаты. Серега — следом. Для надежности. — Ладно, слушай, ничего плохого у нас тут не происходит, но если расскажешь — то нас накажут. Просто взрослым нельзя при детях такими вещами заниматься. Никаким взрослым. Ни при каких детях. Понимаешь?       — М-м-м…       — Так что ты ничего не говори бабушке, а то все втроем по голове получим. И вообще никому не говори! Ладно? А то еще и Сереге, как учителю, вообще ни при каких обстоятельствах нельзя!       — Да! Ничего никому не говори! — Серега знал, да, непедагогично. Но у него коленки задрожали от осознания, что его маленькая тайна теперь стала побольше, да и носят ее теперь больше голов. А это еще опаснее.       — То есть, вы не отрицаете, что вы любите друг друга? — Пашка хитро сощурился. А взрослые так испугались, что даже и не заметили, как перестали отрицать наблюдения младшего Титова! У Сереги зашлось сердце, и он вошел в состояние полной отстраненности. Казалось даже, едва стоял. Слава тоже примолк. Долго они с сыном сверлили друг друга взглядами. Но Пашке было весело… Маленький хулиган и правда искренне радовался, и не тому, что успешно напугал старших, а тому, что у отца все наладилось в личной жизни! Ребенок, хорошо это или плохо, не понимая социальных порядков, принимал эту любовь. И был счастлив, потому что она распространялась и на него.       — Я ничего никому не скажу. Я обещаю, — улыбаясь, Пашка все же осторожно стал просачиваться из комнаты назад, в дом. Напоследок только шепнул: — Только дядя Сережа… Научите моего папу спать одетым, а?       Соколов посмотрел на Славу. По его губам поползла счастливая улыбка, полная обещаний и верных клятв с адресатом в будущее. А Титов, давя смех, уронил буйную голову на плечо математика…

Конец.