20 метров над уровнем неба

Но женщины почему-то любят гладить нож, который нанес им рану. © Дж. К. Джером «Трое в лодке, не считая собаки»

В груди тлело чёткое ощущение того, что мир перевернулся. Просто в один момент она прикрывала веки, едва смыкающиеся от слёз, а, когда утром открыла глаза вновь, проснулась в совершенно других дне, стране и планете. Эмма лежала рядом, привычно уткнувшись носом ей в шею, и тёплое размеренное дыхание совпадало такт в такт с её едва бьющимся сердцем. Реджине вообще казалось, что она погибла, умерла. Сердце в заледенелой груди билось так медленно, что казалось абсурдом, что она до сих пор дышит. Прошло не меньше пары минут, пока окончание мысли настигло её разрушительной волной. Её разорвало, раскрошило изнутри, будто в груди взорвалась бомба. Кусочки её мыслей, израненной души, неживого тела — всё разлетелось вдребезги, чтобы через мгновение собраться вновь. Она буквально осязала, как лоскуты кожи сшиваются друг с другом, кости срастаются, гремя позвонками… И вот, готово. Новый человек. Новая Реджина. Будто и не было этого сумасшедшего года, пробудившего её от десятилетнего сна. Будто подтверждая то, что она больше не принадлежала ни мужу, ни любимой, ни себе, низ живота отозвался приятным тянущим теплом. Брюнетка сунула руку под одеяло, поднимая край ночной сорочки, чтобы безошибочно опустить ладонь под пупок. Защитный жест, такой несвойственный вчерашней Мадам и такой родной для сегодняшней Реджины. Там, под тонким слоем кожи и мышц, уже росло маленькое чудо, крошечный человек, который за последние двадцать четыре часа успел завоевать её сердце, стать для неё всем. К слову сказать, это было самое быстрое покорение сердца холодной Королевы Цирка братьев Ринглинг… Горячее тело, лежащее под боком, завозилось. Эмма выдохнула чуть сильнее, сбивая дыхание, и едва сместила руку на рёбрах Миллс — улеглась поудобнее, чтобы через секунду вновь утонуть во сне. В то же самое мгновение великую Мадам прошиб озноб. Она должна была её оставить. Как минимум на пару часов. Просто встать с кровати и одеться, чтобы явиться в суд для развода. Просто отлепиться от горячего тела Эммы, её девочки… Реджина вздрогнула всем телом, когда поняла, что больше не имеет права называть её так. Не после всего, что она натворила. Брюнетка встала, осторожно выбравшись из горячих объятий, на цыпочках прошла к комоду, выуживая узкое платье до колен. Привычный утренний рацион по приведению себя в женщину в этот раз, казалось, занял в три раза меньше времени, чем обычно, даже учитывая то, что она постоянно бросала взгляд на кровать, чтобы ещё раз насладиться обнажённой спиной Свон, выглядывающей из-под одеяла. И всё же, вскоре момент настал: время уходить. Она собиралась просто бесшумно выйти за порог, процокать шпильками по коридору и уйти, не оставляя за собой следов. Это оказалось труднее, в тысячу раз труднее, чем она могла себе представить. Это было как оставить часть себя, похоронить её заживо, бросить собственного ребёнка… А ведь Эмма Свон отчасти и была её взращённым чадом. Она в какой-то степени была её ученицей, хотя в итоге вышло так, что Реджина научилась у неё большему, чем смогла научить. В любом случае, эта девочка, небесный непорочный ангел без крыльев, была единственной за всю её жизнь, кто пробрался за колючую проволоку её мерзкого характера. Она была единственной, кто с первого взгляда запал в душу, отпечатался в глазах, забился в подкорку. Да, уйти было тяжелее, чем она думала. Будто вопреки своему разуму, гордости, здравому смыслу, она рванула обратно к кровати, опускаясь коленями на подушку рядом с белокурыми локонами. Наклонилась, сдерживая слёзы, и, едва дыша, прикоснулась губами к белоснежной коже. Эмма даже не вздрогнула, вероятно, крепко спала. Горячие губы будто сошли с ума: ей не хотелось будить Свон, но она потерялась сама в себе. Просто целовала её спину, двигаясь поцелуями ниже, нежнее, ласковее. К концу её пути, когда она отстранилась, всю спину Эммы покрывали отпечатки её губ — тёмно-лиловая помада оставила след на фарфоровой коже, не сумев проникнуть глубже, в самую суть. Самый яркий след, расплываясь, алел на лопатке. Реджина затуманенным от слёз взором обвела маленькую комнатку общежития взглядом. Четыре стены и железная спинка кровати — это было то самое место, где она была абсолютно и безоговорочно счастлива. Вопреки её ожиданиям, крепкая мужская фигура стояла возле старинного здания без пяти девять. Реджина даже изогнула бровь от удивления: она не ждала, что муж явится в суд вовремя. Робин стоял на ступенях здания суда, слегка покачиваясь с носков на пятки. Выглядел хорошо, даже слишком хорошо; идеально выглаженный костюм-тройка стального оттенка шикарно обтягивал его мощные плечи, и Реджина с какой-то увлечённостью подумала о том, что они прекрасно сочетались сегодняшним утром: она тоже была в сером. Когда она вышла из машины и подошла ближе, то заметила, что спокойствие пока ещё мужа было напускным: сквозь ткань его брюк можно было безошибочно разглядеть, как он сжимал в карманах кулаки. — Пошли? — без приветствия спросила она, встав с ним на одну ступеньку. — Пошли, — кивнул он. Коридоры старинного здания играли с ними злую шутку: пришлось трижды повернуть в разных направлениях, чтобы достигнуть нужного кабинета. Между делом завязался разговор. — Как твоя работа? — ровно спросила Миллс, избегая неловкости: молчание с Локсли было слишком напряжённым, чтобы можно было спокойно его игнорировать. Мужчина, шагающий за её плечом, громко вздохнул: — Всё в порядке. Флорида ждёт моих свершений, — обронил он, в прочем, Реджина не услышала в его голосе привычной гордости; в этот раз тон его голоса был скорее саркастичным, чем хвастливым. — Улетаю сегодня вечерним рейсом, — зачем-то уточнил он. Реджине до ужаса хотелось выдохнуть: «скатертью дорожка», но она отчего-то сдержалась. К тому же, они уже подошли к нужному кабинету, и обострять и так непростую ситуацию она не хотела. Сухощавая женщина с туго стянутой ракушкой на затылке долго и муторно объясняла суть договоров о разделе имущества, их права, оплату квоты… Реджина не слушала, отвлечённо глядя в окно; Робин участвовала в разговоре. Его низкий баритон то и дело перемежался с высоким голосом служащей, и вата в ушах Миллс подступила незаметно. Она и сама не заметила, как снова, в очередной раз за это утро, опустила ладонь на живот. Её талия всё ещё была тонкой, осиной, но явно ненадолго — скоро ситуация изменится. Против воли перед глазами всплыл образ маленькой белокурой девочки, стоящей босыми ножками на пыльной дороге. Волосы спутаны, коленки сбиты… Зато глаза горят. Эти невыносимые глаза цвета утреннего неба, настолько голубые, будто в них действительно можно было нырнуть. Чистейшее озеро, мягкая вода — Эмма была такой же. Нежной, чистой, невинной. Белой, пушистой, ласковой… Отчего-то Реджине отчаянно хотелось, чтобы ребёнок, растущий в ней, оказался подобным той босоногой девчонке. Такой же внимательный, любвеобильный, доверчивый, радостный, серьёзный… Её новый малыш. Эта мысль, вдруг проскочившая в сознании, больно ударила по нервным клеткам. Как она могла?.. Что она делает?.. Как быть?.. Реджина оторопело уставилась на лист бумаги, что оказался на столе под её рукой. Обернулась на Робина — муж протягивал ей ручку, слегка нахмурившись её летающему состоянию. Мадам осторожно вытащила чёрное перо из его пальцев, слегка склонилась над столом. На белом листе бумаги зияли скупые чёрные буквы и синяя печать. Внизу, скраю, уже пестрела размашистая подпись Локсли, и Реджина опустила ручку там, где должна была оставить пять букв своей фамилии. Это было неправильно. Всё это. Холодный пот, будто прорезавшись сквозь оборону её самоконтроля, медленно остывал на лопатках, пока чёрное перо под её рукой оставляло огромную кляксу на белом листе бумаги. Она простояла довольно долго, согнувшись над столом. Реджина поняла это, как только, разогнувшись, спина отчаянно заболела, сводя судорогой мышцы. Обернулась, тут же уперевшись в непонимающий взгляд Робина, полный терпеливого ожидания. — Не могу, — почти проскулила она, закусив губу. — Не могу… Бросила ручку, и та, громко лязгнув металлом об стол, скатилась на пол. Высокие каблуки её туфель застучали по паркету, и брюнетка, хлопнув дверью, выбежала наружу. Спасительный утренний воздух, ещё не успевший нагреться летним солнцем, долгожданного облегчения не принёс. Страшно хотелось закурить, но она держалась. Здоровье ребёнка было дороже. Если быть честной хотя бы с собой, это было дороже всего. Реджина рвано вздохнула, опираясь поясницей на железное ограждение парковки рядом со своим авто. Честность — вот, что сейчас было важно. Её жизнь рушилась. Переиначивалась в один день, выбрасывая новые фортели каждую минуту, а она ничего не могла с этим поделать. Как же так?.. Она ведь взрослая мудрая женщина. Она ведь Мадам, в конце-то концов!.. Как она могла просто стоять в стороне, пока судьба беспощадно выкидывала её в новый мир? Как она могла согласиться, смириться с этим? Вопреки моральным убеждениям, она мирилась. И соглашалась тоже. Будто боялась, что неожиданное чудо в виде её беременности заберут, отнимут, как подарок, которого она недостойна своим поведением. Как будто вселенная и вправду была одушевлена: если Реджина Миллс не делает всё так, как надо, то и привилегий она недостойна. Гнилая. Боже, какая же она гнилая. Оставалось только догадываться, сколь ужасно могла себя чувствовать Эмма после вчерашней ночи. Глупо было предполагать, что она не увидела, не заметила… Если она была неопытна по части чтения людей, то сердцем она чувствовала очень хорошо — Миллс всегда это знала. Свон осязала её, слышала настроение, словно мысли. Конечно, она поняла, что произошло что-то не то. Возможно, она даже чувствовала, как рвутся последние искры связи между ними… Неизвестно. Понятно лишь одно: Реджина самолично рушила всё, до чего дотягивалась. Ломала каждую игрушку, что попадала в её руки, словно непослушный ребёнок. Ей бы поучиться бережности, но как же… Она бросала её. Забывала как будто, что любит, убеждала себя, что Эмма не должна узнать, не должна почувствовать… Это действительно её сломает. Предательство. Настолько подлое, потому что возникло от той, которой она доверяет всем сердцем. Миллс одной рукой вколачивала в её спину нож по самую рукоять, в то время как другой рукой одновременно обнимала. И умоляла, просила сказать «люблю», прекрасно зная, что это эгоистично, неправильно, подло… Что поделать: она прощалась так, как умела. И сейчас, отказываясь подписывать документы на развод, она чётко понимала лишь одно: из этой ямы, кабалы вранья и лжи, ей не выбраться никогда. Она увязла там, внутри, окопалась, вросла корнями. И единственное, что она могла сделать, это хотя бы не тянуть никого за собой. Не поливать Эмму этой грязью, не давать ей возможности лицезреть её падение, не убеждать в том, какие лживые существа живут вокруг неё… Да, она прощалась. Она делала так, как будет лучше для неё. — Реджина! — всклокоченный, запыхавшийся Робин остановился рядом с ней. — Что случилось?.. Ты… Ты… Его глаза были настолько огромными, что Миллс даже хотелось рассмеяться. За почти одиннадцать лет, прожитых вместе, она видела своего мужа и кричащим, и безумным, и побитым… Испуганным. Теперь она видела его ещё и испуганным. — Понимаю, что нарушила все твои планы, — отозвалась она, и сама удивилась тому, насколько ровным был её голос. Вероятно, она настолько была не в себе, за границами понимания своей жизни, что даже переживать не могла. — Извини. Я просто не хочу, чтобы у нас всё закончилось на лжи. Хотя бы в этот раз. Робин, стоя напротив неё, лишь хлопал глазами: он явно не понимал, о чём она говорит. — Ты передумала разводиться?.. — со слабой надеждой во взгляде попытался угадать он. Его рука потянулась к её локтю, и Миллс предусмотрительно сделала шаг назад, упираясь в лакированный бок своей машины. — Я просто хочу, чтобы ты знал кое-что, — объяснила она. — Ты должен знать. По-другому я просто не могу, это неправильно как по отношению к тебе, так и по отношению к… — она проглотила следующее слово, не сумев вслух выпалить слово «ребёнок». — Я беременна. Срок пять недель. Локсли, казалось, оглушили небесной молнией. Он стоял возле её машины, как вкопанный, с широко раскрытым ртом от удивления, не изменив своего положения, даже когда она села в машину и выехала с парковки. — Ты шутишь что ли? — удивлённо спросил Роберт, когда она неспешной походкой прошла в его кабинет. — Начало концерта через полчаса, там уже народ собирается, а ты в таком виде! — он обвиняюще ткнул пальцем в её серое платье. Миллс лишь меланхолично дёрнула плечом и, не дожидаясь приглашения, села в кресло для посетителей. Последние семь часов она провела здесь, в цирке. Бродила по коридорам, собирая кончиками пальцев известь со стен, и подолгу сидела в местах своей юности. Отыскивала старые примочки, больше часа провела в вольере, не переодеваясь в рабочую одежду. Просто сидела на лавочке прямо напротив клетки и смотрела на своих мальчиков. Смотрела, смотрела, смотрела… Тигры, будто понимая, безмолвно поддерживали: тёрлись меховыми спинами о прутья клетки, изредка порыкивая в её сторону. Ластились, словно игривые котята. — Реджина, я не шучу! — между тем бушевал Голд. — Ноги в руки и живо в гримерку! Чтобы через десять минут ты была одета, и я даже слышать ничего не хочу! — директор, очевидно, и сам неслабо волновался перед закрытием сезона — шутка ли, сегодня в зале сидела элита журналисткой богемы. — Бумагу. Ручку, — отрывисто произнесла Миллс, по-королевски складывая локти на подлокотниках кресла. Чуть позже, минут через пять, когда Роберт сидел в кресле напротив и внимательно изучал исписанный ею листок, его лицо медленно бледнело. С него сходила вся краска, и, когда он поднял на неё глаза, внутри зрачка сквозила непрерывная боль. — Это что?.. — тихо спросил он, не веря. — Я буду тебе объяснять, как маленькому мальчику? — изогнула бровь Миллс, подперев рукой подбородок. — Я… Я просто… — босс, похоже, почти терял сознание. — Я не понимаю, что… — Я беременна, — второй раз за сегодняшний день ровно выдохнула Миллс. Реакция была незабываемой. Роберт не вскочил с места, чтобы обнять её или поздравить, не рассмеялся, принимая её слова за шутку… Он просто неотрывно смотрел в её глаза, и Реджина чувствовала, как понимание её непростой ситуации медленно захватывает весь его мозг. Суровая Мадам даже не была удивлена: Роберт был не тем человеком, который мог бы так предсказуемо отреагировать на данную новость. Он смотрел глубже, в корень, не обращая внимания на круги на поверхности. Прошло не меньше пары минут прежде, чем он снова заговорил: — И ты… Не думала о том, чтобы взять декрет? — железным тоном спросил он. В прочем, не составляло труда догадаться, что внутри него всё дрожало. —Ты же можешь вернуться… — Нет, не могу, — тихо, но твёрдо, ответила Миллс. — Тигры — не те животные, которые могут быть связаны с ребенком хотя бы косвенно. Это слишком опасно; неоправданный риск. — И… — Роберт вдруг пронзил её внимательным взглядом, пытаясь докопаться до истины: — И ты вот так бросишь всё, чем занималась всю свою жизнь?.. Просто возьмёшь и отрежешь? Реджина Миллс, та самая, что родилась сегодня утром, не думала ни секунды: — Я отрежу что угодно ради этого… И пройдоха Голд, прочитав между строк, обомлел от шока, раскрыв рот: — Ты что, ты… Ты уходишь… Совсем? Я имею ввиду, ты бросаешь не только цирк, ты бросаешь… Её? — …и кого угодно.