20 метров над уровнем неба

Мне не особенно нравились мальчишки, которым нравилась я. У них дурной вкус. © М. Аксельссон «Я, которой не было»

Это случилось утром, двадцать пятого августа. Она сидела на мягком кресле в почти пустом зрительном зале, по привычке элегантно скрестив ноги в лодыжках. Позже она вспомнит этот момент, как отправную точку обратного отсчёта — с той самой секунды, как она услышала эту оглушительную новость, её жизнь полетела в тартарары. Почти вся труппа разъехалась на летние гастроли ещё в конце мая. Так было принято столько, сколько она себя помнила. Вопреки своему контракту, она впервые отказалась от поездки, заплатив приличную неустойку директору — её отец серьёзно заболел. Слава арене, теперь с ним всё было хорошо. Он всё ещё лежал на больничной койке в окружении неприятно пищащих приборов, но врачи сказали, что состояние стабильно. Её коллеги, многочисленные артисты, вернулись с гастролей по штатам вчера вечером. Сегодня утром они, разумеется, были уже на работе. Очевидно, та самая новость, что повергла её в шок, отгремела своей блистательной премьерой ещё месяц назад, и многие успели с этим смириться. Все, кроме него. Голубоглазый брюнет с трёхдневной щетиной гневно размахивал руками, стоя в проходе между рядами. Она сидела немного выше, потому наклонилась, подтверждая свои догадки о том, что сплетни, которые она подхватила возле гримёрки танцовщиц ещё сутра, оказались правдой. — Нет, вы слышали это?! Вы уже слышали?! — орал Киллиан с пеной у рта. — Она беременна! Беременна, мать вашу! Ждёт ребёнка! Чёрт! Чёрт-чёрт! Она сделала это! Она за-ле-те-ла! — Джонс с обезумевшими глазами вцепился в свои волосы. «Что? .. Беременна? ..» — сумбурно пронеслось в её голове. «Этого не может быть…» Она упустила тот момент, когда в зал вошёл Голд, как обычно прихрамывая на левую ногу. Несмотря на это, его неизменная трость значительно ускорила скорость передвижения, потому он оказался за спиной Киллиана раньше, чем брюнет успел выразить действительно всю степень своего негодования. Голд постучал его по плечу литым набалдашником трости, и брюнет, обернувшись, пробормотал сумбурные извинения. Голд лишь мстительно сощурился, дёрнув подбородком. Джонс подполз к краю первого ряда, падая на стул. Он, всё ещё чувствуя себя неловко, скромно уселся, зажав ладони между коленями, хотя обычно нагло сидел вразвалочку, запрокинув пятки в дорогих ботинках на борт манежа. Голд, слегка нахмурившись, пару раз громко хлопнул в ладоши. Артисты труппы, обернувшись, тут же уселись кто где: некоторые на первых рядах, некоторые — прямо на покрытие арены. Актёры были неорганизованным народом, но они чётко осознавали свою зависимость от начальника: нахамишь Голду — не будет тебе ни хлеба, ни зрелищ. Директор, вздохнув, начал собрание. «Она ждёт ребёнка…» — в её голове всё ещё копошились мысли, словно дождевые черви, упрямо вылезающие из-под земли в промозглый ливень. Она не заметила ни появления Голда, ни того, что теперь в зале было тихо, за исключением его мерного голоса. Она всё ещё пыталась переварить то, что только что услышала. «Беременна…» Ей вдруг стало нестерпимо холодно, а потом очень жарко. Колени зачесались под капроном чулок, шёлковая блузка не выдерживала напряжения её груди, что гулко содрогалась в такт неровному дыханию. И она услышала. Она вдруг услышала, как тонкие золотые часы на её запястье громко отбили ритм пары секунд. Затем, будто издеваясь, секундная стрелка продолжила свой бег, попеременно ускоряясь с каждым пройденным кругом. Летели минуты, часы, годы… Её обдало горячей волной осознания. Неудержимо затошнило. «Она беременна, » — мерно вещал её разум, пока она смотрела в никуда, находясь на дне целлиндрообразного зала, который сужался книзу. Она вдруг почувствовала себя в ловушке. «Она беременна, хотя ей всего двадцать три… Боже! .. Подумать только… Она так молода, так юна и прекрасна, а уже носит маленькую жизнь под своим сердцем…» В груди неприятно закололо. Этого стоило ожидать. «Мне тридцать пять», — мерно вещал разум, вмиг изменив свой тон. Теперь он почему-то говорил голосом матери, и слова в её голове приобрели саркастичную окраску: изощрённо грубую, язвительную, хлёсткую, словно хлыст Грэма. «Ещё пара лет — и с мечтой завести ребёнка можно будет распрощаться раз и навсегда. Если взять во внимание мою профессию — и того раньше. Пресвятой купол… Мне тридцать пять, и я отлично зарабатываю. Я зарабатываю столько, что смогла бы прокормить десятерых детей… Мне тридцать пять лет, десять из которых я замужем… Мне тридцать пять…», — думала она, а миниатюрные часики на её запястье всё тикали, тикали… — Редж. Ре-е-еджи. Реджина! — брюнетка вздрогнула, выныривая из пучины своих тяжких дум. Она оторопело оглянулась, обнаруживая, что пропустила половину собрания. Голд покачивался на носках, крутя в руках трость, и тихо говорил что-то о предстоящем сезоне. Киллиан, видимо, забыв о том, как был пойман начальником прямо перед началом сбора, что-то яростно шептал на ухо Кэтрин Нолан. Реджина догадалась, что не она одна всё ещё находилась в состоянии шока от ошеломительной новости. Миллс повернулась, поймав прямо перед своим носом тёмно-карие глаза Сидни. Он наклонился к ней ещё ближе, снова шепча: — Ты в порядке? .. Я тебя уже пару минут зову. — Да, — немного хрипло ответила женщина, передёрнув плечами. Ей было неловко, что она позволила себе так глубоко уйти в свои мысли в присутствии коллег. – Да, всё хорошо, — вернув себе стать вместе с властным тоном, уже намного более уверенно проговорила она. Сидни серьёзно кивнул, поворачиваясь к Голду. Реджина тоже повернулась, мельком заметив, что начальник обратил внимание на их перешёптывания, хотя Киллиан болтал с Кэтрин прямо у него перед носом. Очевидно, Голд считал абсолютно бесполезным делать выговор эмоциональному и легкомысленному Джонсу. Другое дело — Реджина; он знал, какая она педантичная и совестливая, когда дело касалось мелочей, и безбожно этим пользовался. — …и я ещё раз прошу всех внести новизну в свою программу, — вещал Роберт, опираясь на трость. Супруги Бланшар, сидящие на первом ряду слева, ближе к выходу, тут же зашептались, понимая, что вступительная речь перед началом нового сезона подходит к концу. Сейчас эти двое были похожи на смешливых подростков даже больше, чем обычно. Реджина, кинув в их сторону укоризненный взгляд, непроизвольно скривилась. Она недолюбливала их, не понимая, как труппа и Голд в том числе могут терпеть их тупость. На взгляд Миллс они были самыми настоящими бездельниками; в прочем, она предпочитала не заострять на этом внимания: она знала, что не могла терпеть супруг лишь по одной причине — она лютой ненавистью ненавидела их направление ещё в колледже. Миллс перевела свой взгляд вниз: на первом ряду, прямо перед ней, сидел Джонс. Он всё ещё втолковывал что-то на ухо Кэтрин, заводясь по новой и яростно жестикулируя руками. Брюнетка едва нахмурилась: ей было немного жаль Киллиана, хотя она прекрасно понимала, что не имеет на это ни права, ни возможности. Она давно забыла, какого это — работать в паре. Изобель Френч, молоденькая шатенка с очаровательными ямочками на щеках появилась в труппе примерно год назад. Она едва окончила колледж, поэтому не было никакого шанса, что она получит эту работу. Неизвестно, что ей помогло: то ли у неё были влиятельные родственники, то ли высокопоставленные друзья, то ли Голд влюбился в неё с первого взгляда… Но она попала в труппу. И почти сразу отлично сработалась с Киллианом. Джонс и Френч быстро стали гвоздем программы, уступая лишь несравненной Королеве. Когда они выступали, у Миллс замирало сердце, но она никогда не говорила этого вслух, конечно. Всё было прекрасно: Джонс буквально летал от счастья, что нашёл идеальную партнёршу, его карьера стремительно набирала обороты. Пока… Пока полгода назад вся труппа не стала судачить о том, что у мисс Френч роман с Голдом. Реджина не была удивлена: старый развратник Роберт, с которым у неё были приятельские отношения, не пропускал ни одной юбки, особенно если это были коротенькие юбочки танцовщиц кордебалета. Узнав всего час назад, что Френч беременна, у неё не возникло сомнений, от кого. Мадам Миллс никогда не была охочей до сплетен, потому ей было абсолютно всё равно, как из этой ситуации выкрутится Голд, что предпримет Бель… Единственным, кого ей действительно было жаль, был Киллиан. Очевидно, что теперь он остался без партнёрши. Публика будет неистовствовать: пара Джонс-Френч за полгода стала действительно знаменитой. Теперь же Киллиана ждало жуткое падение карьеры: он, конечно, всё ещё мог выступать сольно, но всем было понятно, что это будет не то… — …просмотр новой программы через месяц. Я искренне надеюсь, что все вы, — Голд тяжёлым взглядом обвёл труппу, — постараетесь на славу. — А что прикажете делать мне, мистер Голд?! — громко выкрикнул Киллиан с места, игнорируя то, что в таких случаях обычно поднимали руку. — Я совсем один остался! И, между прочим, по Вашей вине… Ресницы Реджины едва дрогнули. Ну, вот и всё. Он сказал. Он сказал это. Сейчас Голд его с потрохами сожрёт. Вопреки ожиданиям не только Миллс, но и всей труппы, глаза Роберта не налились ни свинцом, ни кровью. Он легко пожал плечами, как будто воспринял обвинение Джонса как шутку старого приятеля. Голд молча поднял вверх правую руку. На безымянном пальце блеснул золотой ободок. В зале воцарилась тишина. Реджина краем глаза увидела, как Сидни, сидящий рядом, наклонился, боясь поверить своим глазам. С третьего ряда и вправду было не очень хорошо видно, но факт оставался очевидным: на руке их начальника, неприступного и холодного Роберта Голда, красовалось обручальное кольцо. Первым отреагировал Киллиан. Его лицо неуловимо переменилось, сменяя гнев на милость. Он рванул вперёд, вскакивая с кресла. Заключил Голда в крепкие объятия, словно они были лучшими друзьями и никогда не держали профессиональную субординацию. — Ах ты ж старый извращенец! — орал Джонс, стискивая своими лапищами плечи Голда. – Ишь, чего придумал, на молодой девчонке женился! Есть ещё порох в пороховницах! Голд снова удивил их всех: вместо того, чтобы осадить наглеца, он похлопал его по спине, отвечая на объятия. Тут уже отмерли все: актёры труппы, улыбаясь и крича поздравления, бросились в объятия своего «папочки», наперебой щебеча и что-то выкрикивая. Голд довольно улыбался, сумбурно благодаря за поздравления и пожимал бесконечное количество рук. Реджина, не желая присоединяться к коллективным объятиям, улыбнулась, захлопав в ладоши. Сидни подхватил её. Через минуту артисты уже рукоплескали своему боссу, для многих из которых он был суровым, но справедливым наставником. — Спасибо, спасибо, — улыбался Роберт, шутливо кланяясь. – Увы, господа, на свадьбу пригласить вас не могу — она уже была, — хмыкнул он. — А вот проставиться я обещаю: обязательно соберёмся после пробного, — народ радостно улюлюкнул, хлопая в ладоши. Когда артисты наконец угомонились и вновь расселись по своим местам, Голд поправил бабочку на шее, продолжая собрание. В прочем, после такой новости серьёзности у его подчинённых не осталось ни на грамм: все понимали, что собрание окончено; осталось обговорить лишь некоторые нюансы. — Я понимаю твою печаль, Киллиан… — Прекрати, мошенник! — притворно и как всегда громко возмутился Джонс, перебивая. — Да я только рад, что отдаю свою замечательную партнёршу в такие надёжные руки! Народ снова тихо загомонил, перешёптываясь. Послышались смешки. — Отрадно слышать это от тебя, — чуть улыбнулся Роберт. — И всё же, я прекрасно понимаю, как зависит твоя карьера от хорошей партнёрши. Не могу сказать, что я думал над этим действительно долго, но… — Голд сделал торжественную паузу, — …буквально несколько дней назад я нашёл решение, которым мы сможем убить двух зайцев. Труппа вновь притихла, внемля каждому слову директора. Все буквально сгорали от нетерпения, желая услышать новое профессиональное решение Голда. Все знали: этот человек славился своей манерой решать любые задачи с неимоверным выигрышем в свою пользу, а, значит, и в пользу труппы. — Вы все прекрасно знаете, что одним из наших спонсоров является Оливер Спенсер, — продолжил Голд, и Реджина едва кивнула самой себе. Этот мужчина был одержим их труппой: он приходил буквально на каждое выступление и боготворил Голда, который сумел сколотить такую команду. Оливер был примерно одного возраста с Робертом, к тому же, он был непомерно богат. Он с радостью вкладывал деньги во всё, что было ему интересно; именно таким образом он стал председателем попечительского совета Колледжа Изящных Искусств. — Также вы все осведомлены, что в марте мы подписали соглашение с колледжем. Реджина нахмурилась, поджав губы. Зная Голда намного дольше, чем остальные артисты, она уже догадалась, чем закончится этот разговор. Оливер Спенсер был куратором своего направления в колледже. В апреле он объявил конкурс среди своих учеников. Реджина не представляла, в чём заключалась суть соревнования, но знала, какой была награда: место в их труппе. В прочем, победившему студенту не стоило обольщаться, его «место» было шито белыми нитками. Победивший студент получает возможность работать в одной упряжке с ними целый сезон, учиться тому, чему его захотят научить. А вот потом… Получит ли победитель место в труппе или нет? Это решать не ему, ни его наставнику, ни даже Оливеру… Это решать одному Голду. А этот человек был требователен, суров и непреклонен, когда дело касалось его работы. — И я обязан сообщить вам, что мы уже знаем имя нашего победителя, — чуть улыбнулся Голд, и труппа тут же яростно загомонила. Миллс прекрасно понимала, с чем связано недовольство: никто не хотел брать на себя ответственность за новичка, который ничего не может и не умеет. Курс Оливера, конечно, был полон оригинальных, свежих, талантливых студентов, но многие из них никогда не выступали перед публикой в количестве хотя бы сотни людей. Они не знали, что такое аншлаг, не имели никакого сценического опыта, и труппа знала об этом. — Я прошу тишины! — хлопнул в ладоши Голд, хмурясь. Артисты затихли. — Я не говорю, что прямо сейчас назначу наставника для победившего студента. Я не изверг и не тиран, — на этом месте Миллс грустно усмехнулась, что, к счастью, оказалось никем незамеченным, — я не собираюсь вешать необразованного ребёнка вам на шею. Я лишь довожу до вашего сведения, что целый сезон, вплоть до летних гастролей, вместе с вами будет работать человек, не имеющий никакого опыта. Я настоятельно прошу вас отнестись к этому с пониманием и не гнобить нашего новичка, — проговорил Голд, и тут же, противореча своим словам, грустно ухмыльнулся. Он непонаслышке знал, что гнобить всё равно будут: и унижать, и подрезать, и срывать выступления… Таковы законы жанра: не можешь удержаться на подмостках — прочь в зал. — И при чём же здесь я? — оторопело спросил Киллиан, вновь не поднимая руки. — Мне сказали, что наш новичок предпочитает воздух, — спокойно пожал плечами Голд. Увидев сморщившегося в испуге Джонса, Роберт торопливо продолжил: — Я никого не навязываю тебе, Килли, — произнёс он каким-то усталым, отеческим тоном. — Я лишь советую тебе присмотреться. — А смысл?! — взвился брюнет. — Я не работаю с парнями, и Вы прекрасно это знаете! — А кто сказал, что наш победитель мужского пола? — с заговорщической улыбкой спросил Роберт. — О-о-о! .. — тут же приветственно загомонил Джонс, стуча кулаками по подлокотникам кресла. Реджина закатила глаза: ну, всё, теперь он будет извиваться ужом, чтобы заполучить новую игрушку. Брюнетка была уверенна, что романтичный Джонс уже влюбился в победившую студентку. Это было глупо: он ведь даже не видел её лица, не знал её имени… Хотя Реджина знала, что именно по этой причине она и вызвала у него такой неподдельный интерес. Покажи мужчине обнажённую женщину, и он скажет тебе, что это слишком банально; одень эту женщину в прозрачный пеньюар и скрой её лицо вуалью — он у твоих ног. Загадка, тайна – вот, что им было нужно. Никто не хочет смотреть, как ты оголяешь свою душу, обнажаешь нервы и чувства — всем подавай секрет, подстёгивающий любопытство. Когда собрание закончилось, Реджина поспешила к своим мальчикам. Сказывался почти двухмесячный перерыв в работе — она неимоверно соскучилась. — Реджина, — Голд поймал её за локоть уже на выходе. Брюнетка остановилась, поворачиваясь к нему лицом. — Как отец? — участливо спросил он. — Жив, — кратко ответила Миллс, слегка передёрнув плечами. Она не хотела говорить об этом, не хотела снова возвращаться в больничную палату, где безвылазно провела всё лето, пока труппа вместе с Голдом были на гастролях. Мужчина, видимо, без слов понимая, отпустил её. В прочем, удивляться было нечему: Голд умел читать её, словно раскрытую книгу, ещё с тех пор, как ей было десять. - Эй, Роб, — позвала она, когда Голд уже собирался уходить. Мужчина вернулся, подходя ближе. — Поздравляю, — Реджина тепло улыбнулась, кивая на его правую руку. Голд скромно улыбнулся, даже немного неловко, как показалось брюнетке. Он раскрыл объятия, и Миллс бросилась к нему на шею, утыкаясь носом в лацкан дорогого пиджака. — Я так горжусь тобой… — едва слышно прошептала она. — Спасибо, моя девочка, — тем же шёпотом пробормотал Роберт ей в макушку. После того, как их семейные объятия закончились, два сильных человека, редко проявляющих слабость, разошлись в разные стороны. Голд ушёл в свой кабинет договариваться с Оливером, Реджина — в клетку, своё привычное место обитания. Она жаждала уйти в работу с головой. Вечером её ждал скандал. Она уже и не помнила, почему в очередной раз поссорилась с мужем: то ли потому что вернулась с работы настолько поздно, что не успела приготовить ужин, то ли потому что забыла забрать его костюм из химчистки… Громкие крики, баритон, срывающийся на фальцет, занесённая для удара рука, так и не коснувшаяся её щеки — она проходила всё это далеко не в первый раз. Пока Робин выходил из себя и орал в тишину кухни, она сидела на стуле, водя указательным пальцем по своей коленке. Она думала о Бель; думала о том, что она беременна, что глаза Голда светились непередаваемым счастьем, когда он с гордостью продемонстрировал кольцо на пальце сегодня утром. Он сделал это прямо перед труппой, хотя по жизни не любил выставлять свою личную жизнь напоказ. Он сделал это так просто, словно между делом; он хотел поделиться своей радостью с целым миром… — Да что ты за женщина такая?! — орал Локсли, комкая в руках свою футболку. — Ни пожрать приготовить, ни дом убрать! Целыми днями пропадаешь в этом гадюшнике, хоть бы раз на нормальных баб посмотрела! Только и знаешь, что о своих выродках заботиться! Да лучше бы я не знал тебя никогда, слышишь?! .. Даже родить не можешь, никчёмная ты женщина! .. Брюнетка, едва дёрнув плечом, встала, обходя беснующегося мужа. Вышла в коридор, неторопливо поднялась в спальню. Села на край кровати, хмуро глядя в приоткрытое окно. Она не винила Робина. Никогда не винила. Он был вспыльчив, намного более эмоционален, чем она сама. Он не мог смириться с тем, что его жестоко обманули. Он женился на восходящей звезде Филадельфии, ставшей впоследствии лучшей артисткой штата в своём жанре. Он женился на умопомрачительной женщине, красивой и властной, словно пламя. Он женился на женщине, которая была настоящей королевой по всем параметрам: стать, ум, красота, обаяние, воспитание, положение в обществе, талант, богатые и знаменитые родители… Теперь же Локсли выходил из себя, понимая, что шоколадная конфетка, которую он смог заполучить, оказалась рваным фантиком. Женщина, на которой он женился, была неприспособлена к мирской жизни. Она была настолько одухотворённой, словно Мона Лиза. На неё приятно смотреть и наслаждаться ею, но эта женщина не умеет варить суп, оплачивать счета, интересоваться его бизнесом… Плюс к уже имеющемуся — неспособность забеременеть и выносить ребёнка. И кому она нужна такая? .. Робин вернулся под утро; беспробудно пьяный, бесконечно уставший. Плюхнулся на кровать с такой силой, что Реджину подкинуло на пружинах матраса. Неделя пролетела незаметно, шёл пробный концерт сезона по старой программе; в первых числах сентября, как обычно. Публика уже насладилась незабываемым шоу; предпоследним номером программы выступал Гласс со своей ассистенткой Тиной Браун. Зал рукоплескал. Реджина стояла за кулисами, крепко сжимая в ладони указку. Чёрная гладь привычно лежала в её ладони, чуть холодила кожу. Внутри разливалось то самое чувство спокойствия, когда ты сдержан и терпелив, но стоит возникнуть опасности, готов к любому повороту событий. Брюнетка глубоко вздохнула, расправляя плечи. Он обожала это чувство. Она лелеяла его. Она жила им. — И-и-и… Я не слышу вас, Филадельфия! — проорал в микрофон конферансье с той стороны кулис. Публика загомонила, содрогаясь в экстазе. Зал наполнился оглушительными аплодисментами. — Мне жаль сообщать вам, что наше выступление подходит к концу. Но, разумеется, прежде чем попрощаться, мы покажем вам то, ради чего — я это точно знаю! — вы все пришли сюда! — публика загомонила громче, крича, предчувствуя, что сейчас объявят ту самую женщину, из-за которой они заплатили баснословные деньги за билет. — И я с превеликим удовольствием представляю вашему вниманию великолепную, очаровательную, властную, потрясающую… — бесконечные хвалебные эпитеты продолжались, и Реджина, хмыкнув, подумала о том, что к концу представления Нил разошёлся не на шутку, — …блистательную, несравненную Королеву! Реджина вновь фыркнула. Её всегда удивляло, как быстро ей дали эту кличку. Несравненная Королева – кто, она? Да вы, дери вас обезьяны, шутите! Миллс вздохнула, сузив глаза. Она позволила себе на мгновение забыть обо всём, что было за пределами этого зала. Забыть о мирском, забыть о своей реальной жизни. Она позволила своим сценическим чувствам до краёв наполнить изголодавшееся тело: власть, упоение своим величием, необузданная страсть, резкость, подчинение… О, да, она была готова. Она была готова выйти на арену и показать всем этим людям, на что она способна. Они ждали её, рукоплескали ей одной. Они все были здесь сегодня для неё, из-за неё, ради неё. — Встречайте! На арене Цирка братьев Ринглинг неподражаемая Мадам Миллс и её бенгальские тигры! Зал взорвался оглушительными аплодисментами. Зазвучала музыка, и Реджина вышла в манеж.