20 метров над уровнем неба

Трудно сказать, сколько любовей у меня было. В сентиментальном настроении считаю, что три, в добром — две, в приступе честности прихожу к выводу, что одна. В отчаянии мне кажется, я никогда никого не любила. © М. Кетро «Горький шоколад. Книга утешений»

Эмма ворвалась в её гримёрку, когда представление было в самом разгаре. Антракт только что закончился, и по расчётам Миллс сейчас на сцену как раз должны были выходить Хантер и Кэтрин. — Господи, я сейчас сердце выплюну! — едва дыша, выдохнула блондинка, заламывая руки. Она уже была облачена в свой сценический костюм Арлекина, и огромные шорты на подтяжках болтались в разные стороны от её резких движений. — Помоги мне! Реджина, кажется, забыла, что значит дышать. Эмма стояла перед ней. Ходила вокруг, меряя шагами гримёрку, и иногда останавливалась, впиваясь пальцами в белокурые локоны, свободно рассыпанные по плечам. По-детски округлые щёки и угловатые плечи — сейчас, одетая в нелепый клоунский костюм, она походила на подростка даже больше, чем обычно. На щеке гримом чёрное сердце и опущенные уголки губ, приправленные красным. Девчонка, самая настоящая школьница, что с неё взять… Но. Её выдавали лишь глаза. Огромные, голубые, они смотрели на Миллс настолько пронизывающе, настолько умоляюще… Реджина даже не могла представить мира, в которым не поддалась бы этому взгляду. Смешно, да и только: вся эта канитель, любовь, как они её называли — всё началось с этого взгляда. — Чем? — нахмурилась Мадам, не совсем понимая, что стряслось. Эмма действительно выглядела испуганной. Подорвалась, с размаха подбегая прямо к ней, остановившись лишь, когда между их лицами не было и десятка сантиметров. — В-волнуюсь, — запнувшись, прошептала она, умоляюще глядя на Реджину. Миллс не смогла сдержать весёлого смешка: Свон сказала это так, будто это была самая большая тайна на свете. В прочем, наверное, так и было: никто не должен был знать, что маленькая девочка Эмма боится выходить на сцену. — Ты серьёзно? — весело спросила брюнетка, и Эмма взвыла, показательно тряхнув головой. — Да! — длинные ресницы дрогнули, и её щёки стыдливо заалели. — Я просто в ужасе! И мне сейчас просто необходимо… — Успокоиться? — подсказала Реджина, слегка улыбнувшись. — Нет, — категорично мотнула подбородком Свон. — Мне необходима ты. И вот тогда она почувствовала. Будто вся степень горечи и утраты, сдерживаемая ею весь сегодняшний день, её прорвало. Сердце бешено забилось в груди, а к горлу подступил тревожный ком. Задрожали коленки, засосало под ложечкой, затряслись руки… Чёрт возьми, как это вообще возможно?.. Почему эта девчонка имеет на неё такое непозволительное влияние?! Почему, стоит ей оказаться рядом, Реджина будто одним махом сносит свои стены?! Что Эмма делает такого, что… Очередной мысленный вопрос застрял где-то на полпути. Эмма ничего не делает. Она просто смотрит. Смотрит так, что у великолепной Мадам сносит крышу. Она просто опустила ладони на её плечи и заставила сесть на стул возле трюмо. Просто потому, что не могла поступить по-другому. Просто потому, что не могла сопротивляться. Эмма осела, непонимающе глядя на неё снизу. И Реджина, задрав платье на бёдрах, уселась верхом, обхватив ладонями её щёки. Так, чтобы глаза в глаза. Так, чтобы друг для друга.

Отгорел фейерверк, Перестала вертеться шутиха, Блеск одежд карнавальных Обернулся унылым тряпьем. Опустел балаган, И на рыночной площади тихой, То, что было театром, Становится нашим жильем.

Эмма во все глаза смотрела на неё, не смея оторвать взгляда. Чувствовала, что внутри всё успокаивается под мерный голос — Реджина не пела, просто говорила. Почти шептала, и её хрипловатый низкий тембр успокаивал не хуже, чем колыбельная на ночь. Нервы потихоньку отпускали, и блондинке подумалось, что она может просидеть вот так вечно. Просто чувствуя, как её женщина сидит на коленях, просто глядя в любимые карие глаза с поволокой.

Мне не быть для тебя Ни волшебной звездой, ни богиней, Я твой друг, Арлекин, Потому и доводится мне Быть гораздо умней, Чем положено быть Коломбине, И гораздо добрей, Чем положено просто жене.

Реджина говорила тихо, срываясь на хрип. В уголках глаз начали собираться предательские слёзы, мысленно возвращая её в тот злосчастный день, когда они сидели точно также, только на полу. Эмма тогда пела для неё, успокаивала, как могла, и эти слова, эти строчки, эта гримёрка, этот мир… Всё тогда было их. Принадлежало обеим. Общее. — Третий куплет?.. — прошептала Эмма, не смея разорвать их взгляда. Реджина, хмыкнув, притянула её голову к своей груди, вжала себя, обнимая за шею и вкапываясь ногтями в золотистые кудри на затылке. Эмме не стоит знать, что она сделала это только потому, что слёзы всё-таки покатились по щекам, не стоит, не нужно этого. — Ты обещала когда-то, что вспомнишь его, — пробормотала она. Эмма не ответила, уткнувшись носом в ложбинку между её грудей. Они просидели так недолго, всего несколько минут, молча дыша в тишину. И Реджине казалось, что не прошло и секунды, как они уже должны были попрощаться. — Ты так быстро ушла сегодня утром, — обронила Эмма, когда они расцепились, и Реджина встала рядом, оправляя узкую юбку своего платья. — Мне пришлось спину мочалкой тереть, смывая твои следы, — немного неловко улыбнулась она, и Реджина рассмеялась сквозь слёзы, подумав о том, что эта девушка, вероятно, никогда не научится игриво флиртовать. — Прости, — отозвалась она, не чувствуя и толики вины за свой проступок. Эмма вновь сократила расстояние, крепко обняв её за талию и притянув в свои объятия. — Спасибо, — едва слышно пробормотала она ей в волосы, намекая на разрядку перед выступлением. — И я так и не поняла, что за кошмар с тобой творился вчера ночью, — вдруг встрепенулась она. — Вечером поговорим об этом. И даже не рассчитывай, что я забуду, — твёрдо пробормотала она, мягко отстраняясь. И, когда она уже почти вышла из гримёрки, из Миллс будто весь воздух выкачали. Она бросилась следом, вцепившись в её ладонь, как в последнюю возможность. На полном ходу развернула к себе, чтобы впечататься губами в её губы. Это был он. Тот поцелуй, которого она так ждала и так боялась. Мягкие горячие губы, что оторопело отвечали на её страсть, раскрываясь. Тот самый рот, что брал её бесчисленное количество раз, но, в отличие от других, испробованных ею на протяжении жизни, не требовал ничего взамен. Та самая девушка, что любила её, как нечто невероятное, божественное, недопустимое. Та самая грань, которая раскрылась ей для того, чтобы у неё появился шанс на маленького человека, растущего внутри неё… — Просто помни, — проскулила Миллс ей в щёку, касаясь губами уголка губ. — Просто помни, умоляю тебя, не забудь… Эмма прерывисто дышала, не понимая, не осознавая. — Что помнить, Редж?.. — Никогда не забывай, что я тебя люблю. Никогда не забывай, что я рядом с тобой. Всегда. Клоунада прошла блестяще. Это был успех, феерия, и Эмму с Дэвидом долго не отпускали с манежа. Свон, кланяясь, краем глаза заметила председателя комиссии академии, что сидел рядом с Оливером в первом ряду. Мужчина отчаянно хлопал в ладоши, попеременно выкрикивая что-то вместе с толпой, и Эмма, окончательно расслабляясь, вошла в предбанник кулис. Глаза тут же забегали в поисках её — той единственной, которой хотелось рассказать о своём успехе. Комиссии явно понравилось выступление, и Свон не терпелось рассказать Реджине об этом. Кроме того, было ещё кое-что; то, чем Эмма была занята последнюю неделю, забыв обо всём прочем; то, что блондинка отчаянно скрывала от возлюбленной, мечтая преподнести данную новость после премьерного закрытия сезона. Самый большой сюрприз, то, о чём она не мечтала даже во снах: Роберт пригласил её поучаствовать в летних гастролях! Кроме всего прочего три дня назад Голд вместе с Оливером огорошили её отчаянием — до такой степени она не верила в происходящее. Спенсер предлагал закончить последний год обучения экстерном, благо, навыки и талант Эммы это позволяли. Голд же, с невероятной гордостью приобнимая её за талию, рассыпался в благодарностях и уже считал Эмму «своей». В верхнем ящике его стола в кабинете директора лежал подписанный Свон контракт на следующий сезон. Её взяли в труппу. Она «золотая». Она лучшая. Она сделала это. И, конечно, если бы не Реджина, которая вдохновляла, желала, любила, была… Привычного чёрного корсета и красного пиджака не оказалось в предельной зоне видимости. Эмма, слегка удивившись, направилась в гримёрку Мадам. Неужели Миллс забыла, что ей в манеж меньше, чем через три минуты?.. Та самая гримёрка, в которой они разделили и смех, и слёзы, и любовь, и нежность оказалась пуста. Кроме того, на столике трюмо не оказалось королевской сумки. Свон, отчаянно хмурясь, не понимала ничего из происходящего. Она была уверена, что как только ушла выступать, Миллс принялась лихорадочно переодеваться к своему выступлению, боясь опоздать на выход. Ноги, будто повинуясь негласной команде, вдруг понесли её сквозь кулисы, к заднему входу, который предназначался для рабочих цирка и артистов. Эмма, вдруг сорвавшись на бег, рассекала по коридору, буксуя на поворотах и собирая спиной известь со стен. Она не понимала, не доверяла, не верила. Нет, нет. Она ошибается, и всё, что подсказывало ей о том, что невозможное возможно — лишь плод её страхов, фантазий, которым не суждено сбыться… Она вылетела на ступени цирка едва дышащая, задыхающаяся от летней жары, что укрывала пологом Филадельфию даже вечером. И увидела. Там, вдалеке, стоял чёрный джип, возле которого крупный мужчина в костюме-тройке что-то говорил Реджине. Брюнетка стояла рядом, совсем близко к нему, и Эмма узнала её сердцем, хотя с такого большого расстояния видела только цвет её серого платья. Лицо не могла разглядеть и подавно — у неё было не самое лучшее зрение. Мужчина, склонившись, вдруг заковал в своих ладонях талию Миллс и притянул её к себе. Реджина, не сопротивляясь, спрятала лицо у него на груди. Мужчина, слегка покачиваясь в объятии с брюнеткой, слегка повернулся, и Эмма скорее догадалась, чем увидела: ну, конечно, это был он. Тот, кому принадлежала её женщина. Великолепная Мадам, поддерживаемая его рукой, уселась на переднее сидение джипа. Её муж, оббежав машину, запрокинул голову вверх, смеясь, улыбаясь, и запрыгнул на водительское кресло. Чёрный джип, скрипнув шинами, тронулся с места. Эмма не знала, что заставило её сделать именно это. Она сорвалась; оттолкнулась кедами от каменных ступеней и побежала следом, не чувствуя, как подгибаются ноги. Тщетно: джип свернул на повороте, ловко вписываясь в автостраду, и исчез в потоке спешащих машин. Эмма Свон, двадцатилетняя студентка Колледжа Изящных Искусств, перестала бежать, когда слёзы застили глаза настолько, что разглядеть хоть что-нибудь было невозможно. Обессилено упала на асфальт, ободрав коленки. Перекатилась на задницу, яростно стаскивая кеды с ног, опуская босые пятки на мостовую. Подняв глаза к небу, попыталась сморгнуть слёзы, и единственное, что увидела — это неизвестной породы птицу, прорезавшую крыльями небо над головой. Подтянув ноги к груди, обхватила их руками, лизнув окровавленную коленку. Солёные слёзы, что скатывались по скулам и попадали на раны, заставили заскулить. И тогда она вспомнила. Совершенно случайно, не отдавая себе отчёта.

Я до смерти с тобой Поделю и очаг, и подмостки, Если занавес поднят, Я буду смеяться и петь, И следить, чтоб завистник В твой грим не подсыпал известки, И любить тебя так, Как никто не сумеет посметь.

— И любить… Тебя так… Как никто… Не сумеет посметь… — повторила она вслух хриплым шёпотом, мысленно проигрывая каждое слово третьего куплета. Она знала, что Мадам не вернётся.