В окружении

Все чаще я ловлю себя на том, что слежу за Зверьком. Не наблюдаю, а именно слежу за ним. При любом случае я стараюсь коснуться его. Я буквально дышу им. Я не понимаю, что со мной. Не могу смотреть ни на кого, кроме него… Несколько раз я заходил в красный дом. Некоторые омеги поселения не хотели создавать семью с альфами… Вернее, не хотели одного альфу, именно они и оказались в таких домах. Я там нечастый гость, заходил пару раз в месяц лет с семнадцати, но и за то время у меня появился фаворит. Открытый и отзывчивый омежка по имени Кен. Но, даже вбивая его податливое тельце в кровать, я не чувствовал толком удовольствия. Но, когда в один день перед моими глазами появилось лицо Тсунаеши, все мои мысли заволокла дымка, и кончил я с его именем на губах. С момента, как мы узнали о его… хм, положении, прошло два месяца. Его живот за то время сильно вырос. На тридцать пятой неделе Тсунаеши уже тяжело вставал. Он тщательно скрывал это, но мы с Мукуро заметили, что с каждым днем ходить ему становилось больнее и тяжелее, часто его пошатывало или слегка заносило в сторону. И, в конце-концов, мы не выдержали, уложили его в кровать и запретили работать, да и вставать по пустякам. Зверек сильно осунулся, но его живот продолжал расти. Было впечатление, что его тело — это кожа, кости и огромный вздутый живот, исчерченный множеством вен и растяжек. Также, на белой натянутой коже стали то там, то тут возникать яркие пятна синяков. Все-таки такое юное тело было не готово для вынашивания. Как ни странно, но я почти каждую минуту сижу с ним. Не знаю, почему, просто чувствую потребность в этом. Я просто не могу уйти надолго. Мне кажется, что я предам его, если уйду… Тсуна рассказывал про свою жизнь в Вонголе. Он рассказал о взрывном омеге, Хаято Гокудере, его лучшем друге и верном приближенном, которые обязательно должны быть у членов его семьи. Рассказал о милой спокойной девушке Киоко и ее странном «Экстремальном» брате Реохее Сасагава. Иногда я не сдерживался и смеялся в голос. Уж очень милые мордашки кривил заяц, да и его истории были нисколько не скучны. С грустью он рассказывал о своем приемном отце Емицу. Тот редко присматривал за сыновьями, но при любом удобном случае не брезговал их использовать. Несмотря на то, что он был не родным отцом, все же он был дядюшкой братьев, а так же имел влияние на их отца, которого они, к слову, никогда не видели. Вонгола Емицу был еще тем жуком. И с нежностью и трепетом он рассказал о старшем брате — омеге Джотто. Тсунаеши расписал его, как святого. Как я понял по рассказу омеги, воспитывал его именно брат, «отец» же лишь интересовался в успешной партии для детей. И не в той, которая будет любить и нежить омег, а той, которая принесет Вонголе славу и деньги. После рассказ перешел на котов Варии. Тсуна долго говорил о грозном, но добром альфе брата — Реборне. О том, как они, только став парой, пытались это скрыть. А потом Реборн сам пришел, чтобы познакомится и взять благословение именно у Тсунаеши, а не Емицу. Тсунаеши долго смеялся, когда рассказывал о том, сколько сладостей тогда принес «дядюшка Реборн». Потом Тсуна перешел к самому неприятному, к Занзасу. Просто в один день прервал молчание, начиная тихо говорить о красноглазом альфе. Рассказал немного. Лишь то, как тот обходился с другими и с ним самим. Я не понимал этого двуличного человека и все больше ненавидел существо, росшее в омеге. Я замечал, какой нежностью пропитывается мое сердце при взгляде на улыбающегося омегу. Я действительно хотел находиться с ним рядом. И смотря на то, как он увядает, мне становилось больно. Это чадо выпивало из омеги все соки. Оно быстро и стремительно убивало его, развиваясь за счет этого. Тогда я четко ощутил ненависть. Именно ненависть. Не неприязнь или ярость, как было раньше, а четкую ненависть. Я никогда не думал, что могу испытывать такие чувства. Но ненавидел ли я именно ребенка? Все изменил один случай. *** Я, в очередной раз постучавшись, зашел в комнату омеги. Он, как всегда, искренне и открыто улыбнулся и поздоровался со мной. Я сел на небольшое кресло, стоящее рядом с кроватью, и мы вновь говорили о мелочах. И тут вдруг послышалась неожиданная просьба со стороны зайки: — Хибари-сан, спойте, пожалуйста, — сказал он, смотря сквозь меня. — Что? — я удивленно уставился на омегу. Это было правда неожиданно. Обычно Тсунаеши всегда избегал просьб или вопросов, он всегда боялся показаться невежей или нахалом, каковым, естественно, не являлся. — А?! Я это в слух сказал? Простите! Забудьте, пожалуйста! — смущенно вскрикнул он и понуро опустил голову. Его ушки трогательно дрожали, а глаза неуверенно поднимались на меня и тут же опускались обратно. На моих губах чуть не расползалась улыбка. Ну, и как отказать этой моське? Скажите смогли бы вы отказать ангелу? Вот и я не смог. — Ладно, — вздохнул я. Тсуна удивленно глянул на меня. А я, слегка улыбнувшись, поднял взгляд к потолку и запел. Никогда не делал это для кого-то, да что уж там, и для себя я это делал не очень часто. Я напевал обычную мелодию детской колыбельной, которую поет любая мама поселения своему ребенку. Спокойная, тихая мелодия наполняла комнату. Я перевел взгляд на омегу. Он довольно жмурился, слегка покачивая головой и гладя живот. Его лицо было таким умиротворенным. Насладившись этой картиной, я вновь поднял взгляд наверх. Но не прошло и двух минут, как я прекратил. Неожиданно, во время песни, Тсуна охнул и сильнее прижал руки к животу, его уши встали торчком, а лицо удивленно вытянулось. — Что случилось? — взволновано спросил я. Тсуна перевел взгляд на меня и улыбнулся. — Ему нравится твой голос! — воскликнул он. — Вот! Он схватил мою руку и приложил ладонь к своему животу. Несколько секунд я просидел изумленно таращась на омегу, но тут мою руку что-то толкнуло. Сначала я хотел отдернуть руку от неожиданности, но хватка омеги оказалась на удивление крепка. Я просто не смог вырваться. Я успокоился, зачарованно глядя на руку, в которую то и дело что-то билось. Я не заметил, даже того как прижался ухом к округлому животу и стал вслушиваться в ритмичное биение двух сердец. Более громкое биение сердца Тсуны и потише — ребенка. Пару раз меня пнули куда-то в щеку и пару раз попали в подбородок. На моих губах расползалась мечтательная улыбка. Как это волшебно и чудесно, чувствовать еще не родившуюся жизнь, растущую внутри твоего омеги. — Ку-фу-фу, — вывел меня из грез такой знакомый голос.— Какая милая картина. Я отлип от живота и грозно глянул на альфу, который тут же удалился со словами: «Ладно-ладно, больше не мешаю!». Он закрыл дверь, и в этот момент Рокудо был как никогда похож на лиса. И почему он волком родился? Только сейчас до меня стало доходить, что я только что делал и о чем думал. «Ками, что же я творю?! — подумалось мне. — Я действительно только что думал об этом, как о самом чудесном явлении? Я действительно назвал ЭТО ребенком? Тем более я воспринял ЭТО как СВОЕГО ребенка?!» Но все мои негативные размышления растворились, когда я увидел смущенное, но такое счастливо-мечтательное личико омеги. Я даже растерялся от такой картины. Сейчас этот парень выглядел настолько мило и красиво, что все остальное показалась неважным и второстепенным. — Простите, Хибари-сан. Я правда не знаю, что на меня нашло! — пропищал Зверек, его ушки плотно прижались к голове в смущении. — Простите! — Не волнуйся, Зверек, все в порядке, — улыбнулся я и потрепал омегу по непослушным волосам. — Ты не сделал ничего, за что можешь стыдится. — Угу, спасибо. Вы очень добрый, Хибари-сан, — улыбнулся омега. Я вновь посмотрел на большой выпирающий живот. Вспомнились слова, которые сказали однажды Мукуро и Тсунаеши: « Это ведь не в чем не повинная маленькая жизнь! », «Кто бы ни был отец, ребенок не виноват». А ведь и правда, почему я ненавидел еще не рожденное существо? Из-за того, что он от насилия? Из-за того что причиняет боль Тсунаеши? Или просто из-за собственной ревности? — Можно? — спросил я, кивнув на живот. Тсуна залился краской, но кивнул. Я аккуратно приложился к животу омеги. Ритмичный стук маленького сердечка успокаивал и заставлял улыбаться, а прибавившиеся поглаживания по волосам придавали какой-то теплоты. Ушел я от Зверька только в десять. Тсунаеши тепло улыбнулся и, дав указ хорошо отдохнуть, свернулся под одеялом на кровати. Выйдя из дома, я обошел территорию и приструнил пару бушующих альф, после чего пришел домой и лег. Уже засыпая я понял, что попал. Причем по-крупному. И, чтобы быть с омегой, я должен принять и его ребенка. По-другому никак. *Песня которую напевал Хибари Тсуне: Javier Navarrete — Long, Long Time Ago